Ведь нет защитников тебе

Он видит тёмное существо, сплошь покрытое грязью и кровью. Оно стоит в стылой воде обледеневших коричневых топей и дышит так, как будто жить ему осталось совсем немного. Его глаза мерцают, как неисправные фонари, пытаясь высечь искру из полумёртвого человеческого тела. И высекают. Нестерпимо синий неон оплетает фигуру, напружинившуюся для последнего прыжка. Существо поднимает голову вверх, и в его взгляде нет ничего, кроме решительной ярости и ядовитой злобы. Неон взрывается движением. Брызжет кровь, и разлетается в стороны потревоженная болотная жижа. Существо придёт взыскивать долги. Оно придёт четвертовать и резать головы, калечить и мучить. Кого? Он вздрагивает всем телом, будто от острой мышечной боли, и просыпается. Резко садится в тесном полумраке хижины и встречается головой с возмутительно низкой бамбуковой перекладиной. Он бормочет ругательства, кривясь и оглядываясь. Но раздражение быстро сменяется неприятным недоумением: он не узнаёт это место. Ни жёсткую циновку, на которой дёргался в лихорадочном пробуждении, ни подвешенные к угрожающе низкому потолку травы. Даже прямые лучи солнца, бьющие сквозь прогалызины в хилых стенах и рассыпающиеся белёсыми пятнами, совершенно незнакомы. И как бы ни ныло насекомым зудом аккурат между ушными перепонками, надо выползать наружу. Он сейчас сдохнет от духоты и приторного послевкусия долгого сна. И снилась ведь всякая дрянь... Что-то смутное о мертвецах, тонущих в болотах мира Девы-Смерти. Самое лучшее дополнение к саднящему лбу. За ветхой дверцей, провернувшейся на кольцах гибкой лозы - тропическая преисподняя. Жара обрушивается сплошным потоком, в бешенстве ударяет по плечам и макушке, по каждой освещённой частичке тела, не упустив и хвост. Каждая деталь окружающего пространства расплывается в нестерпимой яркости. Он прикрывает глаза ладонью. Из белого сияния, сузившего его зрачки до толщины волоска, постепенно выступают контуры массивной каменной стелы. Высокий, сужающийся кверху светло-серый валун, точно клык гиганта, замерший среди сплошной стены высокой травы. В тридцати прыжках от него ядовито-лазурным зеркалом сверкает озеро, обрамлённое волнистой короной бамбука. Вдохнув влажный воздух, он спускается по узкой змее тропы к одиноко торчащему ориентиру. - В новый день, - слышит ещё до того, как выходит на расчищенную площадку перед клыком. Автоматически останавливается, но голос не кажется враждебным. Скорее, наоборот, дружелюбным, словно говорящий хорошо его знает. Вот только он впервые его слышит. Полукруг поляны. У подножия стелы - плоский камень, испачканный сажей и прогоревшими чёрными остатками. Перед ним на ветхой циновке сидит кахири и собирает в стопку изрисованные листы бумаги размером с ладонь. Это она услышала присутствие и поприветствовала. Узкая вытянутая челюсть, ровная дуга лба, голый хвост, кисти и носки на ногах лишены остальной коричнево-серой шерсти. Определённо какой-то из видов грызунов. Мех вокруг носа седой, как выбеленная временем кость, а ещё более основательно посеребрённая грива пострижена коротко, до толщины основного меха. Судя по нему, кахири немало лет, но сухопарая, прямая фигура сбивает с толку. Киль, поддерживаемый мышцами, выступает, как у молодых, талия перетянута выцветшей крестьянской юбой - пришитому к поясу полотну, короткому спереди. Сандалии из соломы охватывают розоватые носки, тесёмки оплетают длинную ступню и завязываются на щиколотке. Стопка споро собрана. Кахири поднимает взгляд. Слишком разумный для обычной неграмотной крестьянки. Слишком волевой для мирной и образованной аристократки. Слишком приветливый (и, опять же – разумный) для военной, как бы её осанка ни намекала на боевое прошлое. И она смотрит на него, как на старого знакомого, в уголках рта теплится непроизвольная сдержанная улыбка. Но это же их первая встреча, не так ли? - Я - Бестла. Бестла вида крыс, но не из племени крыс, из рода, который скоро перестанет существовать. Как и всё остальное. Никаких вежливых «адари» не надо, не добавляй. Зуд под черепом усиливается. Он в сомнении напрягает память - видел ли он Бестлу где-нибудь раньше? Мысль с размаху ударяется в какой-то плотный блок, точно толстый жук в бельмо оконной плёнки. Так, ладно, если туда не пройти, то может… Он судорожно обшаривает своё сознание и не обнаруживает ничего, кроме увиденного сегодня с момента пробуждения. Ни имени. Ни возраста. Ни единой зацепки, опоры или точки отсчёта. Сплошной белый шум, как бы он ни напрягался и ни щипал виски. Всё сгинуло, пропало, как приснившийся недавно безымянный кошмар. Единственное, что остаётся материальным доказательством, – это тело. Ладони покрыты мозолями, когти неухоженные, с въевшимися в мелкую алую чешую частичками земли. Он явно занимается физическим трудом, вкалывает на поле. Будь на нём одежда и какие-то личные вещи, можно было бы сказать конкретнее. Оглаживая вытянутый череп с выступающими надбровными дугами, тянущимися к затылку, он устанавливает свою расу. Кайлихири, лесной ящер. Никаких рогов и кожаных воротников, только эти два «коралловых рифа». Но… какого он пола? У ящеров почти нет внешних половых признаков, особенно у юных. Он должен это как-то проверить? Засунуть пальцы… туда? О боги, неужели даже такое может исчезнуть из головы?! - Конечно же, не задаёшь вопросов, - горько усмехается Бестла, заметив его метания. – А раньше… задавал сразу. То был первый год. Обратилась в мужском роде. Значит, нет нужды проверять… - Первый год? – переспрашивает в растерянности. Он как муха, запутавшаяся в паутине. – А сколько всего? - Три, Имхе, три. И каждое утро всё по новой, с чистого листа. Для тебя и для меня. Мы живём на этом дальнем острове, вдали от остальных кахири, потому что они воспользуются твоей беспомощностью или будут издеваться. Его имя? Так странно… Внутри ничего не отзывается. Глухо, пусто, вокруг одна тьма мёртвого невылупившегося яйца. Ящер отказывается верить, что это самое утро в разных вариациях повторялось, длилось и длилось, и не могло прекратиться. Разве от этого не сходят с ума окончательно, чтоб больше не осознавать? Но он и его организм продолжает сопротивляться. Вот почему ящер чувствует себя так, словно всё в порядке, - белым песком на берегу без единого следа, бежевым свитком, на котором нет ни единой записи… Предметы… Предметы есть в его голове. Разбросаны, хаотичны, не имеют связей и ассоциаций. Где он видел каждый из них? Где был этот «свиток», где этот «песок»? Он не знает. - Тебе всего тринадцать, - Бестла опять обращается к картам, кладёт пластиково сверкнувшую стопку в передний карман юбы. - Год до совершеннолетия. Как будто что-то тяжёлое наваливается сверху, бесцеремонно и грузно садится на загривок, упирается огромными пятернями в плечи. Ящер медленно и тихо опускается в полосатую траву, разросшуюся по бокам тропки, не чувствуя её коротких и острых шипов: - Что происходит? Почему? - Рассвет – враг твой, - кахири поднимает голову вверх, в исходящее зноем небо, чтобы не смотреть на собеседника. - Каждый раз, наступая, он отбирает у тебя воспоминания, все ощущения, что ты успел собрать за день. - Что мне делать? – шепчет Имхе. Разум замолк, словно решив не чувствовать и не думать ни о чём. Теперь это не имеет смысла. Всё равно это отберут. - Найди немного валежника для костра, сегодня огонь должен гореть всю ночь до утра. Имхе вскидывает на неё удивлённо-разочарованный взгляд. Неужели она потешается над ним? Это вовсе не смешно. Но Бестла не смеётся, она предельно серьёзна. Отчаянное выражение лица кайлихири заставляет её добавить чуть мягче: - Всё, на что мы способны, – это ждать. - Ждать чего? - Чуда, - роняет она просто и обыденно, поднимаясь с подстилки, а на дне её голоса притаились напряжение и тревога. Как ни странно, сказанное не кажется ящеру глупой шуткой. *** Имхе прекращает чувствовать. Тупая боль в груди на время покрывается коркой, запекается глухо, храня огненную сердцевину за семью печатями. Наверное, в глубине атма он до сих пор не может поверить. Он – решето, сквозь которое течет песок воспоминаний. Всё было увиденным впервые и уже необратимо утраченным, обреченным на исчезновение, начиная с момента появления в его жизни. На что ты потратишь свой последний день? А разве в него вообще возможно сделать что-то особенное? Какие развлечения на краю света? Он проверяет вместе с Бестлой рыбу в садке с приманкой, с ней же шерстит окрестный лес в поисках валежника и сухостоя. Согнувшись, пропалывает разбитые за хижиной грядки с расцветшей фиолетовыми звёздочками ирлагаттой. Выискивает квадратные коконы плодожорки на поле с зелёной пшеницей. Растения любят это пекло. Бестле изо дня в день приходится показывать ему, где что расположено в их нехитром хозяйстве, где вторая хижина с инструментами, а где - с припасами, как выглядят съедобные растения, а что сорняки. Предупреждать, что нельзя лопать коконы вредителя голыми руками – обожжёшься… Она не ругалась и не выказывала нетерпения. Ей приходилось смягчаться и жалеть его, и мало у кого хватит сил чувствовать это так долго, не скатившись в обезличенное равнодушие, всякое отсутствие реакции. Имхе бы точно скатился. Руки у неё на редкость крепкие и характер не из робких. Точно не воин? Может, боевой маг (хотя при нём она не колдовала)? Имхе почему-то кажется, что таши традиционно глупы, лишены фантазии или, при наличии её, всё равно не имеют гибкого ума. Они должны выполнять приказы без пререканий. А Бестла… Она знала гораздо больше, чем говорила. В её карих глазах Имхе видел лишь первую полупустую страницу исписанного свитка, а всё остальное оставалось скрытым и недосказанным. Единственно - нетерпение, с каким она периодически щурилась на солнце, медлительно ползущее по морщинистому от облаков небу, показывало, что она очень ждёт вечера. *** Цвета горизонта сменяются подобно настроению капризного ребёнка. Розовый, как мясо чилуки, переходит в зеленоватый, как её перья. Призрачно-фиолетовый становится осязаемо чернильным, и, наконец, плотным чёрным. Жара спадает, порывистый ветер начинает задувать с озера, сбивая оранжевую пыльцу с растений. Светлая глыба стелы заострённо устремляется к высыпавшим звёздам, отлично видимая на фоне ночи, проглотившей всё вокруг. Сушёные травы и коренья с потолка хижины Бестла притаскивает сюда, и зажигает на алтарном камне крошечный, раздражённо плюющийся искрами костер, а слева от него кладёт нож. Резная рукоять сделана из цельной желтоватой кости, лезвие длиной чуть меньше локтя заточено с двух сторон. Охотничий кинжал? Зачем он ей? Здесь нет тушки, которую надо бы разделать. И агрессивных хищников тоже не наблюдается. - Тебе не обязательно присутствовать или бодрствовать, - сообщает крыса, когда он подавляет громкий зевок, растянувшись на лично принесённой соломенной подстилке. – Поспи, если устал. - Нет, я побуду с тобой. Всё нормально. - И вот каждый раз так – боишься засыпать. В итоге на следующий день валяешься почти до полудня, - и снова отворачивается к костру, нащипывая в него свои запасы. - Зачем ты сжигаешь эти травы? Разве веток недостаточно? - Их дым облегчает участь томящихся в мире мёртвых. Паузу заполняет треск скручивающихся в алые спирали цветов и листьев, и дальний шёпот бамбуковых крон. Озеро перестало быть лазурным, заполнилось глубокой влажной тьмой. - У тебя кто-то умер? – наконец подбирает вопрос Имхе. Бестла раньше отвечала охотно, а тут зябко передёргивает плечами: - Друг и бра… - сбивается, останавливается, напряжённо молчит пару секунд. Продолжает уже более ровно: - Это был один кахири, мой друг... Удивительный друг. - Почему он страдает там, а не пребывает в покое? Он преступник? Бестла прекращает отщипывать от своих растений и кормить огонь. Упирается ладонями в алтарь, опускает голову: - Он был прямолинейный, упрямый и умный, но совершил слишком много ошибок. Слишком много непоправимых, разрушительных ошибок… - Тем не менее, ты любила его? - Не в этом плане, у нас разные виды… - поводит она ушами. Медленно, оттягивая момент, вдыхает и выдыхает. - …Когда мы виделись в последний раз, я сказала, что ненавижу его. Имхе поражённо замирает. Стоит ли говорить что-то? Да и что тут скажешь? И дураку ясно, какой виноватой себя она ощущает, и что прошлого не изменить, и не извиниться перед мертвецом… А он приободрять не умеет. Это ведь придётся врать? Порывы воздуха треплют полупрозрачные языки, раскинувшие кольцо желтого света, склоняют их почти горизонтально, превращая в жёлтые ленты, но задуть упорный огонь не получается. - Послушай, Имхе, если бы тебе предложили небытие или мучение, что бы ты выбрал? – глухо произносит Бестла, поднимая голову, вновь дёргает пахучий сухой лист и отправляет в костёрок, на этот раз более резковато и без пиетета. - Вечные мучения? – уточняет застигнутый врасплох ящер. - Как повезёт, - невесело хмыкает крыса. – Любой бы выбрал небытие, а вот он думал иначе. «Пока чувствуешь боль, ты не такой уж и покойник. Значит, есть ещё надежда... Надежда встать и отомстить тому, кто её причинил». «Причинил?» – осеняет кайлихири. - Бестла, а кто это сделал со мной? – с жаром выпаливает он. - Превратил в то, что я есть? Могу ли я ему отомстить? Повернувшаяся адари изумлённо приподнимает бровь. Неужели прежде он никогда не огорошивал её подобным? Это значит, никогда прежде она не откровенничала с ним так? Изумление Бестлы сменяется улыбкой: - Тебе придётся встать в очередь, милый хэми. К тому же, до него не так-то просто добраться… Сам не зная как, своей непосредственностью он отвлёк её от тягостных размышлений. Отличный от обычного невкусного и грубого, сладковатый запах дыма кружит голову. Или он сегодня просто устал, переработал на тропическом солнцепёке? Мерный трепет насекомых, шёпот костра и тишина мерцающих звёзд. Орудия беспощадного умиротворения и сонливости. И он всё-таки задремал. Его будит влага утренних сумерек, оседающая холодной плёнкой на чешуе. Уже начинает светать. Серая спина неспящей Бестлы, существенно уменьшившаяся кучка хвороста и никаких больше трав на алтаре. Все сожжены. Сердце ящера пускается в галоп. Впервые за сутки спокойствие так сильно изменяет ему. Он изо всех сил щипает себя за предплечье: «Чего мне бояться? Кого мне терять? Меня, которого на самом деле нет, никогда не было и не будет? Но, черт возьми, за эти сутки… появилось немножко ящера по имени Имхе. Нет, этот короткий день мне не хотелось бы забывать. Еще немного – он кончится, и продолжения не будет. Совсем скоро умрет моя память, а это всё, что я сейчас. Исчезну. Бесследно. В прохладном воздухе, пронизанном рассветом... А помнить обо мне будет только старая Бестла, да и то. Помнить – о ком?» Его чешуя алая как что? Как огонь, кровь, ягоды, как покрасневшие листья осени? Нет. Как последняя заря. - Тебе страшно? – спрашивает Бестла. Она берёт нож так, чтобы лезвие было обращено вниз. - Да, - признаётся он. - Ничего. Мне тоже. С бледнеющего, болезненного неба исчезают звёзды, контуры предметов становятся всё чётче, какое-то смутное напряжение появляется в окружающем мире. Имхе не успевает спросить, почему Бестла боится тоже и почему её пальцы так крепко стискивают костяную рукоять и дрожат. Больно колет в груди - лесистый, рябой горизонт неотвратимо наполняется багровой силой, и Имхе, замирая от страха, видит, как полоса яростного света переливается через верхушки далёких деревьев, стремительно несясь к нему навстречу. Бестла торжественно и высоко поднимает нож, задирает голову вверх, будто встречаясь взглядом с невидимыми небесными богами. Свет ударяет в стелу, в отвёрнутое лицо крысы, в землю у его ног, а затем… Он вздрагивает всем телом, словно от резкой мышечной боли, и просыпается. Какая-то серая кахири в паре шагов от него поднимает морду к небесам. Нестерпимое солнце отражается в наточенном металле поднятого клинка. На пару тяжких мгновений нож зависает в точке нерешительного равновесия. - Эй! – кричит он так, что оглушает сам себя. Клинок с ускорением опускается, вонзаясь в живот кахири. Стон. Сдавленный вздох. Последними усилиями тот проворачивает во внутренностях, чтобы наверняка. Нет душераздирающих воплей, лишь голый хвост дёргается и корчится, изобличая спазмы боли. Кровь брызгает на алтарь у подножия стелы, шипит о раскалённые остатки костра, быстрыми тёмными каплями покрывает утоптанную землю. Кахири схватывается за край алтаря, медленно оседает вниз и замирает неподвижно, неестественно подогнув ноги и упёршись лбом в камень. Хвост расслабляется толстой безжизненной верёвкой, замерев под пыльной юбой. Ящер немеет от ужаса. Бежать. Бежать отсюда, срочно! Глухой низкий рокот, поднявшийся из самых глубоких недр земли, проникает в его кости, заставляет их вибрировать. Крупная дрожь проходит по земле накатывающими волнами, что охватывают её с каждым мгновением всё сильнее и сильнее. Мелкие камушки подпрыгивают, всё прежде незыблемое качается, трепещет ненастным страдающим морем. Опасно накреняясь, ходит ходуном глыба-клык и неестественно жутко, будто в припадке, двигается окровавленное тело. Рокот становится всё громче, хотя казалось бы – куда ещё? Внизу перекатываются и перетираются между собой массивы и континентальные плиты, хрустят друг другом подземные скалы. Он пытается вскочить на все четыре лапы и убежать, но его подбрасывает и ударяет животом и локтями, выбивая воздух из лёгких. Земля трещит, разрываясь, как крепкое, до предела натянутое полотно. По площадке перед алтарём ползёт трещина, раскрываясь узкой, бездонной чёрной щелью. В неё, накренившись, с гулом проваливается стела, увлекая вместе с собой умершую кахири и её оружие. Боги, сейчас этот провал проглотит и его, точно гигантский ненасытный рот! Пусть даже он ползёт в стороны, но ничего не помешает ему раздаться поперёк. Тряска усиливается, но трещина замирает. Гул и раздирающий уши свист - сплошная стена водного пара ударяет из разлома на недостижимую высоту. И он чувствует, как что-то движется следом, неудержимо и страшно стремится к поверхности. Из-за разорванной кромки показывается чёрная густая жижа. Она лезет наружу уже медленно, как гной выдавливается из полузажившей раны. От смолистой жижи поднимается пар, в нём пляшут пронзительные оранжевые лучи восходящего светила. Тряска резко идёт на убыль, но не успевает он обрадоваться и облегчённо вздохнуть, как чёртова дыра вслед за жижей, фыркая, под напором изрыгает целый фонтан тёмно-красной жидкости, очень смахивающей на кровь и по виду, и по запаху. Но где её возможно столько добыть и откуда ей взяться там, в глубине планеты? И, как итог, течением из провала выносит истерзанное, перемазанное в этом всём тело. И это не та серая кахири. Из провала перестаёт течь. Плоская волна подкатывается к ногам машинально отпрянувшего ящера, пуская вплавь травинки и пыль, затопляя и окрашивая ржавым циновку. Землетрясение заканчивается, и в наступившей, закладывающей уши тишине слышно лишь бульканье у края разлома и шипение выходящего воздуха. Надо, наверное, всё-таки бежать, но глаза никак не могут оторваться от представшей картины, необъяснимой и уродливой. Утренний свет придаёт всему оттенок совершенно нереальный. Хотя и без его помощи феномен более обыденным вряд ли станет… Что это было? Жертвоприношение? Длань неизвестных могущественных божеств, с лёгкостью рассёкшая твердь до самого дна планеты? Тело, скрючившееся на куче изверженного месива и частично увязшее в нём, выкупано в крови и этой странной смоле. Черное и красное. Пугающее. Едва заметное шевеление, грудная клетка чуть приподнимается и опускается. Оно дышит. В здравом уме и не предположить, что можно выжить, учитывая откуда, как, он или она вылезла. Тогда это не кахири, а кое-что похуже. Демоническое существо, морриган, чёрт, удуг-ул, изгнанный за что-то из самого сердца ада. Холм потихоньку дымит и источает железистый привкус в окружающее пространство, но ощущение опасности постепенно отступает, сердцебиение выравнивается и исчезает слабость в конечностях. Логика берёт верх. Всё равно, в общем-то, как кахири попала в такое положение. Расскажет потом, если захочет. Ранена и сама себе помочь явно не способна. Что тут думать? - Эй, адари! Вы там как, живы ещё? Держитесь, я сейчас вас оттуда вытащу, - он старался придать уверенности своему голосу, но после всего этого грохота он прозвучал удручающе жалко. Та наверняка его слышит, но ответить не может. У неё и пошевелиться-то сил нет. Ящер с омерзением вступает в жижу неизвестного происхождения. Вязкая черная субстанция пружинит, а кровавая жидкость хлюпает, пачкая носки ступней, но он упорно вскарабкивается на холмик. Наклонившись, осматривает тело, на котором не наблюдается ни клочка одежды. Он ошибся, полагаясь лишь на общее телосложение - это адар или хэми, а возраст под таким слоем грязи определить трудновато. Судя по форме черепа, почти прямому углу между лбом и переносицей короткой морды, это хищник. Волк? Гиена? Среди них попадаются с совершенно черной шкурой, как у него. Изможденный, как после голодной зимы, в шерсти кое-где зияют проплешины. Проплешины? Он наклоняется ближе, смазывает пальцем часть налипшей жижи, и тут же с испугом отдёргивает руку. Это вовсе не загадочное местное облысение вроде лишая, а открытые раны. Он дотронулся до тёплого, сочащегося, живого мяса. На том боку, что сверху, таких поверхностных ран две – обе размером с небольшую тарелку. Ободранная кожа или даже содранная начисто… И это ещё не всё. Ящер обнаруживает кровоточащий рваный укус на правой щиколотке, выше ступни. И третье повреждение, на которое он до последнего не хотел смотреть… На шее незнакомца - кольцевая полоска шириной с три пальца, местами запекшаяся багряной коркой, блестящая прозрачной сукровицей. Будто кто-то старался по-садистски медленно перерезать ему горло, снимая плоть послойно. Или долго натягивал и крутил, как на домашней скотине, строгий ошейник с частыми и мелкими шипами внутрь. Или же просто взял и снял лоскут меха вместе с кожей. Трудно поверить в то, что кахири жив и ещё не умер от болевого шока или кровопотери. - Боги милосердные… - бормочет ящер, и следом добавляет громче: - Это черная дрянь вязкая и пристала к шерсти, но я попытаюсь вас достать. Наверняка будет больно, вы потерпите. Тут раненый разлепляет тяжёлые веки. Расширенные до огромных кругов зрачки на фоне отступившей ярко-зеленой радужки, обведённой тёмным кольцом. Пару мгновений они бездумно изучают ящера, пару следующих секунд смотрят на то, что за его спиной, потом челюсти с хищными зубами разжимаются, и через них хрипит очень тихо, но разборчиво: - Небо. Укуси меня Гайвар… Глаза закрываются. Неужели он... Нет, вроде продолжает дышать. Значит, просто отключился. Под ладонью кайлихири, положенной на нездорово выступающие рёбра, с болезненным усилием колотится сердце. Так, словно с праведной яростью выбивает у жадного будущего очередные минуты жизни. Ящер просовывает одну руку под плечи незнакомцу, а другую под крестец, неизбежно окунается по локоть в вязкую смолу. Тянет раненого на себя и поднимает, преодолевая вязкое сопротивление. Приваливает его животом себе на грудь. Ноша достаточно увесиста, когтистые кисти и ступни безжизненно болтаются. И откуда в нём столько веса? В чём подвох? А, к чёрту. Он вполне способен отнести гиену к озеру, даже будь тот на десять-пятнадцать лситов тяжелее. Он боится, что странная субстанция не отмоется, что её придётся удалять механически, смешивая с песком и попутно выдирая шерсть. Но, когда он погружает кахири в прозрачную прибрежную воду, грязь тут же расползается по поверхности безобразным чернильным пятном. Если потереть, она легко отстаёт от меха, и к ранам практически не приходится прикасаться. Пальцы ящера грубые, а с тыльной стороны ладони чешуйки гладкие и мягкие, как на остальном теле, и он старается использовать именно их. Всё тело кахири неравномерно усыпано шрамами, точно неухоженное поле - сорняками. Вымокшая шерсть их спрятать не может. Мелкие, тонкие, протяжённые, короткие, широкие, явно обработанные лекарем или же появившиеся из порезов, оставленных на произвол судьбы... Ящер, похолодев, сильно сомневается, что такое количество могло появиться естественным путём во время боёв или драк. А для обычных пыток они слишком… гуманны? Что-то тут не так. Грива, слипшаяся от воды, густая и короткая, длиной всего с пол-ладони. Непропорционально большие, чуть заострённые уши. Неправильные черты лица, хотя сложно конкретно сказать, в чем эта неправильность заключается. Не те черты? Не так состыкованы? Не уделили ему боги ни капельки красоты, пожалели эту капельку-то, жестокие. Зато расщедрились на шрамы. Откуда их столько на молодом лице? Ящер дал бы ему не больше шестнадцати, но он вполне может ошибиться – очень уж тот измождён и худ. В хижине на холме никого не обнаруживается. Несколько мешков и прохудившихся корзин, кособокий, сплетённый из лозы короб с пожитками. Вероятнее всего – это жилище того кахири, что покончил с собой. Он укладывает практически безжизненное тело здоровым боком на соломенную подстилку. Раненый спит. Ящер изучает собственную макушку, чтоб определить принадлежность к конкретному виду ящеров. - Ясно… Лесные. Заводит ещё влажную руку под хвост, осторожно раздвигает сомкнутые края клоаки, чуть отстоящей от ануса, забирается пальцами внутрь. Нащупывает, что нужно, и тотчас убирает руку. - Ага. Мальчик. Придумывает себе новое имя из тех, что просто так приходят на ум. Тео. _______________________________________________________________________ В сутках кахири 30 часов. Год состоит из 15 месяцев, неделя из 6 дней. Дни недели называются порядковыми числительными (первый, второй…). Материк расположен южнее экватора планеты. Прочие определения см. Глоссарий.