cantpretend

По утрам в Париже очень холодно, очень солнечно. От Тэхёна пахнет розами и домом, Юнги касается чужих мягких румяных щёк. Когда тот прикрывает глаза и доверительно тянется ближе, сердце Юнги привычно предательски сжимается, привычно падает у чужим ногам, привычно для Тэхена разбивается. Сердце громыхает, будто гроза, и в груди Юнги уже тогда грохочет любовь. С самого начала. Тэхён улыбается ласково. Будто ему не странно быть так близко, доверять, всегда тянуться навстречу автоматически. Так, будто его сердца не коснулась непогода, но по его розовым щекам Юнги видит и знает наверняка, что тому тоже тяжело дышать. Оба боятся бури, и грохота сердец, но Юнги всё равно не отпускает чужой ладони. Город утопает в персиковом в это время года; в солнечном персиковом, и Тэхён смакует признания в любви на языке. Красиво, цветочно, персиково — весь мир сужается до чужих глаз. У Юнги эти признания всегда не вовремя, Тэхен не знает, куда себя девать. Его пригвождает к месту, и сердце стучит в горле. Оно всегда так — и в висках, и в груди грохочет, когда слышит от Юнги о любви. В темноте тихих улиц от Тэхёна пахнет ванилью. От сладости першит в горле, но Юнги все нравится. Юнги зовёт его на чай со смородиной, зовёт и знает, что после, когда стемнеет, а Тэхён будет кусать губы и опускать глаза, уверенный, что остаться он не может, в тесном коридоре, где лампы почти все перегоревшие и света так мало, Юнги потянется, чтобы поцеловать его в первый раз. Чтобы разбудить бурю. Восходящее солнце путается в челке Юнги, в Тэхёне — летнее рассветы, на балконе хёна пахнет весной, рассветом и зеленым чаем. Здесь хорошо. Круассаны тёплые и вкусные, они берут с собой и едят на лестницах перед архитектурными сооружениями, от которых у кого-то все время захватывает дух. У Тэхёна хриплый медовый французский (спасибо курсам в университете), он тускло улыбается Юнги длинными холодными ночами. На французском Тэхён поет песни, не говорит, иногда вместо весны от него пахнет лавандой и молоком. С бури начинается новая жизнь. Тэхён покупает булочки с клубничным джемом, приходит до девяти вечера. Иногда он даже остаётся, ведь засыпать у Юнги под боком хорошо, можно его обнимать, можно быть близко очень, и тогда у них один дом на двоих. Тому так нравятся тёплые ладони в его собственных, показы фильмов в парках, нравится возвращаться в съёмную маленькую квартиру. Теперь он любит свой холодный Париж. Любит чужой голос и даже то, как теряются любимые браслеты, мнутся в рюкзаке открытки, развязываются от быстрой ходьбы шнурки. В темноте он перевирает Тэхёну все сказки на Свете и не отпускает его руки. Пахнет клубничным джемом, когда Тэхён губами мажет по щеке Юнги. Ещё немного холодным Парижем — и любовью, которую Юнги так неосторожно оставляет у Тэхёнового сердца, снова и снова. По дороге они всегда покупают зефир, белый и розовый, и макаруны. Юнги, правда, очень редко думает о поцелуях, но от Тэхёна пахнет зефиром и розами, и вместе с Парижем в нём остался и свет прошлого дома, так что Юнги берёт чужие руки в свои, и отныне думает о поцелуях куда чаще. У Тэхёна раскаты грома, и гроза всё собирается начаться, но почему-то не начинается. Только грохот, и даже дождя нет. Когда он говорит «я тебя тоже» в маленькой квартире со светом торшера, у Юнги тоже гроза в сердце. А за окном, кажется, самый тёплый день в году. Рассвет малиновый. Или, наверное, всё-таки зефирный, молоко с клубникой, белое с розовым, и чужие румяные щёки. Париж в это время суток пахнет, как любовь, и как гроза, которая начинается в двух сердцах одновременно — и на это время их сближает.