cantpretend

Обниматься с Юнги - это обнимать цветочный сад, никак иначе. От него всегда пахнет васильками, шиповником и фруктовым чаем. А это сразу попадание прямо Чонгуку под рёбра - и детство, и бабушкина кухня, и то, как пахнет рассвет, когда ещё птицы поют. И, вместе с тем, тишина полная. Слышно даже, как где-то закипает чайник. И остывает чай , с шиповником в кружке. Может, Чонгуку кажется. Это у него звенит в ушах - от волнения, близости с прекрасны и весны. Всё, что дорого Чонгуку, всё, что он годами ценил больше всего - всё собирается в одном месте и в одно время. Обниматься хочется так сильно, что он пробует - живём лишь однажды - и ластится, льнёт прямо к острому плечу Юнги. Острое, но всё равно приятно, что старший, хоть и замирает, но не отталкивает. Потом даже наоборот, ближе, теплее. И руку в чужие мягкие волосы. Мягко. Цветочный сад, остывший чай и рассвет. Они идут на площадь. Там набережная и чайки;в голове красочные картинки - просыпаться под чаек, и чужие острые плечи рядом, бесконечное утро и бесконечная малиновая заря. Юнги видит в глазах напротив мечту, и эта мечта - это он сам, с недавних пор Чонгук меняет сны на долгие прогулки, а чаек - на звенящую тишину. Город ещё спит. Всё так, как Юнги нравится. Пустынное, и холодное, и потому родное. Они садятся и делят на двоих уже холодную брускетту и ледяной брусничный лимонад. Занимается рассвет. Заря красивая. Юнги тоже, Чонгуку он нравится даже больше зари, больше пения птиц и больше чаек. Под утро он - снова мечта, а Чонгук всё равно не отдаляется, не отодвигается, берёт Юнги под руку, когда они поворачивают назад. Так ещё удобнее, ещё теплее. Тишина фруктовая. Тянется, и искрится, и электризуется. Чонгуку очень хочется приблизиться к мечте на шаг, на метр, и существовать с ней в одном пространстве их города, и на рассвете вместо солнца всегда смотреть на их сцепленные ладони. Восход солнца впервые кажется Чонгуку красивее заката, и впервые лучше.