Ведь нет защитников тебе

*** Его ударяет спиной о жёсткие бамбуковые рёбра хижины, голова взрывается огненной болью. Перед глазами темнеет, мгновенно глохнут уши. Сердце, ужаленное страхом, сбивается с ритма, пускаясь в галоп, спотыкается. Он стискивает голову, но боль не внешняя. Будто кто-то методично ковыряется зазубренными лезвиями в мозгах, втискивая их поглубже сразу со всех сторон. Подцепляет его разум рыболовными крючками, растягивает и разрывает… Ящер не способен ни пошевелиться, ни закричать. Что-то инородное, точно проглоченный шар железа, застревает в горле и не уходит. Когда из глаз начинают сами собой выдавливаться слёзы, интенсивность этой изощрённой пытки спадает. Боль и шевеление под черепушкой немного утихает, пелена перед взором частично бледнеет. А вот пошевелиться он всё ещё не в состоянии. Видит свои руки, изо всех сил пытается сдвинуть хоть фалангой, но всё безуспешно. В управлении остались одни глазные яблоки и веки. Страшно. Чертовски страшно. Хоть плачь от бессилия и непонимания… А потом он догадывается поднять глаза. И натыкается на ярко-зелёный немигающий взгляд – холодный, настороженный, полупрезрительный, гордый. Пронзительный. Незнакомец смотрит на него в упор, точно душу препарирует. Он как скрипящая, перекрученная верёвка готовой сорваться катапульты. Осадная башня, подъехавшая к самым стенам обречённого города. Что происх…? Зачем ты…? Тео бездумно пытается сложить свои губы в эти слова, забыв о том, что ему не дадут выдавить из себя ни звука. Раненый чуть прикрывает веки и отводит жерла зрачков куда-то в сторону. Кайлихири отпускает внезапно, сразу, без переходов. Боль исчезает, сменяясь едва ли не блаженством. Все чужеродные элементы пропадают, оставив после себя тяжёлый, отвратительный осадок, будто он наглотался студёных речных червей. Контроль над телом возвращается, и только поджилки дрожат самовольно. Гиена не изволит ничего сказать в оправдание, кладёт голову обратно на солому и принимается думать о чём-то своём. - Что ты сделал? Ты меня покалечить пытался? Я бы врезал за такое, но помрёшь сразу, - держится за саднящее горло Тео. – Я тебе не враг, не делай так больше! Было землетрясение, и… - Я знаю, - бритвенно отрезает незнакомец. – Больше и не понадобится. Неудивительно, что его подземный мир выплюнул. С таким-то характером и замашками. На редкость неблагодарный кахири, помогать ему больше не хочется. И нравоучения читать - тоже. Не маленький. Тео был почти уверен, что он и есть-пить у него не попросит, только если через себя переступит. Уже выкатываясь из низенькой хижины подальше от неуравновешенного соседа, ящер с изумлением различает среди прочих выдохов-вдохов гиены вздох облегчения. Как если бы с плеч его упала какая-то несоразмерная тяжесть. *** Ящер, скрепя сердце, всё-таки вытаскивает его под солнце. Тот даже перебирал лапами, помогая, но до самого вечера не проронил ни слова. Пару раз с нескрываемой досадой поглядывал на свою изрезанную неизвестно чем худую щиколотку, понимая, что без посторонней помощи передвигаться не сможет. А остальное время просто смотрел в одну точку где-то в прыжке от себя, с совершенно нечитаемым видом погрузившись в мысли. «Хм, он знает, как оказался тут? - размышляет Тео. – О самоубийстве? А если в курсе, то ему всё равно или нет?» Ящер наверняка догадывается лишь о том, что это за отвратное ощущение, когда безостановочно печёт открытые раны, плоть стягивает застывающая корка, и боль молнией вспарывает глубину тела, стоит лишь неосторожно двинуться. Весь день он к гиене не лезет, рыщет по округе, находит ещё две хижинки: в одной – припасы в подвешенных коробах и погреб, в другой – помимо прочего скарба, какую-никакую тунику и сандалии для себя. Без спешки жарит на костре мелкие рыбьи тушки, обнаруженные в сетчатой ловушке на озере. Понадобится чего – пусть упрямец сам попросит. Когда докоптилась последняя партия, Тео дождался. - Кайлихири, - зовёт гиена практически бесстрастно. – Подойди ко мне, пожалуйста. Это не меня - тебя касается. Ящер, уперев испачканные рыбой руки в боки, замирает на таком расстоянии, чтобы тому не приходилось сильно напрягать голос. На достаточно безопасном расстоянии, показывая тем самым, что он не забыл странного нападения. «Магия это была, что ли?» - Я слушаю. Взгляд кахири уже не настолько недружелюбный и подозрительный, как в начале, но по-прежнему неприятный. - Раз ты меня не прибил до сих пор, стало быть, не придуриваешься. - С чего мне придуриваться? - непроизвольно хмурится Тео. – Да и прибьёшь тебя, как же! - Твоя память пуста, - заявляет тот. Без предупреждения так. Почти труп, а суётся не в своё дело. Бросает в жар: - А тебе какое до этого дело? У всех свои проблемы. Разберись сперва со своими. - Я могу это исправить, - явное предложение помощи гиена выговаривает жёстко, будто ругается. - Мне не улыбается с утра столкнуться с краснокожим увальнем, который ни хрена меня не помнит. Предыдущие сутки всплывут в качестве приятного дополнения. Обманывает? Тео прищуривается, морщит нос, но определить наверняка у него не получается. Но разве есть что терять? И он роняет с деланным безразличием, слизанным у собеседника: - Давай. Это больно? - Нет, - и снова он говорит так, будто ему на всё начихать, а особенно на кайлихири. Тот недоверчиво прищуривается, но выбор невелик… Больно не было. *** - Не спрашивай, кто я. Через несколько дней я всё равно уйду. Через несколько дней? Он либо плохой шутник, либо сильно стукнулся головой, пока вылезал… оттуда. - А имя узнать можно? Тот колеблется. До чего скрытный кахири… - Дей. Неуверенно, тихо, шатко, словно тайну выдаёт или неловкость какую. Так что вряд ли выдуманное… - Имхе. - Я знаю. Начинает раздражать - откуда это он всё знает. Ящер старается не злиться: просто вредный и грубиян, подумаешь, какая невидаль. Всё же этот кахири оказал ему немалую услугу. События вчерашнего дня на самом деле всплыли в памяти – смутные, смазанные, полустёртые, практически лишённые эмоционального окраса. Он будто пытался различить то, что находится на дне пруда, под слоем расцветшей зелёной воды. И кое-что сумел поймать за хвост. Имхе почёсывает почти незаметный чешуйчатый выступ над ушным отверстием: - Есть такая вещь, обыкновенное любопытство называется. Выходит, там под землёй - преисподняя, мир Девы-Смерти? И кто тебя так… замучил? - Я с трудом из себя собственное имя выдавил, - прорезавшиеся в непреклонном голосе нотки мольбы изумляют ящера. – Дай мне хоть немного времени в себя прийти. У меня мысли разбегаются. Ещё вчера я… - Был мёртв? – необдуманно подсказывает он и тут же жалеет о своей опрометчивости. Последующий взгляд Дея действует как ушат воды. - Хуже. Тема закрыта. Имхе затыкается, начинает рассматривать свои исцарапанные ладони, но тишина длится ненадолго. К сожалению, этот колючий кахири – единственная его связь с миром. Бестла в тот вечер впервые рассказала ему об одном своём друге… а потом сделала то, что сделала. Что, если именно он сейчас лежит перед ним, весь израненный непонятно чем? Кахири из преисподней, и при этом, несмотря ни на что, удивительно живой. Логика подсказывает, что так оно и есть, но ящера всё равно гложат сомнения. Это какой-то чёртов бирюк, а не милый друг, с ним беседу-то вести практически невозможно из-за постоянных огрызаний. А вдруг что-то перепуталось и вместо товарища Бестлы из-под земли вылез неизвестно какой убийца? Но Имхе не решается спросить в лоб и прямо сейчас. Не ответит же. Пошлёт. Вместо этого он кивает, намекая на примирение: - Понимаю, нельзя доверять первому встречному, - мимолётно стреляет глазами в гиену, проверяя, успокоился ли тот. Вроде в порядке, снова уставился в пустоту перед собой. Можно попробовать спросить ещё, на не менее интересующую тему: - Ты наверняка в курсе, где здесь ближайшее поселение, город? Я не собираюсь становиться отшельником, так что пойду с тобой. Потом наши дороги разойдутся. - Придумал дело всей жизни? – бледно усмехается тот, отвлекаясь от полного погружения в себя. - Нет. У меня жизни-то как таковой не было. Кто был мертвым, а кто вообще не жил, – Имхе почти торжествующе диагностирует осознание проблемы на равнодушном гиеньем лице. - Вот видишь. Мы похожи, как две рыбы, выброшенные на берег и хлопающие жабрами. Кстати, о рыбе… Есть хочешь? А потом он наблюдает (точнее, отворачивается, но не заметить такое сложновато), как гиена пробует удержать в себе жалкую пару съеденных рыбёшек. Помучившись с полчаса, тот вроде обуздывает организм, и всё остаётся на своих местах. Пока. Слава богам, что кайлихири заранее вынес его из хижины. *** Когда на третий день раненый потихоньку встаёт на ноги, ящер едва дара речи не лишается. Тот хромает, как дважды колченогая тарка, ступает медленно и осторожно, глядя на землю, но всё равно… впечатляет. В первую очередь – бессмысленностью. - Зачем? – осведомляется Имхе, скрещивая руки на груди и наблюдая за его стараниями. - Чтобы срослось так, как мне надо. Ненавижу валяться, как ирлагатта на грядке. Приходи – ешь, называется. Грива гиены короткая, тем не менее, он периодически встряхивает башкой, точно там целая копна волос. Когда-то была? Привычка? - Как успели все твои раны покрыться коркой настолько быстро? Без всяких мазей. Про лапы я вообще молчу, там непонятно что, - не отстаёт ящер. - Регенерация, - весьма информативно бросает Дей, закончив выписывать круг перед домом и остановившись около Имхе. - Что – регенерация? - Хорошая, давада задери! Имхе морщится. Вдруг Дей замирает, словно вняв доводам страдающего тела, и пространно глядит на открытую покосившуюся дверь хижины. Медленно бормочет себе под нос: - Она… должна была оставить. Да. Определённо. Когда в недрах дома одновременно начинают шевелиться все вещи, перебираемые тучей невидимой копающихся рук, ящер вздрагивает. Испугаться не успевает, потому что чувствует шерстисто-горячий бок гиены, усевшегося рядом, и слова: - Не бойся. Сказанные вполне благожелательно - Имхе ушам своим не верит. Слушая прежде его колючие и отрывистые фразы, он ни за что бы ни поверил, что тот способен на нормальную речь. Однако – факт. Когда по воздуху пролетает лубяной туесок, и прыгает прямо в протянутые руки Дея, ящер хранит примерное хладнокровие. В туеске обнаруживаются стальные или серебряные сережки в виде маленьких колечек, на которых выгравированы узоры, напаяны различные миниатюрные бусины и шипики. Ни одного повторения, на каждом что-то своё, индивидуальное. Когда Дей открывает крышку и видит их, лицо его каменеет. Он принимается доставать одну за другой, раскладывая на ладони. Перебрав все, кроме блеснувшего на дне тонкого острия, он шепчет бесцветно, каким-то неживым голосом, утратившим былой напор и остроту: - Одиннадцать. С ней – двенадцать. Не забыла свою добавить, умная Бестла… и даже иглу… - не улыбка это была, а какая-то остервенело-грустная гримаса, что продержалась секунду и исчезла. Обычно после этого кахири плачут, судорожно давясь слезами. Орут, не помня себя, и требуют справедливости у небес, потрясая им кулаком. Остановившийся же немигающий взгляд гиены, как и прежде бывало, направлен в пустоту перед собой. Только теперь в нём… скорбь? Стянутая тугими оковами, запертая, как в темнице. Он не хочет демонстрировать свои эмоции соседу. Имхе рад, что не задал тот вопрос: кто для тебя Бестла? А не самозванец ли ты? Тот точно напал бы на него снова и устроил бы зубодробительную вечеринку в мозгах. Через какое-то время Дей перестаёт невидяще пялиться в пространство и, не поворачиваясь, протягивает ему иголку. - Посмотри на край моего уха. Любого. Различаешь белые точки? Прокалывай через них и сразу вставляй кольцо. По шесть на каждую сторону. Имхе берёт иглу и спрашивает, почему-то шёпотом: - Как колоть? Я не пробовал никогда. - Приложи к коже и плавно надави. Изнутри приложи что-нибудь, крышку вот эту, например, - поясняет он, наклоняя удобнее голову и закрывая глаза. Когда Имхе отмывал гиену раньше, ему некогда было до оценки того, что ему попадается под руку. А ухо оказывается неожиданно нежным. У всех шерстистых так? Словно бархатом покрытое, но вряд ли в остальных местах мех такой же. И разве можно в такую тонкую часть организма сразу шесть дырок делать? Выдержит ли? В любом случае, ему лучше выполнить то, о чём его просили. Какая-то мысль, как хвостатая белка-летяга промелькивает на краю сознания, пока он держит ухо и иглу. Он успевает её ухватить и пробормотать под нос, чтобы точно не забыть. - «Рыцарь-убийца с бледным лицом, Сколько ты ведал побед? Рыцарь Денницы, я не кольцо – Сердце вверяю тебе». Это ведь обязательно должно что-то значить, верно? Обрывок чего-то, услышанный ранее. - Что? – как-то подозрительно живо отзывается Дей, автоматически дернув головой, чем сбил уже прицелившуюся иглу. - Да почему-то вспомнилось, - пожимает тот плечами. – Сиди смирно, я уже начинаю. *** По небу, где-то справа от солнца, ползёт ржавчина. Сначала было пятнышко, и Имхе подумал, что ему мерещится. Когда он в следующий раз глянул вверх, ржаво-черные потёки стали размером с облако и принялись коричневым шлейфом расползаться вширь. Быстро, совсем не как обыкновенные тучи. Имхе бросает удочку, так и не принёсшую сегодня никакого улова, и бежит к хижине, надеясь, что Дей там и искать его не придётся. За эти несколько дней он всю местность в округе излазил, даже хромать меньше стал. Как он вообще ходит? Ему совсем наплевать на боль, да? «Нет, у него просто не все дома». Дей оказывается на месте. Лежит на животе, вытянув лапы, и наблюдает за растущей черной тучей, окутавшейся шарфом медных сполохов и грозных искр. Когда Имхе добирается, солнечный свет уже порядком меркнет. Дневная голубизна отступает, и на севере, занимая горизонт, чернота складывается в клубящийся водоворот, во вращающуюся воронку. Но нет у неё, как у тайфунов, того упирающегося в землю столба. Она надвигается низко всей тёмной непроницаемой массой, отправляет вперёд медно-красные, постепенно чернеющие щупальца, чтобы захватить вторую половину небосвода. Беспокойный воздух приносит запахи гниющих листьев, сырого погреба. - Ты когда-нибудь видел такое? – немного запыхавшись, спрашивает он у гиены. Тот тоже не отрывает взгляда от разбушевавшегося неба. - Повезло, что не фиолетовый. Но всё равно на редкость хреново, - морщит в неудовольствии переносицу. – Если не ошибаюсь, а я не ошибаюсь, - это Гнев Вахравы. Не факт, что пройдёт мимо. - Ветер на нас. - Может поменять курс в любой момент. Чай, не природное явление. - Разве это не ураган? Дей моргает на него, вероятно, определяя, обзывать придурком или нет. Решает, что случай ещё предоставится. - Нет, не ураган. Прорыв в ткани мира. Горны. Эти вот – Медные. Ирреальность за пределами вываливается сюда, как кишки из распоротого брюха. Я бы сказал поточнее, с физической точки зрения, про вихревое поле и всё такое, но понимания тебе это не добавит. - Тогда спросим по-другому: чем грозит? - Задницей давадьей грозит, - мрачно так зыркает на Имхе. То ли серьёзно, то ли съязвил, кто его разберёт? Ветер усиливается с каждой минутой, гнёт луговые травы, норовит сорвать солому с крыши. Недовольно скрипят бамбуковые стволы, раскачиваясь из стороны в сторону, жалобно трепещут узкие листья. В противоположную сторону от наступающего бедствия, суматошно молотя крыльями и храня молчание, пролетает стая птиц. Ещё одна. Потом ещё. Какие-то мелкие зверьки пробегают со всех ног мимо, не замечая их. – Нет, мимо точно не пройдёт. Пора выдвигаться, - абсолютно спокойно произносит Дей, бросая ещё один взгляд на ржавое небо. Резкий порыв едва не сбивает с ног, свистит, как в сотню труб, заворачивает смерчи из сорванных листьев и пыли, кидает, закручивает снова. На зубах хрустит неизвестно откуда взявшийся песок. Шум деревьев переходит все границы нормального. Будто знают наперед, что многих сегодня повалит или вырвет с корнем, и кричат. Потемневшее и совсем не бирюзовое озеро исходит высокими волнами, становится грязно-бурого цвета, отражая в себе тучи. Щурясь от сильного ветра, Имхе кричит бредущему рядом кахири: - Тебе что, не страшно? Сам он понятия не имеет, что ждать и что обычно делают в ситуациях такого уровня опасности. Его смятение, смешанное с инстинктивной боязнью, наталкивается на невозмутимую физиономию Дея, как на кирпичную стену. - Идём, идём, - подталкивает он его вперёд. Такая у него твердая, не терпящая возражений сила убеждения, что Имхе даже в голову не пришло засомневаться, знает ли он точно, что делают при этих… Горнах. Наверное, он всё же маг, какой-нибудь боевой сай. Воронка воет, метёт клонящиеся верхушки деревьев. Загребает воздушными рукавами, шумит сухой бурей. Под её напором и летящим лесным мусором, они спускаются по тропинке к озеру почти вслепую. И не сразу замечают три размытые тени, по форме напоминающие людей или высоких обезьян. Они, в отличие от других зверей, никуда не убегают. Дей останавливается и выругивается самым грязным образом. Конкретные слова ящер не улавливает из-за ветра. Зато последующие слова раздаются отчетливо, словно гиена сказал их в тишине, да ещё и на ухо: - Будь на шаг позади от меня. Понял? Ящер поспешно кивает, почувствовав то, что осталось за скобками: «иначе умрёшь». На уровне груди у длинноруких теней светятся беловато-желтые огоньки. «Тенемоты…» - приходит на ум знакомое слово, а с ним частично показывается его мистический, пугающий смысл. Ничего конкретного, кроме фраз: «заставят есть самого себя» и «осколками костей наружу». Они бы не дали себя обойти, увязались бы следом, уцепились бы за спину. Как только он занимает позицию, Дей двигает прямо на чудовищ, чуть опустив голову и глядя исподлобья. Вероятно, самым угрожающим взглядом, какой мог изобрести. Зачем? Вряд ли они способны уразуметь, где глаза у живых и что они выражают. Только они шарахаются. Где-то на два шага в разные стороны. Потом собираются с духом, мерцают огоньками, пряча их внутрь, и опять переносятся на прежнее место. Их не так-то легко отогнать. Тянутся призрачными, серыми руками навстречу, хотят забраться в нос и рот вместе с воздухом. Когда между ними и кахири остаётся около прыжка, а Имхе чувствует, что ещё немного, и ноги откажутся приближаться к ним, тенемотов буквально вколачивает в землю чем-то мощным и невидимым. Секунду назад полупрозрачные существа стояли, не затрагиваемые ударами бури, словно её не было. А теперь – даже пара не остаётся в месте, где находилась их одна широкая нога. Вколотить туман – это ж умудриться надо, а тем более – чем? Ящер не видел, чтобы гиена творил заклинание. - Теперь можно рядом, - разрешает Дей. Таким тоном, словно только что сорняк выдернул или камешек пнул, а не чудовищ пристукнул. Высокие чёрно-синие волны с пенными гребешками бьются в узкий бережок, захлёстывая его целиком, размывая, дёргая траву. Немой вопрос гиена игнорирует. Плюхается прямо в эти зверские буруны с низкой ступеньки, что образовывают спутанные корни. Ящер предполагает, что Дей навернётся и его снесёт к гайваровой бабушке… Волны превращаются в ровную штилевую гладь в радиусе десяти шагов от Дея. - Чего ты ждёшь? – нетерпеливо рыкает он, оборачиваясь на изумлённого ящера. – Аохиджита никогда не видел? Аохиджит?! Монах, служащий Великому выдру, укрощающий проклятую воду? Он?! На рассуждения времени нет, и, отбросив их подальше, Имхе встаёт как можно ближе к Дею. Темно, как в самые глухие ночные часы, лишь далеко на юге жемчужно и обречённо сияет быстро исчезающая полоска. Над ними простирался непроницаемый чёрно-медный купол. Гнев Вахравы. Закипающий перевёрнутый котёл. Дей кончиком когтя царапает правое предплечье, мажет в выступившей крови подушечку пальца. - Хоть знак и под мехом, работать хуже не станет. Замри. Касается окровавленным пальцем имхиного лба, переносицы, оснований ушей, неслышно проговаривая свои молитвы. Ветер кричит на разные голоса, беснуются волны на остальной части берега, в малахитовые глаза сложно смотреть – колючие, сосредоточенные. Гиена теребит плечо опять, не испытывая никакой жалости, погружает испачканную пятерню в воду - она поднимается стеной, и падает на них. Очнувшись спустя какое-то время, выпавшее из его сознания, в мокрой темноте, ящер вспоминает, что, кажется, кричал, как ненормальный. Он на чём-то скользком, неровном, убойно пахнущем илом и покрытом неглубокими лужами. В гулкой тишине. Тусклым светом горят глаза напротив. Когда Имхе немного привыкает к полному мраку, различает знакомый лежачий силуэт. - Где мы? – произносит ящер, и по характерному эху определяет, что помещение маленькое и замкнутое, как грот или пещера. - На дне озера. В водной оболочке Аохиджи. - Были же на берегу? - Я тебя перетащил. Имхе чудом не задал вопрос «как» - гиене бы самого себя перетащить. - Мы сможем переждать здесь? - У меня две новости: первая и вторая. С какой начать? - Очень смешно. - Я не шутил. Медные горны держатся дней двадцать. Однако нас двое на десятки столбов, и ему нет смысла задерживаться. Сколько времени ему понадобится, чтобы пройти мимо, не предсказать. Сутки, двое, больше. Я слышу, как ветер бьёт в поверхность воды, и узнаю, когда всё кончится. Как там Дей выражался? Давадьей задницей грозит? Всё-таки абсолютно верно подметил, без преувеличений. Слизь под брюхом пахнет отвратительно. Имхе думает, что умрёт скорее от этой вони, чем от удушения. Но осведомиться надо бы: - А воздуха тут насколько? - Это как раз вторая новость. Подниматься на поверхность нельзя. Знаешь, что там наверху творится? – и, так как ящер отрицательно мотает головой, Дей продолжает: - Хаос. Например, нет гравитации или она усилена в сотни раз, нет воздуха или он становится твёрдым, искажаются световые лучи, даже логика не всегда срабатывает... Там не выжить. Медный горн порождает всю ту нечисть, что бродит затем по Вахраве. Они сейчас над нами, там, бредут, ползут сразу следом за полоской хаоса по направлению к кахирскому жилью. Ничтожно малая часть из них, как тенемоты – ментальные сущности, которые я могу разорвать, - он печально вздыхает. - Не уверен, достаточной ли защитой будет девять прыжков водной толщи… Хороший монах может создать пузырь, в котором поместится до ста кахири, и воздуха предостаточно, и о прочности не надо беспокоиться... Но я – плохой монах. Я пытаюсь обеспечивать хоть малейшую аэрацию, отвод того, что мы выдыхаем, но вода подчиняется с трудом. Трудно придумать положение бедственнее, чем у них. В таких случаях обыкновенно молятся, любому божеству. Той же Вахраве, например. К сожалению, он не помнит ни одного священного стиха. Да и разве они помогли бы? Успокоили, может быть, да и то… не факт. - Что случится, если ты заснёшь? – спрашивает Имхе, пытаясь отключить нос и дышать только ртом. По последующей паузе он уже догадывается о сути ответа. Контроль ослабнет и воздушный пузырь схлопнется. Не утонут – так окажутся растерзаны Гневом. Тем более ящер плавать не умеет, и перспектива захлебнуться повергает его в животный ужас. Этот ужас по отлаженной схеме разбивается о неколебимое спокойствие гиены и немного охладевает. - Я могу не спать трое суток без особого вреда для здоровья. Даже пять можно, - роняет Дей без особого выражения. У ящера и мысли не промелькивает ему не поверить. - Ты из чего сделан, а? – не скрывает ошеломления он. Статья про сон становится последней каплей. - Видел бы ты меня раньше, - невольно усмехается Дей с очередным печально-сумрачным выражением. *** Погибший друг и товарищ Бестлы. Конечно, Имхе не подавил в себе все подозрения окончательно, но... Не успел вернуться, как на него обрушилось всё подряд, а ящер ничем подсобить не мог. Рыбы наловить – пожалуйста, из жижи вытащить – тоже, но не более того. - Она сильно любила, раз отдала за тебя жизнь, - нарушает Имхе молчание. Дей скашивает на него глаза, молчит несколько неловких секунд, и осторожно, медленно, словно боясь что-то разбить, отвечает: - Её жизнь и моя… неравноценны. Она не должна была делать… этого. Ни в коем случае. Мне цена пять седи в базарный день, а вот она… - Почему же тогда она убила себя? Дей кривится и зло стискивает зубы: - У неё спроси. Резкий тон не оставляет ящера равнодушным, и он злится тоже: - То есть ты не знаешь, за что она отдала жизнь? Зачем ты здесь? Кто ещё должен быть в курсе, если не ты? Видимо, увещевания действуют. Гримаса медленно сползает с его лица, и гиена встречается-таки с испытующим взглядом собеседника. - Я знаю только, зачем здесь я для меня, а не зачем я здесь по уразумению Бестлы, - с расстановкой произносит он. - Бестла не умеет… не умела говорить с мёртвыми напрямую. Понимаешь, её поступки и мысли несколько… непостижимы для моих мозгов. Несмотря на жизнеутверждающее «понимаешь», последняя фраза побивает рекорд туманности. Имхе предпочитает не отвлекаться на нее и не помогать лоа-ташу ловко уйти от темы, сыграв на его любопытстве. Нужно вытянуть из него как можно больше ключевой информации, кайлихири устал от неопределённости и скрытности. Или гиена рассматривает его как случайного попутчика, которому нет смысла рассказывать о себе? Но разве он уже не увяз в этом по уши? Обидно. - Ладно, - набравшись терпения, пробует Имхе заново. - Тогда зачем здесь ты для себя? Или это секрет? Аохиджит молча смотрит на него несколько долгих секунд. Нет, это не секрет. Дей как будто только сейчас, всерьёз, при постановке правильного вопроса начал его для себя решать. Не так, абстрактно, «а вот если бы», когда это ещё было далёким и невозможным будущим. У него появилось стойкое, болезненное, реальное «сегодня». А вот будущего как раз не стало. И ещё приходится определять, чем грозит излишняя откровенность с… знакомым знакомой? Но вначале он проверил его, терзаемый мрачными подозрениями. Они же раньше не встречались? Да и кому Имхе будет разбалтывать? Он же не полный идиот. Наверное, те же аргументы прозвучали и в чужой голове. - У меня есть враг. И я искупаюсь в его крови, - Голос Дея неестественно ровен и твёрд для таких заявлений. - Вряд ли у Бестлы были иллюзии относительно моих намерений. Тут не надо быть мудрецом. Это всё, чего я хочу. Какую цепь событий это запустит, к каким нужным для неё последствиям приведёт – я угадать не смогу, и потому меня это не интересует. Может, Бестле нужно, чтобы Гретсен мучился подозрениями, опасался за свою безопасность, не мог расслабиться до конца своей жизни? Может, Бестла просчитала, что вот именно сейчас-то удастся его устранить? А может, нужно, чтобы я погиб, пытаясь? Естественно. Легкие задачи не становятся делом всей жизни. И если бы до этого Гретсена была не проблема добраться, он был бы уже мертв. Это явно не мельник какой-нибудь или зажравшийся аристократ. - Что же это за кахири такой? Снова этот полузастывший, практически ушедший в себя взгляд. Дей его слышит, но видит что-то своё, словно внутри головы. - Не кахири. И он, насколько могу судить, в итоге заполучил себе власть над всем материком. - Человек? Человек, правящий кахири?! – восклицает Имхе, от удивления едва не подскочив на осклизлых камнях. Он потерял память, а не выжил из ума. Если птицы начнут летать задом наперед, он тоже удивится. - Я не верю, что он человек. Он только выглядит, как лайвахири. Он произносит это так, что Имхе убеждается в том, что никто на Вахраве больше эту точку зрения не разделяет. Звучит совершенно параноидально. - …И, чтобы до него добраться, нужно обойти защиту либо массированной атакой взбунтовавшегося региона, либо точечным ударом, подготовленным специализированной военной ячейкой. По-прежнему звучит просто, не так ли? Это и есть самое простое. А соль в том, что я понятия не имею, как его убить. И вообще, по силам ли это кому-либо из живущих. - Кто же он тогда? Даже сильнейших удуг-улов уничтожают. Тем более, все стареют и все умирают сами по себе. Непобедимых не существует. - Отстань. Это никому неизвестно. - А за что убить? - Я тебя сейчас ударю, - хмурится лоа-таш. - За что убивают обычно? - Эээмм… Смертная казнь по приговору суда? – предполагает ящер первое попавшееся на язык. - Вот. Да. Так и считай. А я что-то типа дурацкого исполнителя приговора. Кажется, Имхе начинает врубаться в ситуацию: - Это… личное? Тем более, гиена уже не выглядит так, будто с минуты на минуту собирается впиться в его глотку блестящими в темноте зубами. Нормален в меру своей нормальности. Каждый раз предсказать, как он среагирует, невозможно. Хотя, от такого наглого вопроса… Дей ухмыляется, сверкает дикой радужкой и выдаёт язвительно и громко: - По колечкам определил? Вот это чудеса дедукции! Потрясающе! - Спасибо за издёвку, - обиженно кривит губы ящер, помрачнев. - Всегда пожалуйста. Какой негуманный способ прекратить неприятный разговор: сделать его в первую очередь неприятным для собеседника. Дей, фыркнув, опять превращается в неконтактную статую. Кайлихири долго прислушивается к такту его выравнивающегося, затихающего дыхания. Вероятнее всего, тот погружается в какой-то из видов медитации сосредоточения. - Служители Великого Аохиджи называют это «слушать кровь Вахравы». - У меня на лице что ли написано, о чём я размышляю? - Я просто сказал, - опять этот отрывистый тон, точно дрова рубит. И снова тишина. - Если я усну, ты не будешь против? Завидовать и всё такое? – осведомляется Имхе, отыскивая место с наименьшим количеством осклизлых камней. Выбирать практически не из чего, ил везде, размер их воздушного пузыря ограничивается несколькими шагами. - Спи, - твёрдо разрешает Дей. Тянется, насколько позволяют корки на ранах, и опускается в прежнюю позу. *** Адски болит голова. Дей неустанно повторяет: потерпи. Почти не шевелится, застыл – изваяние, не кахири. Ил гниёт. Будучи целиком в воде, он бы так не делал, но здесь царит такая сырость, что ожидать иного не приходится. «Эта проклятая тина поглощает больше кислорода и выделяет херни, чем мы с тобой вместе взятые» - злится гиена, не удосужившись объяснить, что такое кислород. Они передвигаются по дну дальше, на новое место, но спустя некоторое время история повторяется. Рыбу, которую вполне можно поймать аохиджиту в своей родной стихии, есть невозможно, ибо, пока трубят Медные горны, это вовсе не рыба. Пропускать её внутрь оболочки себе дороже. В какой-то неисчислимый момент, после назойливого ощущения голода, желудки обоих кахири перестают бурчать, смирившись с неизбежным. Трудно открывать глаза, трудно ходить, боль в голове сверлит, становится сильнее по какой-то пьяной нарастающей, а сон – всё дольше. Чёрная тишина, нарушаемая тихим дыханием. Имхе уверен, что с гиеной происходит то же самое. Только заснуть ему даже на самую короткую секунду нельзя, как бы ни хотелось. - Знаешь, - отзывается Дей внезапно, когда они перетаскиваются в очередной раз, оставив позади круг воняющих водорослей и умирающих улиток. – Кажется, у меня раны гноятся от здешнего климата… Жаль, не разглядеть без света. Будничным таким тоном. Так обычно сообщают «о, кажется, снег пошёл» вкупе с «о, вечереет». Соображалось неважно, но Имхе всё равно понимает, насколько это плохо. Так начинается всё самое плохое: гангрена, воспаления, лихорадка от заражённой крови. Так очень быстро наступает смерть, кто бы ты ни был. Нужно как можно быстрее отмыть раны от гноя, подставить солнечным лучам… Выкашлять из лёгких эту подводную вонь. А Дей повторяет чаще ему, чем себе: потерпи ещё немного. Ещё. Немного. *** - Ветер стих. Неплотная, зыбкая дрёма из-за того, что дышать приходится неестественно глубоко, натужно. И непреодолимая. Кайлихири полагает, что освободиться от неё ему уже не суждено. Сквозь полузакрытые веки не проникают настоящие сновидения, лишь какая-то пародия на них. Он сам - не гиена – в горячке и болезни, что-то раздувает его череп изнутри, давит на виски. Вот-вот раскрошит его кости, как ягоды… Когда Дей говорит что-то, слова уже не вызывают никакой реакции. Они бессмысленно рассыпаются набором отдельных звуков, барабанят дождём по шелестящей раскидистой кроне. Бусины, высоко подскакивающие на дощатом полу. Осколки разбитой глиняной чашки, которые не собрать обратно. Мерцающие глаза возникают напротив, в них проскальзывают грозящие разгореться на полную мощность искорки злости. Приказывает так, что не подчиниться невозможно: - Идём, Имхе. Он бы поднялся и пошёл, куда велели, но сил не осталось. Деревянное тело бесполезно, как если бы уже умерло. Он весь превратился в марево из боли и неотвязного полусна, в который вляпался бесповоротно и прочно, он весь - кошмар удушья, спутанный измотанный разум. И ничего в ответ он пробормотать не способен, лишь тупо моргает на расплывающиеся зелёные глаза. - Ну конечно… - выдыхает раздраженно Дей, словно его самые пессимистичные предположения оправдываются, и зелёные огни исчезают из поля зрения ящера. А потом Имхе беспардонно тащит по хоженой лишь ракообразными дорожке из холодной тины и камней. Удары об выступы и падения в ямки чувствительны даже сквозь неразрывную пелену апатии. Он не ощущает никакой цепкой лапы, ухватившей его за загривок, и от этого ему кажется, что он окончательно тронулся умом на этом дне. Но если ему не мерещится, то ясно, каким образом худой до безобразия гиена переместил его тогда от берега до середины озера. Осознание этого и попадание мордой в ил, в сочетании с болезненными столкновениями с неровным дном бодрит настолько, что спустя шагов двадцать-тридцать у Имхе воспрянули духом ноги. Дей хмуро оглядывается на него, удерживается от язвительного комментария, и дальше они ковыляют уже на равных условиях. Не нужно и говорить, что расстояние кажется длиною не меньше двух столбов, да ещё по размоченной, разбитой вконец грязной дороге. Светлеет, пузырь приближается к поверхности. Всё тоньше и тоньше стенка окружающей их воды, она всё прозрачнее, за ней проступает нежно-голубой платок небес. Имхе не верит своим глазам. Неужели всё правда закончилось? Под лапы пихается шершавый, зернистый песок. Оболочка лопается с брызгами и плеском, парою беспомощных калек кахири выползают на берег. Не в силах пошевелиться и выбраться из прибрежной полосы на сухое место, отдыхиваются, прогоняют сквозь лёгкие тысячи ароматов свободы. Стараясь забыть один-единственный, неотвязный, въевшийся в чёрный мех и алую чешую. Ящер не знает, что обыкновенный воздух может быть таким… сладким. Как свежие стручки сочной сборыники и терпкая приморская корабельная смола. Их встречает вымытый росою день. Пряный, солнечный, тропически-летний. Слепит по традиции нещадно, из уголков глаз выступают капельки слёз. От полуденного светила? От радости? - Укуси меня Лайелли, небо! – кричит Имхе и смеётся, а затем его скручивает жестокий приступ кашля. - Ага, - с мрачной усталостью подтверждает Дей, переворачиваясь на спину. Небо – это первое, что приходит, когда пинком откидываешь заколоченную крышку гроба. Когда глаза немного привыкают к свету и их перестаёт резать, будто ножом, Имхе оглядывает царящую вокруг них разруху. Дей даже присвистывает. От всех трёх хижин и следов не остаётся. Ни вещей теперь ни найти, ни припасов… Все грядки перепаханы, вся пшеница полегла. Повсюду сломанные деревья раскидывают на солнце мягкое белое волокнистое нутро, их оторванные ветки и листья разметало по лугу. Трава примята разномастными следами. Отпечатки огромных незвериных лап, вгоняющие в дрожь глубокие отметины, а кое-где широкие полосы слюдяной блестящей слизи, по счастью, уже высохшей. Здесь прошла целая армия тех, с кем лучше не сталкиваться. Никогда. Животных, понятное дело, в этой местности не остаётся. По крайней мере, выживших животных или обычных удуг-улов. На юге, вдалеке, зловещим напоминанием висит последний крохотный кусочек грозной воронёной ржавчины. Закончив рассматривать окружающий природный кавардак, Имхе осматривает себя и соседа. Десять долгих секунд – удивлённо изучает, будто впервые видит. В итоге прыскает от смеха: - Мы как два чудища болотных! Дей неодобрительно дёргает верхней губой, цыкает, но определению не возражает. В промежутках между чешуйками грязь задерживается легко и непринуждённо. Ящер напоминает сам себе обросший с ног до головы водорослями и мхом валун. Отвратительно воняющий. Только жестким песком оттираться. Хотя мокрая шерсть пахнет ещё хуже, свисает зеленоватыми сосульками. Чёрт с этой всклокоченной шерстью, что стало с едва затянувшимися было ранами! Вместо них – белесые от налёта пятна с желтовато-серой каёмкой, на шее – такой же «ошейник». Гной или вообще какая-нибудь плесень? Как давно это возникло, наросло? - Как мертвец, неделю в земле пролежавший, а потом беспощадно откопанный? – Дей ловит его полный тревоги взгляд, бледно ухмыльнувшись для проформы. - Очень точное сравнение, - не разубеждает Имхе. Каким образом это всё заживёт, и заживёт ли вообще? А если там началось заражение, проникло внутрь, и течёт в крови? - Срочно мыться. Срочно, срочно… - как ни странно, Дея, похоже, смущает пристальное, испуганное внимание ящера. Учитывая то, что недавно в замкнутом пространстве им приходилось справлять нужду, высунув на свой страх и риск задницу за пределы оболочки, и ни стыда, ни смущения у него это не вызывало. А тут… Вода в озере опять чистая, привлекательного бирюзового цвета, плещет солнцем прямо в морду. Аохиджит ныряет с головой, превращая кровь Вахравы в подводные упругие струи, отчищающие всю налипшую грязь. Имхе завидует и натирается жёсткой наждачкой песка. Не станет же он просить его?... Когда Дей выходит и отряхивается, разбрасывая веера брызг, ящер опять впивается в него круглыми глазами. В местах, где отвалились тронутые разложением части корост, проглядывает кровавое мясо, словно жёлто-красная подземная лава, сочащаяся через растрескавшуюся землю. Всё по новой… В самом лучшем случае. Гиена ложится на траву, вытянув руки вперёд, подставив бока и шею тёплым, обжигающим лучам. Пусть солнце лечит. - Скажи, Дей… - любопытствует Имхе, внутренне замирая. – Сколько мы пробыли там? - Семьдесят два часа девятнадцать минут. Двое с половиной суток, - он зевает, громко клацая челюстью. - И сейчас я буду заслуженно спать. - Я принесу тебе… то есть нам еды, - сообщает он, но гиена уже вряд ли его слышит. Он возвращается после того, как отгорает золотой час. Дей всё ещё спит, уронив голову с торчащей вверх гривой на передние лапы. Имхе подходит поближе, и тут под ногами у него сухо хрустит. - Что за…? Трава в радиусе десяти шагов от гиены пожелтела и высохла, словно вдруг локально наступила осень. Стебли стали такие хрупкие, что рассыпаются в труху под ногами. Ящер собирается потрясти Дея за холку, и замечает: там, где раньше была ничем не защищённая плоть, снова есть плотная багровая корка. Так быстро не бывает! Но опять же, он не видел следа ни одного заклинания. Нет, однозначно будить. Аохиджит лениво приоткрывает один глаз, наставив на кайлихири вертикальный зрачок. - Дей, посмотри на растения. Они погибли. Тот ворчит, растирает сонное лицо и, наконец, открывает оба глаза. Оглядывается, стоически вздыхает, отламывает хрупкую травинку. Она предсказуемо превращается в труху, лишь слегка смятая пальцами. Взгляд Дея становится более серьёзным, но до ящера информацию он явно не собирается доносить. - И что? – бросает он ему. - Хочешь сказать, это нормально? - Для меня – да, - следующий стебелёк так же рассыпается. - Это ты их… - Имхе напрасно пытается подобрать нужное выражение. Убил? Съел? Выпил? - Когда долго голодаю, то есть по-нормальному в первую пору не получается. - Ты так с этим справляешься? - Слушай, - гиена хмурит брови. - Я бы рад съесть что-то физическое, но я же чувствую, что выблюю всё к чёртовой бабушке. Если в самом начале я и мог со всем этим справится и не отправить всё наружу, то теперь будет ещё хреновее и сложнее. - И… что ты в таких случаях делаешь? – бормочет Имхе, смущённый откровением. - Прошу кого-нибудь помочь. Чаще без спроса – так удобнее. А сейчас – вот, что попало. Выбирать не приходится, и умирать не хочется. Вот раньше хотелось, раньше надо было, а теперь совсем нельзя. Никак. Ящер чуть было не ляпает невпопад: «а ещё отрывистее фразы ты сделать сможешь?», но вместо этого молчит, раздумывая. Пугаться ли? Монах спас ему жизнь и не возьмёт обратно. Страшно лишь от задней мысли о том, что там, внизу, он мог решить, что в одиночку у него будет гораздо больше шансов на выживание. Однако не решил. - Я должен сказать спасибо, - наконец, произносит посерьёзневший Имхе. Дей вскидывает на него почти заинтересованный взгляд. Почти – это значит на остальную половину насмешливый. - Что тут смешного? – возмущается ящер. - Тебе страшно? - Нет, - упрямо мотает он головой. Смотрит под ноги, на рассыпчатые призраки растений. Снова встречается с невыносимыми глазами. Потешается, значит. Одной ногой на погребальном костре, а всё не успокоится. С другой стороны, это прогресс. Смеётся вместо того, чтобы мрачнеть. - Ты не просишь моей помощи, но я готов, - без колебаний произносит Имхе, выдерживая зелёный взгляд. – В знак признательности, в знак расплаты за мою жизнь. - Как забавно, - фыркая, аохиджит отворачивает от него лицо сам, не собираясь играть в гляделки. – Честно, я совершенно не предполагал, что ты так поступишь. - Это же не смертельно? - Не мели ерунды. - Тогда в чём суть? Это не больно? - Это безопасный, постепенный обмен энергией. Я заберу половину той, что ты получаешь с едой. Чаще будешь хотеть есть, только и всего. - Надолго? Пусть хоть месяц требует. Оно того стоит. - В районе полутора недель. Я не знаю, как быстро смогу заставить это тело нормально функционировать. Но что ему мешает взять всю энергию без разрешения тут же, растребушить кайлихири как рыбью тушку? И жив останется, и от надоедливого, глупого собеседника избавится. От этого осознания по нервам пробегает червяк неприятного, скользкого испуга. Не стоит играть с огнём и проверять на прочность его порядочность. Когда дело касается жизни и смерти, кахири не склонны к сантиментам. И Имхе боится, что сейчас именно тот случай. Не… не стал же бы он обрекать себя на медленную погибель, если бы он не предложил обмен? Он бы предпочёл умереть, но не попросить? Нет, нет, так не бывает. Наверное, он постарался бы поймать какое-нибудь животное, и… – Ты уже подсоединился ко мне? – неуверенно молвит кайлихири, переминаясь с ноги на ногу. - Нет, - буркает монах, по-прежнему избегая смотреть на него. – Сейчас. Практически неосязаемое присутствие чего-то на затылке, будто Имхе касается, не щекоча, чуть тёплая тонкая паутина. И… больше ничего. Он удивлённо моргает на Дея. - Не пялься на меня, пожалуйста, - произносит тот ровным тоном. – Если бы я собрался причинить тебе боль, то так бы и сказал. Дескать, приготовься кататься в корчах по земле. Имхе оценивает риски, и, перебарывая остатки робости, спрашивает: - Дей, раз уж у нас даже энергии общие, было бы неплохо… - М? – тот показывает, что ещё вполне склонен к мирной коммуникации. Ящер берёт себя в руки. Разозлится тот или опять войдёт в эмоциональный ступор – но должен же он узнать, в конце концов? - Скажи мне, кто ты, - выпаливает на выдохе. - Ты назвал одно короткое имя, но я хочу понимать твою природу. Помимо того, что ты аохиджит…. Ты маг? Твои действия мало похожи на магию. Пошлёт? Отбрехается? Отложит на потом? Гиена не выказывает ни удивления, ни возмущения. Лишь безуспешно пытается зачесать гриву вперёд, но чёлка слишком короткая, чтоб упасть на лицо так, как ему надо. - Деймос. Но не называй меня так, - тон его по-прежнему нейтрален и спокоен. Неужели он решил перестать на него огрызаться после всего? - Моя кровь чиста от магии настолько, насколько это возможно, в отличие от твоей. Чтоб тебе было проще, добавлю, что я – лоа-таш, боевой монах. Помнишь таких? Служат в регулярных отрядах номов, участвуют в кампаниях против удуг-улов и в междоусобицах. Аохиджиты воюют и, в частности, обеспечивают отряды неопасной водой, прошедшей ритуал. Очень сжато и очень понятно. Имхе даже кажется, что на границе памяти действительно что-то белеется такое про монахов. - Куда мы пойдём, когда ты выздоровеешь? - Ты имел в виду, куда я направляюсь? Что я намерен делать? - Да, фактически да, - приходится согласиться Имхе, но уже без прежнего напряжения. И в кого лоа-таш иногда такой раздражающе-заносчивый? Самому не противно? - Сначала нужно обрести почву под ногами, а без друзей или знакомых это чревато ненужными трудностями. Я надеюсь встретиться с кем-нибудь, кто остался жив. Придется добраться до самой населенной и обжитой части северного нома, что ниже Ожерелья Вахравы. Имхе моргает. Дей со вздохом поясняет: - Так называется огромный горный кряж, протянувшийся поперек северной части материка, практически от моря до моря. - А что ты будешь делать, когда найдешь их? - Почему-то меня терзают смутные сомнения, что ничего не пойдет так гладко, как хотелось бы. Почти всё поменялось за прошедшие годы - слишком много переменных для одного-единственного уравнения, и я даже самому себе не в состоянии дать внятный ответ. *** Они останавливаются на песчаной косе, врезающейся в изогнутое тело широкого пролива, отделяющего от их острова противоположный берег. Расстояние до плохо различимых скал столба четыре, не меньше. Без лодки или плота не доплыть. Похожие на рой мошек, над ядовито-синими волнами со стрекотанием проносятся летучие маленькие удуг-улы, справа и слева до самого горизонта простирается открытый океан. Дей склоняет голову к воде, одиночно лакает, пробуя. - Солёная, но не так чтобы очень. Крови Вахравы в ней достаточно, - констатирует он. У Имхе холодеет в животе от скверного предчувствия: - Дей, ты же не собираешься… Погоди, мы же, надеюсь, поплывём на чём-нибудь?! Стоит только вспомнить запах озёрного ила и донный мрак, как к горлу подступает тошнота. - Не паникуй, - с усмешкой хлопает по спине лоа-таш. – Оболочка Аохиджи может двигаться по поверхности. Опустится, как лодка, на пару локтей под нашим весом, вот и всё погружение. Только лапами живее шевели, изменить течение таких волн мне не по силам. Снесёт ещё в океан, нам оно надо? Скажи «до свидания» Влак-Ту, своей малой родине. Нас ждёт целый материк. Страх или любознательность? Определённо второе. С ним сильный, пусть и вспыльчивый спутник. Имхе не пропадёт. - Прощай, Бестла… - на пределе слышимости произносит алый кайлихири, обернувшись назад. Поломанный Горнами бамбуковый лес отвечает ему шелестом, а далёкое теперь озеро пускает едкий слепящий лучик прямо в глаз.