Ведь нет защитников тебе

      ***       Округ Чинкаун, поселение Гринниур в 10 столбах от столицы Гринслеи, Сборынь 4042 года от прихода Вахравы              Вариант горизонтальной пары (в том числе челночной, когда второй снаряд не зафиксирован). Вариант подвижного луча. Вариант радиальный, который требуется забрасывать в гущу войска. Мне не требуется трудноисполнимых или уникальных деталей, которые трудно заменить, сложных механизмов. Ядро оружия уже есть, хотя число кйонд, выловленных в Равитрамайне, конечно. Так что количеством «колонн» мы ограничены. Значит, нужно несколько вариантов, чтобы враг не смог адаптироваться или предугадать следующий ход.       Носитель — позвонки. Ограничитель — магия, обряды левлитов на корпусе, яркий свет снаружи, присутствие шлейфа моего вёндхо (если нужно подойти). Автоматические выпускные клапаны, двигатели, регулятор частот кйонд-целей (при необходимости), прочная оболочка против воздушной обороны Карзо-Тара. Кйонды не затронут спутников Наксатры, так как у них есть льену, и я просто усилю своё присутствие. Работники–левлиты и саи, способные реактивировать снаряды после использования и загнать голодные кйонды обратно под обшивку. Это могу сделать, конечно, и я, но нужно хотя бы десятка три-четыре квалифицированных операторов. Ремонтников. И заклинателей.              У Сильвы Фрост было больше свободного времени, чем у меня, чтобы осуществить ряд исследований с эталонными кйондами, и я первый, с кем она поделилась. Уверен, она не вносила никакие свои выводы в систему лайвахирских вычислительных терминалов.       Проблема была ещё и в том, что, кроме эталонной койнды, нужно было получить эталонный портал. Аберрации каждый раз меняют показатели. Так что надо использовать хотя бы одного и того же монаха, и чтобы он каждый раз произносил свои молитвы одним и тем же способом. И соединял точки, на той стороне не имеющие помех… Я догадываюсь, что ей пришлось использовать нелегального чарлаина, которого она найти могла лишь через Тильду или Бестлу. Ведьминой Кручи больше нет, а свято место пусто не бывает.              Я переместился в людской мир, чтобы побыстрее закончить кое-какие объёмные модели для печатных станков, и заодно зашёл к ней в лабораторию. Есть кое-какие вещи, которые лучше шифрованными письмами тоже не отправлять пока что.              Покачиваясь в скрипучем надоедливом кресле, которое всё никак не крякнет, Сильва рассказывает:       — Я решила проверить распределение признаков, которые приобретает кахири при переходе, на более людские и на менее людские. Подняла старые записи и проанализировала их заново и по чистой случайности обнаружила обескураживающую зависимость по дням недели — по людской семидневной неделе. От дней недели зависит только количество служащих на этаже, кроме сменников, число которых не меняется, они работают по пять дней. В дни, когда людей на этаже больше, тем более человечный облик принимали кахири. Тем меньше у них было пятен, меток, и прочих странностей. А если людей было мало, то количество отклонений в облике резко возрастало. Я запросила слепой эксперимент, чтобы эту гипотезу подтвердить в более радикальной форме. И что ты думаешь? Когда не было людей, у одного из подопытных даже вылез хвост, пять лишних позвонков. Что говорит нам о чём? Кйонда ориентируется на тех, кто по ту сторону портала, по возможности принимая их облик. Адаптируясь к инопланетянам на той стороне. Почему нет зависимости от количества кахири с той стороны? Потому что кахири и кайлихири — ваша исходная форма. А под людей вы мимикрируете. Даже на генетическом уровне. Вас практически нельзя распознать, даже лабораторными методами. Ты, конечно, исключение, хромосомчатый, не обижайся… Мне легко предположить мимикрию, потому что я сама почти такая же. И я догадываюсь, что орган, который перестраивает ваше тело — это как раз кйонда. Для того и нужен. А вёндхо компенсирует ситуации, если мозг того, во что вы превратитесь, может быть не совершенен и не уместит ваше сознание или знания. Может вообще не иметь материального мозга. И всё это растёт из атма и контролируется ею. То есть абберации портала, абберации поля Вахравы в момент прохождения портала — не имеют никакой роли, Дей. Ты был не прав. С разными монахами результат был статистически таким же. Кахири становятся людьми только потому, что на той стороне портала — люди. Это автоматическая реакция. Но я уверена, что есть способ сделать эту реакцию сознательной. Например, при прикосновении к людям уже на Вахраве. Если кахири будет знать, как контролировать изменения, он перекинется в человека. Я почти одолела этот закон эквивалентности. И я думаю… есть способ очистить организм юдега от гравитационных вкраплений, не убив его. Растительные почти все погибают, а вот животные клетки…              Наверное, из-за превратностей судьбы и из-за того, как часто перед моим глазами оказываются кахири то без руки, то без ноги, то без глаза или хвоста… Меня не сильно беспокоят или воодушевляют её открытия. От них никому легче не станет. Я хотел разработать метод лечения.              — Что на счёт отращивания конечностей? — возможно, мой вопрос излишне суров, и она обидится, что я никак внешне не порадовался её успехам.       — Тупик, — разводит она руками.       — Не могу понять, как мы проебали гены восстановления конечностей, они ведь несложные, — выговариваю я. — Или это предки проебались, забыв добавить нечто настолько важное? Их не могло не быть в генетическом пуле, который они нашли.       — Возможно, они не посчитали это необходимым, — проницательно замечает Сильва. — Подумай, а что, если предки запросто умели восстанавливать тело с помощью кйонды? Им показалось глупым добавлять эту систему, которая долго и упорно отращивает непонятного качества деталь, когда всегда под рукой есть мгновенное восстановление. Но что-то пошло не так, и это знание было утрачено.       — Я не удивлюсь, если ты и правда окажешься права. Как часто не сохраняют и не фиксируют то, что кажется естественным и по умолчанию. Нисколько не сомневаются, что это, конечно же, будет существовать вечно, иначе быть не может. А затем… чудо теряется в веках навсегда.       Пожалуй, когда война закончится, я попытаюсь снова устроиться к ней в помощники.              ***       Задержавшееся лето и терпкий Сборынь. Всё одуряюще пахнет на холмах и равнинах Чинкауна. Совсем иные цветы и запахи местных трав, и насекомые трещат совсем иначе. Очень странно получить передышку в такое время. Моральную, я имею в виду. Несмотря на занятость, я могу не опасаться внезапного нападения или атаки, или очередного марш-броска. Это снимает груз с плеч и освобождает огромное количество психической энергии, как оказывается. А, может, ещё действует удовольствие от раздачи отборных люлей тем, кто это заслуживает. Прилетевших как от меня, так и от врага. Это звучало бы как установившаяся справедливая гармония, если бы Шакур своей глупостью не утащил в могилу кучу кахири.              Танкред, прознав о случившемся, посоветовал помириться. С барского плеча я милостиво отдал Шакуру его усы и не стал прикреплять их к моему шлему. Парочку вибрисс, конечно, я себе заныкал на память. В ответ мне отдали россыпь ценных заклинаний для лечения и некоторое качественное оружие. Им повезло, что моя рана заживает очень хорошо, настолько, что я могу вернуть хотя бы простые ненапряжные тренировки в свой режим ближе к концу перемирия (посему со мной возится преимущественно среднячок Нирункаган).       Кое-что, конечно, возвращается ещё раньше. Эта нагрузка совсем простая, кожу в месте раны можно никак не затрагивать в процессе.              Нирункаган присаживается, а затем и укладывается прямо на скошенную траву, откладывая тренировочную гаддарэ в сторону, будто ядовитую змею. Накрывает глаза локтём от яркого раннего солнца.       — У тебя испортился характер, — жалуется он, констатируя.       — Ну ещё бы, — я сажусь тоже. Роса давно испарилась.       — И я удивлён, что при этом в сексе ты нежен. Однако… дай мне передышку, пожалуйста.       — Конечно, — слегка удивляюсь я. — Сколько нужно.       — Даже не знаю, отчего это тебя так пробило, — ворчит он. Видимо, в сочетании с утренними упражнениями это уничтожило его терпение. — Ты говорил, что не было так раньше.       — Может, дело в возрасте? Я слышал, что с годами всё меняется.       — А сколько тебе? — он приоткрывает один глаз.       — Двадцать один.       — Тогда не знаю. Может, так сбрасывается психическая усталость? Ты ведь работаешь над этими… колоннами, стойками или как их там. И надо успевать.       — Делаю ставку на гормональную стабилизацию в условиях хорошей еды и медицинского обслуживания, — поразмыслив, отвечаю ему. — Если мои кости прекратили расти, не значит, что другие системы остановились.       — Долговато ты дозреваешь, на мой взгляд. Ты уж давно из того возраста вышел.       — Да что толку об этом думать? — отмахиваюсь я.       — Ага. Надо валить и трахать, — мрачно произносит он.       — Персик занят, и ты это знаешь. У него есть партнёр.              После сбора урожая у местных намечается праздник, так как сменяется сельскохозяйственный год. Они устраивают свадьбы и проводят ритуалы Святого Левлита для рождений и совершеннолетий. За еду обновляют ритуалы у войсковых монахов — гораздо раньше, чем обычно принято в Южном номе. Ведь позже — кто знает, что с ними станет? Деревня может сгореть, от неё может ничего не остаться. Будущее может быть весьма суровым или вообще не наступить для кого-то.       И кто-то в легионах очень кстати вспомнил давнее поверье об пастушках-юношах, неосторожно уснувших в летних полях. И об потусторонних сущностях, что охотятся за их невинностью. При наличии немалого количества воительниц из долин Лореляй, никогда ещё легенды не были так близки к реальности. Пока заняться нечем, они принялись по ночам искать себе зазевавшуюся добычу. Добыча начала массово зазёвываться. К охотницам подключись адари из войска, никакого отношения к долинам не имеющиеся. А к пастушкам — мужская половина войска.       Оттого по ночам на сеновалах и копнах творился натуральный анонимный разврат. Конечно же, при полной светомаскировке. И попробуй запретить красивую традицию, как можно?       Так что у меня есть вариант, если кровь закипит.              ***       На лагерь спускается тёплая ночь и густые ароматы полей. Видны лишь звёзды и закрученные туманности, если задрать голову. Все кахири в принципе неплохо видят в темноте, если здоровы. Конечно, мелкие детали не разглядят, но головой в столб дерева не придут. Мне же ещё проще блуждать в потёмках без огней: я различаю отблёскивающие паутины магических контуров периметров, тепловые инфракрасные пятна живых существ. И вообще могу закрыть глаза, ориентируясь только по сенсорам. Так даже интереснее.              У меня нет никаких сомнений, что именно так выглядит древний ритуал. Едва различая черты лица, ориентируясь по запаху, неизвестное встречает неизвестное. К лучшему, что меня никто не узнает.              Я ощущаю кого-то в одном из стогов, и кахири вздрагивает от неожиданности, когда я к нему прикасаюсь. Чёрная шкура на чёрном хорошо маскируется. Парень хватает меня за руку и принюхивается. Неуверенно лепечет:       — Но… но мне сказали, что по ночам в полях охотятся полу́ночницы, а не… полу́ночники.       — Ну так скажи им в ответ потом, что пришла именно полу́ночница. Тоже мне проблема.       Он потерянно замолкает. Я чую кого-то ещё не так далеко, отпускаю чужие пальцы и ухожу.              Я вижу в темноте то, чего там быть не должно. И нет, это не враг-человек затаился, чтобы тайно ухватить противника за голую жопу. Не знаю почему, но я автоматически подкрадываюсь, хотя это бесполезное занятие, коумит, скорее всего, учует шлейф от моих имплантов.              Гриниас лежит в сене, покачивая ногой, словно беспечно отдыхает от долгого утомительного дня. Как будто не знает, что тут по ночам творится. Всё он знает.       Возмутительный коумит замечает меня (кажется, даже кратко улыбается, но я не уверен) и произносит:       — Я всего лишь невнимательный фермер, который по головотяпству взял и задремал в летних тёплых полях. Я пренебрёг опасностью и слухами о том, что здесь промышляют центурии охотниц на молоденьких мужчин, валькирии и сирены. И вот я попался.              Не то чтобы меня так легко лишить дара речи. Он не предупредил о своём возвращении в действующее войско и специально поджидал меня тут, чтобы сделать сюрприз? Как он мог предугадать, что я приду?              — Уж сколько я повидовал, объездил все края, но фермера со знаком Коума нигде видеть не доводилось, — наконец, говорю я.       — Ты не в первый раз уже ищешь, — будто в оправдание сообщает тот.       Ему кто-то рассказал, так что нет смысла отрицать. Но трудно не начать оправдываться.       — Просто чтобы опустошить голову, — роняю я.       — Ты им наносишь психическое травмы, знаешь?       А вот это неожиданно. Продолжает шутить?       — Это какие же? Я их мозг не трогаю.       — Им больше не хочется ни с кем другим, — очень внушительно произносит Гриниас. Так, что проигнорировать не получится.       Да, сегодня ему удаётся сбивать меня с толку. Что-то случилось, пока он путешествовал, следя за прорывами на поверхности мира? Слишком уж автобиографичное признание.       — Набрехали конкуренты, — машинально отвечаю я.              Гриниас выбрал хорошее время и место. Теперь у меня нет никаких причин ему отказывать. Мы внутри традиции долин, а я как-никак их часть. Пожалуй, в таких случаях ни у кого нет иммунитета, если он попался охотнице.              — Сегодня ты достаточно «голоден», что бы «съесть» и меня? — спрашивает Гриниас прямо. — Моя честь принадлежит лишь мне одному, и лишь я ей распоряжаюсь. Не тебе защищать её.       — С одной стороны ты прав, — я присаживаюсь рядом на сено. — В сексе нет ничего сакрального. Но главная загадка в том, что если отдавать его, когда не хочешь и тому, кого не хочешь или кто не симпатичен, то ты теряешь свою душу огромными кусками. И она никогда не восстановится.       — Тогда я хочу, чтобы ты был со мной, потому что тебе хочется.       — Я просто сделаю это так, чтобы тебе больше неповадно было, — И мне больше не пришлось бы выслушивать чьи-то уговоры. — У тебя же есть защита от ментальных удуг-улов? Выстави её.       — Ты сделаешь мне больно? — с непонимающим удивлением роняет он. Кажется, этот поворот его даже пугает. Хотя, что вообще может испугать коумита?       — Что? Нет, конечно. Ничего подобного.              Он не знает, как подступиться и что вообще нужно делать, и за этими мучениями больно наблюдать. С самого начало ясно, что всё надо делать самому.       Он приятен на ощупь. Подтянутое тело, крепкие мышцы, закалённые бесчисленными путешествиями. Его разум сильный и стойкий, и он не сделает ничего лишнего или неразумного в своём «тёмном» состоянии, со снятыми запретами. Но его сердце бьётся так часто, что, кажется, вот-вот не выдержит и заглохнет. У меня с собой всё необходимое, смазка и заклинания, но набора для реанимации не припасено.              Физическое гудящее удовлетворение, теплота в кончиках пальцев. На самом деле вполне можно сконцентрироваться и на этом. Хорошо тем, кому не приходится для этого прибегать к взаимодействую с другими, но мой вёндхо жаждет коснуться другого вёндхо. Погрузится в него, отключиться на некоторое время. Не все кахири способны это выдержать. Краткие мгновения эйфории часто заканчиваются сенсорной перегрузкой, особенно с непривычки, как это было с Нируном. И это ещё не самый плохой исход. Хуже, если я рискну забраться сенсорами чуть глубже.              Наверное, это похоже на временное обезболивающее, которое помогает пережить следующий день, неделю или иной период. Короткий укол для эндокринной и лимбической системы, уверяющий тело, что всё в порядке.              На небе проворачиваются гроздья созвездий и, наконец, появляются те, что предвещают последние предутренние часы, тёмные и самые холодные, тихие и ветреные.              — Теперь доволен? — спрашиваю я у Гриниаса, что обессиленно распростёрся мордой в сено и отдыхает. — Попробовал всё, что хотелось? И сверху, и снизу.       — Задница побаливает.       — Это не от повреждений, так что само пройдёт.              Кажется, он счастлив. Совершено тихо счастлив. Чего не скажешь обо мне. Но, пожалуй, мне нужно переставать быть таким наивным. Секс используется для удовлетворения сугубо физических, а не эмоциональных или духовных потребностей. Видимо, иного просто не дано. Наверное, это данность этого мира, и стоит тщательно закатать губу и не хотеть того, чего в мире не бывает и быть не может.              — Ты бывал в мире людей? — я закусываю соломинку. — Или туда нельзя служителям Коума?       — Бывал. Пару раз, — бормочет Гриниас куда-то вниз.       — Слышал там ирреальность? Мне сказали, что мир людей — пузырь, вытесненный из нашего планетарного мира Вахравы.       Ему хватает сил удивиться и развернуть голову в сторону:       — Я всегда думал, что это две полноправные планеты в одной точке пространства, и каждая из них настоящая.       — А теперь что думаешь? Вот бы разгадать, как можно было бы колдовать на Хайклоу.       — Я считаю, что богиня Вахрава разделила наши с людьми миры именно так, чтобы у нас не работали лайвахирские дикертанги, а на Хайклоу — магия. Чтобы мы не могли завоевывать и изничтожать друг друга. Запреты Вахравы и тут, и там. Для неё всё равно, какой мир был создан раньше, а какой позже. Я думаю, что тот, кто сказал тебе это, не вполне с тобой честен. Или в принципе не способен уразуметь то, что видят его глаза.       — Вот как. Не совсем честен.              Поневоле мои мысли переносятся в сторону повелителя Карзо-Тара. И среди них успокаивающих нет.              — Обещай, что не вступишь в бой с Гретсеном, даже если он примется меня убивать, — серьёзно прошу я.       Гриниас приподнимается и с трудом садится, заглядывает мне в глаза с непонятным выражением:       — Ты просишь у меня такое после того, что случилось сегодня?       — Он, предположительно, не нападёт на тебя сам, — настаиваю я. — Но защищаться станет. В бою с тобой он получит право на мощную магию не этого мира, все запрещённые магии станут разрешёнными, потому что ты используешь ирреальность и взаимодействие с ней. Поэтому он тебя одолеет и убьёт.       Гриниас не может уразуметь, почему я об этом вообще говорю, и почему именно сейчас. И относит это, вероятно, на счёт моей странности и чёрствости.              Утренние сумерки не за горами. Хотелось бы успеть поспать хотя бы пару часов, а лучше уж до самого обеда.              — Нужно как следует помыться, чтобы никто не узнал, чем ты занимался сегодня ночью, — я встаю и отряхиваю шерсть. — Здесь неподалёку ручей.       — Спасибо, что позволил мне познать мир целиком, — неожиданно улыбается коумит.       — Не стоит говорить такое после близости с кем-либо. Это не то, за что благодарят. Довольно того, что я всё равно чувствую себя использованным.              Было бы отлично, если бы мне больше никогда в жизни не пришлось оказываться в подобной ситуации.              ***       Нет ничего печальнее ночного дождя. Теперь уж нет сомнений, что мы с Гретсеном смотрим на один и тот же. Холодает.       Как же не хочется с утра проснуться в воде или чтобы она закапала с потолка шатра. Нельг накладывается заклинания на ткань шатра и на ковры с циновками. Нужно беречь не только комфорт, но и многочисленные чертежи и документацию по новейшим кйондовым колоннам.              Поля убраны, плодовые деревья на стратегических высотах срублены либо пересажены. Что для садов, вероятно, всё равно ждёт неизбежная гибель, ведь на холмах лучше свет и воздух, чем в низинах.              Разработка окончена. Вместе с группой монахов-левлитов под предводительством брата Юмия мы провели локальные испытания (без кахирских жертв). Оболочки колонн и снарядов почти не проницаемы для обрядов, если левлиты противника догадаются их провести в разгар боя.       Для одобрения оружия, как и было обговорено, явились главы некоторых конфессий. Теперь их подозрительность куда выше, и пропустить такое событие они никак не могут.              Глава рараитов и глава миллуитов постановили, что оружие не тревожит дыхание и плоть Вахравы, а глава ордена Святого Коума объявил его безопасным относительно оболочек богини. Осталось дело за самым заинтересованным проверяющим — главой левлитов, почтенным Артери Фейхи-Са, которому так жутко не понравились мои супрессоры из-за использования частей кахирских тел.              Я не мог врать о том, что именно является носителем всей действующей мощи колонн. И это снова была обработанная часть мертвеца.       Дуумвиры, обступившие большой металлический цилиндр, похожий на настоящую ракету, стоят с совершенно разными ожиданиями и надеждами. Кому-то надо доказать, что мы зря потратили время на перемирие и итоговое изобретение, и что цилиндр — просто очередная противоестественная и извращённая некромантская практика. А кто-то рассчитывает раздавить оборону Гринслеи, как по мановению волшебной палочки.              Хоть Киера и стоит, опираясь на трость, её полномочия почти полностью выполняет Оксен, не утративший доверия. Как замена Шакура, но плечом к нему, стоит Дессегул Указывающая путь, мрачно разглядывая колонну. Она выглядит дееспособной, но что-то поменялось в ней безвозвратно, и я не могу понять, что именно.              Адар Артери прикладывает руки к обшивке, бормоча под нос неидентифируемые молитвы, прижимает ухо, принюхивается.       — И она летает? — с сомнением постукивает он по толстому металлу.       — По очень крутой параболе. Это самый крупный образец.       — Можно ли открыть снаряд? — спрашивает он, обернувшись на меня.       — Лучше не надо, — всем своим видом я показываю, что и правда не надо. Даже руки на груди складываю. — При раскрытии оболочки произойдёт активация, и затем потребуются усилия по приведению колонны обратно в состояние готовности.       — Но как же я проверю то, что внутри? — прищуривается левлит.       — Вы понимаете, что означает «активация»? Снаряд сработает.       — Как же вы его собрались чинить, если нельзя на части разобрать? — хитро вопрошает он.       Я прикидываю варианты. Можно попробовать усилить интенсивность магических полей и раздвинуть их немного за пределы обшивки, и провернуть то же самое с ритуалами левлитов.       — Ладно. Я покажу. Саа, Ракшас, подойдите. Брат Юмий, выстави своих лоа вокруг.              Конечно же, я не уточняю вслух детали того, что им предстоит сколдовать и какой ритуал применить — все инструкции пойдут по льену.              — А мы с вами постоим в центре, уважаемый адар, — притворно тепло улыбаюсь я, кладя руку на плечо засеменившего прочь Артери и увлекая его за собой. Указываю на едва заметный стык на корпусе: — Вот тут приоткроется дверка в неизведанное. А вы туда добросовестно заглянете, как и намеревались.              Я киваю, и два сайники смыкают пальцы на едва заметных выступах заклинаний защитных полей, подключаются, напитывают их шайе и тянут на себя. Давление шайе заставляет всю вязь распухнуть и вздыбиться. Круг из наксатровских лоа садится в позу льва и принимается подтачивать ритуал, одновременно переписывая его и воспроизводя в другой точке пространства. Корпус колонны издаёт громкий звук, будто что-то металлическое и тяжёлое столкнулось с чем-то аналогичным. Затем — тот страшный полувой-полустон, с которым деформируется сжимаемый металл оболочек. И скрежет отходящей панели, открывающей доступ ко внутренностям. Рука не пролезет, однако увидеть можно.       Я ненавязчиво кладу руку между лопаток главы, безмолвно советуя поторопиться. Тот сглатывает и делает крошечный шажок. Встаёт на цыпочки и одним глазом заглядывает внутрь… где собраны ревущие, неистовые, злые, отвратительные кйонды Равитрамайны, которым по четыре тысячи лет и которые обязательно посмотрят на него в ответ, кипя от злости и ненависти.              Я предполагал, что он сразу же отпрыгнет в ужасе, но Артери резко замирает, переставая даже дышать. Его биотоки падают до энергетического минимума, аура поверх них становится белой, как полотно. Он буквально разом холодеет от кончиков ушей до кончика хвоста. Но, несмотря на это, глава ордена левлитов будто не может оторвать взгляда от смертельного хаоса внутри.              — Мы долго не можем держать, нужно закрыть щель, — вынужден сказать я, отдавая приказ о восстановлении всех оболочек до исходного вида и крепости. Я осторожно касаюсь запястья Артери, чтобы вывести его из странного транса и чтобы он не прищемил себе нос.       Дверка в ад захлопывается с ужасающе резким бумом, ударившим всем по ушам.       Артери Фейхи-Са отступает от колонны с совершенно нечитаемым выражением лица. Кажется, он встревожен, но вот что означает остальное? Его будто оглушило.              — Неужели вы это пропустите? — почти возмущённо вопрошает миллуит Валттери Молчаливый, словно он великий расшифровщик гримас своего коллеги. — Тут явно совершенно нечестивое изобретение.       — Нет… — мотает головой Артери, не поднимая взгляда, направленного в никуда. А может быть, мысленно он всё ещё смотрит внутрь колонны. — Оно не нечестивое. Это — неупокоенные кйонды безбожников.       — Как это понимать, уважаемый адар? — неприятно изумлена рараитка Бетер Хелеми.       Артери прекращает брести, останавливается и поднимает на них тёмный взгляд.       — А вам понимать и не нужно, вы не служите Святому Левлиту, — довольно жёстко отрезает он. — Я постановляю: оружие можно использовать. Протохитин, содранный со шкур нечистых, напичкан мёртвыми кйондами и разрешён. Считайте, что это нечто подобное. И так же, как высший удуг-ул, при соприкосновении оно утащит души врага в ад, мгновенно выдернув их из тела. И не думаю, что юдеги от такой атаки защищены.              Проходя мимо, главный левлит смотрит на меня странно и слишком долго, чтобы это можно было счесть случайностью. Словно я каким-то образом посвящён в один из оберегаемых секретов ордена Святого Левлита. И дело не в том, откуда и как я, такой-разтакой, узнал. А в том, что мрачную тайну теперь нести не только на своих плечах. А от этого она всегда немного легче. И ничего не нужно больше объяснять.              Да, я знаю. Я сам видел, как предки-кочевники, поклоняющиеся Вахраве, прорвали оборону городов и фактически уничтожили предыдущую цивилизацию, убив немало кахири. И убитые… не простили им этого. Но они никогда не тронут Золотого паука.              — Кто такие «безбожники»? — шёпотом спрашивает Аара.       — Ума не приложу, — пожимает плечами Эйли Половина.              Артери покидает сборочную площадку, нисколько не реагируя на озадаченные и даже раздражённые взгляды, направленные ему в спину.              — Я могу заключить, что применение одобрено? — оглядываю собравшихся. С серого неба уже начинает накрапывать дождь.       — Пожалуй что да, — со слегка надменным достоинством ответствует Валттери Молчаливый. — Если адар Артери так уверен, то не нам противостоять его ордену.              ***       Я оставил две части передатчика соединёнными, а теперь соединяю его целиком.       Один из связных Наксатры наблюдает за Оксеном Странником, посапывающим в своём узорчатом шатре под кучей одеял. Тщедушный дождь из мелких капель то усиливается, то опять затихает до полной тишины.       Больше нет никого, кто теоретически мог бы успешно прокрасться и подслушать, что я делаю в своём шатре в одиночестве.              — Что тебе, Чёрная гиена? Я собрался спать, — не очень довольно сообщает ханг, запуская голографическое отображение. — Ты что там, лежишь что ли?       Сам он, уже в одной свободной рубашке, сидит за столом. Сзади видны детали тяжёлого балдахина.       — Никто не запрещает лечь и тебе.       — Я сплю голым, — с вызовом сообщает он.       — Ты не спишь голым, — фыркаю я. Он знает, что мне это известно. — Вдруг война, а ты без штанов.       — Я и без них представляю опасность, — продолжает он гнуть свою линию, тщательно удерживаясь от улыбки.       — Не сомневаюсь. У меня-то штанов нет, а я опасный.              Шутеечки шутим. Самое то после изобретения оружия массового поражения. По идее, положено предупреждать противника о таком типе вооружения, чтобы дать ему возможность сдаться. Но это всегда бессмысленно. Никто не верит в такие заявления и никогда не сдаётся, а потом с энтузиазмом удивлённо гибнет. Как неожиданно, оружие массового поражения действительно поражает массово, кто бы мог подумать!       И даже если бы я был достаточно упёрт, чтобы придерживаться таких положений об уведомлениях, я не настолько туп, чтобы раскрыть Гретсену карты и дать ему подготовиться. Площадь поражения у кйондовых столбов на самом деле небольшая.              — Ты хочешь сыграть со мной партию в го перед концом перемирия? — уточняет Грентсен уже нормальным тоном.       — А у тебя есть настроение играть?       Он раздумывает несколько секунд, оценивая свои силы. Потом берёт ханг, пристраивает его в изголовье кровати (магией прилепляет, наверное), а сам ложится поверх одеяла. Конечно же, мне открывается самым крупный планом вырез почти не застёгнутой рубашки, его грудные мышцы и чёткая, довольно глубокая ложбинка между ними, прости меня Вахрава. Я не могу понять, специально ли он это делает.              Связываюсь с ним я совершенно не для того, чтобы пялиться на чью-то грудь. Мои знания о проводниках и о моём прошлом в качестве проводника крайне туманны. Прошлый опыт подсказывает мне, как легко я могу ошибиться даже в ряде фактов.       Призраки молчат, наркотики я не принимаю. Спросить можно лишь у одного человека.              — Ты хорошо знаешь проводников божественной воли? — аккуратно закидываю я пробный камень. — Сталкивался со многими?       — Почему тебя это интересует, маленькая гиена? — чуть насмешливо переспрашивает он. Ему льстит то, что есть нечто, плохо мне известное?       — Кажется, у меня весьма смутное представление о них. Хотелось бы знать.       — И что ты желаешь узнать?       Возможно, он не верит в моё заявление и предполагает, что я под этим соусом собрался проверять его собственные знания. Это и неважно. С чего же начать?       Единственный способ, которым можно понять, что со мной не так или как раз так — это сравнить себя с другими.              — Где живут проводники? — задаю я самый простой и абстрактный вопрос.       — Ну… в разных местах, — Межмир не артачится и не начинает насмехаться. Трудно даже понять, считает ли он вопрос глупым. — Есть те, кто предпочитают уединение, а есть те, кто объединяются в небольшие артели. Но, наверное, ты имеешь в виду тот мир, где живёт довольно большое количество разноплановых проводников. Так и богами проще адресовать контракты, выставлять их на общее обозрение, а проводникам — выбирать понравившиеся и объединяться в группы.       — Звучит так, словно им не нужен контракт с богами, чтобы выйти оттуда.       — Конечно же, ничьё разрешение им не нужно, — немного изумляется Межмир. — Они вольны ходить, где им вздумается, как и я. Они могут даже перестать быть проводниками, переселиться в какое-нибудь тёплое мирное местечко со всем заработанным капиталом. Собственно, для того они и работают, рискуя собственными жизнями. Боги далеко не всегда способны спасти их в критической ситуации. Смертельные исходы и поединки не редкость.       — Если они умирают, то, значит, боги им не выдают тело для выполнения задания?       — Нет, не дают. У них же есть своё, плюс многие используют собственную технику и оборудование. Исключение, пожалуй, если проводник такого вида, что материальных оболочек от природы не имеет или подписался на ту планету, на которой выжить физически не сможет. Тогда могут и выдать. Но я такого почти никогда не видел, ведь проводники стараются брать контракты на планеты с подходящими условиями жизни.       — И завершение контракта не дематериализует их тело?       — Выданное? Не знаю. Вероятно, разрушается, и они просыпаются в своём настоящем.       — А остальные остаются в своих телах, значит? Ясно. И их обратно возвращает в их мир сразу после завершения контракта.              Нет, всё-таки Гретсен не может уже скрыть, насколько странными ему кажутся мои вопросы.              — Да почему же? — приподнимает он брови. — Могут и задержаться. Иногда бывают дополнительные переговоры о награде. Но да, бывает обговоренная автоматическая телепортация. Однако проводники обычно сами умеют открывать порталы или владеют космическими судами, или объединяются для фрахтовки такого судна или портала.       — А два контракта могут взять? Их это не убьёт?       — С чего бы их это убивало? — теперь он подозрительно хмурится, как будто подозревая, не спятил ли я. — Или ты имеешь в виду, что сложно выполнить подряд будет, без отдыха? Да, могут хоть три взять. Но лучше не жадничать и брать один за другим, чтобы не просрочить и не бегать потом с мыльной жопой.       — Среди них приличное разнообразие видов, да?       — Весьма.       — А их награды…?       — Ресурсы, технологии, артефакты, различные ценности, — он делает паузу. — Иногда божественные способности или чудеса. Умения.       — А ты когда-нибудь выполнял контракт для богов?       — Нет. Никогда. Если мне было что-то нужно — я отбирал это. Если я что-то не умел — я обучался этому. Если мне нужна была уникальная вещь — я создавал её. Уместнее было бы спросить, не раздавал ли я сам контракты.       — У тебя нет паствы.       — А как же юдеги?       — Тогда и меня можно считать богом? — тонко усмехаюсь я.              Он усмехается тоже. При этом он понятия не имеет, какой хаос устроил в моём разуме. Плюс его намёк на равенство с самими богами — тревожен.              Оказывается, никого не убивают два одновременно взятых контракта. Проводники свободно перемещаются в промежутках между службами. Ни у кого не отбирают тело и не возвращают насильно обратно сразу после того, как контракт закрыт. Они живут, где захотят.       А куда я возвращался?       Словно я не могу выйти из этого места иначе, кроме как божественными приказом.       Это нечто вроде тюрьмы что ли? Или проблема в том, что агрегатное состояние исходного тела не приспособлено совершенно ни к какой среде?              Возможно, Золотой паук думал, что много контрактов или наград за них вытащат его оттуда. Что количество перерастёт в качество.       Неужели Золотой паук понял, что это не сработает и вся его работа — насмарку? И это его не спасёт? Не даст свободу? И ему останется лишь просто брать контракт за контрактом, чтобы жить, и почти каждый раз менять себя? И никакого освобождения не будет, он навечно останется в своей тюрьме и будет вечно скитаться в одиночку по воле богов.       Вот он и решил всё прекратить.              А может, всё как раз было на мази, но он решил, что нет никакого смысла в свободе без Иче Лина? Кто ж его теперь разберёт!       Двойной одновременный контракт должен был разорвать пополам его тело и сознание, потому что переместить из тюрьмы в нормальное пространство можно только в одну точку, а не в две. Также не может существовать две копии сознания в разных местах. Забавно, что даже с самоубийством у него что-то пошло не так. Всегда что-то идёт не так.              Но есть очевидный способ сбежать из тюрьмы, почему его не рассматривали? Если лишь прямая воля богов извлекает оттуда, то и полное извлечение совершат только боги прямым своим приказом, ручками и ножками, а не контрактом. Всего-то нужно уломать парочку из них. Именно, лучше нескольких, а не одного, и дело с концом.       Причём желательно выбрать таких богов, чтобы не стали свою волю отменять. И таких, что не стали бы шантажировать повторным заточением, используя как раба. Неужели нельзя было найти таких за всё время?              — А по поводу плачевного состояния этого мира… — неожиданно произносит Гретсен, вероятно, как-то по-своему поняв мой интерес. — Пусть боги вызовут ещё одного проводника. Это несложно сделать.       — Не хватит денег или даров.       — Пусть выставят малую награду, — подозрительно легко предлагает он. — Кто-то да откликнется. Есть проводники, что берут довольно мало по какой-то причине. Ты ведь не справишься, верно? Значит, в любом случае нужен проводник. Стоит хотя бы оставить предложение. Странно, что они до сих пор этого не сделали.       — А тебе зачем это нужно? — спрашиваю я прямо.       — Мне? — поспешно удивляется он. — Мне без надобности.              Да-да, так я и поверил. Гретсен это замечает и, чуть капризно скривившись, вопрошает:       — Почему ты меня так остерегаешься и не доверяешь? Я не сделал тебе ничего плохого из личной неприязни.       Пожалуй, ничего уже не случиться, если я расскажу без подробностей.       — Хорошо, — смиряюсь я. — У меня было видение задолго до твоего появления.              Об обмолвках морригана за несколько лет до можно и умолчать, он мог не иметь в виду именно что Гретсена.              — Видение? Как сон? — уточняет он.       — Да.       — И часто они у тебя бывают?       — Это единственное.       — И у тебя ни разу не возник вопрос, кто его тебе послал или навёл на тебя? — неожиданно осведомляется он. Надо же, его совершенно не интересует содержимое видения. — Нет среди кахири телепата, способного совершить подобное. Провидцев среди вас тем более нет. Значит, видение основано на знании, а не на предсказании. Это предупреждение. А знающих, пристрастных и способных… немного.              Удивительно рвение, направленное вовсе не на то, чтобы оправдаться. А найти того, кто так ему насолил.              — Пожалуй… — он в задумчивости несколько раз проводит по подбородку. — Это может быть только Вахрава.              ***       За несколько дней до начала штурма я собираю спутников из ближнего круга. По отдельности, потому что это решение каждого и остальным знать не обязательно. Я предлагаю сохранить профили их вёндхо. Во время боя может возникнуть ситуация, когда рана смертельна и жизнь уже не спасти, однако души всё ещё в теле. Души можно собрать, но нужна запись материального разума и разрешение. Я подбираю время так, чтобы у них было сутки на размышление. Хотя кто-то соглашается сразу, например Ракшас, почёсывая огромный шрам, проходящий через его живот наискосок. Или Майла, оператор супрессора. Она в группе сильного риска. У Уиррен, конечно, нет большого желания, чтобы я при случае узнал всю её жизнь, но страх сильнее. Если есть возможность подстраховаться, она это сделает. Так спокойнее и мне.       Соглашаются далеко не все, и, естественно, я не собираюсь допытываться, почему.              ***       Высоты у линии Гринслеи, округ Чинкаун, Сборынь 4042 года от прихода Вахравы              У Гринслеи отстроены высокие стены с угловыми оборонительным башнями, а влево и вправо вытягиваются линии обороны, словно ладьи. И спереди — тоже укрепления, рвы, колья, ДОТы. Абсолютно бесполезно обходить Гринслею и нападать с другой стороны — там то же самое, но удобных для расположения артиллерии высот нет.       Занимается рассвет. Враг уже заметил передвижение наших легионов и как мы выставляем артиллерию на месте бывших пышных садов. Если бы они могли, то уже начали бы обстрел установок. Значит, я всё рассчитал верно, и им мешает рельеф.              Гринслея молчит и ждёт артиллерийского обстрела. Война на Вахраве изменились до неузнаваемости. Оружие определяет тактику сильнее, чем местность.              Я знаю точку, в которую надо забить первый гвоздь кйондового столба. От него поползёт трещина, и за ним в ту же трещину незамедлительно последует клином следующий кйондовый столб, расширяя её удар за ударом, пока всё не расколется и не развалиться на части.       Раз за разом я буду опустошать их линию фронта, оставляя лишь бездыханные невредимые тела, пока разлом не дойдёт до самого сердца несокрушимого города.       Я должен сохранить своих ташей и саев, но этот бой, даже с учётом великого оружия, будет невероятно кровопролитен.              Основные силы мы бросим к северным воротам, к левому рукаву оборонных линий, которые уже пробовал штурмовать Шакур. Что-то он там подбил, что-то расковырял, но главное — выжившие вынесли в своей голове расположение укреплений и их тип, зоны сильного и слабого обстрела, безопасные места, геометрию и рельеф участка, расстояния между огневыми точками, вероятные скопления противника.              Крупнокалиберные супрессоры наводятся на башни и гладкие стены стороны, освещённые косыми лучами похолодевшего солнца, и начинают обстрел с последовательным перебором заклинательных комбинаций для прорыва магических щитов. У всех, кто находится поблизости — в ушах заглушки со звуковыми магическими компенсаторами. Выглядит так, будто весь легион со ставками и артиллерийскими расчётами дружно заболел отитом.       Это не недоработка, хотя звуки и правда нельзя заглушить ниже определённого уровня. Просто среди прочих есть разновидность пусковой установки, которая стреляет почти бесшумно. Враги, привыкшие к тому, что снаряд выдаёт себя звуком и светом, машинально начинающие упрочнять и напитывать щиты, готовясь к очевидному удару, возможно, попадут впросак. Я понимаю, что вероятность обнаружения есть, даже на большой скорости, они же не слепые. Однако мне нужно как можно больше шансов, чтобы кйондовые колонны остались незамеченными и проникли как можно глубже в строй врага, или хотя бы были отброшены не слишком далеко. При разрушении они тоже нанесут урон, но контролировать процесс уже будет невозможно.              У этих снарядов… главное не то, чтобы они разорвались при падении или детонации, а как раз чтобы их нельзя было разбить.              ***       Ракшасу кажется, словно это последняя битва этой войны. Слишком многие армии собраны с обеих сторон, слишком много вложено в сложную, смертоносную технику. Неважно, чем закончится сражение и кто победит: подобное больше уже никогда не повторится. Ни у кого после не останется сил и крови на это. Будут мелкие стычки, будут долгие изнурительные противостояния, но уже никогда не погибнет за раз столько кахири, уйдя бесполезно и бесславно, в бою или без сопротивления, даже не осознав момента, когда их души отправятся на суд Зитты и Хары.              «Надеюсь, я не зря получил этот уродливый шрам на пузе, и в опасных экспериментах был толк», — отстранённо думает Ракшас сквозь канонаду шумов над щитами, пока может. Попытка почесать шрам через броню успехом не увенчивается.              Сегодня он не в эксперименте. Не имитирует супрессор как таковой (хотя отстреливаться придётся, наверное). Он не воин в центурии, что защищает супрессор и копьеметалку. Он даже не лафетный маг защиты или нападения.       Вместе с лоа Юмием он тот, кто должен реактивировать кйондовую колонну после того, как она отработает. Он войдёт в поле кйонд и перезапустит систему сдерживающих заклинаний, и вместе с левлитскими обрядами весь рой вернётся внутрь цилиндра. И колонну вставят обратно на ложе копьеметалки. Инженерный расчёт, наведение, усилия саев поддержки. И новый выстрел.              Дей проигнорировал прочие его таланты и полезности, и поставил сюда потому, что Ракшас — спутник Наксатры первого круга. Льену в голове растёт напрямую из вёндхо чёрной гиены, делая его максимально защищённым перед лицом хищных душ. И Дею не придётся тратить постоянно силы, чтобы снабжать его шайе. Ракшас способен выдержать много циклов перезарядок, не будь он сыном степи. Возможно, именно так он прославит свой народ, и на кочевников перестанут смотреть, как на необразованную толпу грабителей.              Но, глядя на приближающиеся, всё растущие и растущие вверх могучие башни Гринслеи, он думает, что, возможно, умнее было бы сбежать, пока не стало слишком поздно. Донжоны и стены выше стен самого Маркуаре, столицы Южного нома. Сумел же отстроить громадину. На какие шиши? И как Дей собрался это штурмовать? Не побоялся, даже ухом не повёл.       У каменной поверхности изначально не было ни единого изъяна, чтобы никто не смог вскарабкаться. Сейчас-то уже артиллерия выгрызла, выщербила, раскрошила местами эти камни и зубцы, покрытые сплошным ковром магических щитов. Не такие уж непробиваемые!              Колдовство — сложная технология. А Дей в технологиях разбирается. Дело ведь не всегда в грубой мощности или энергии. Это об элементах плетения, частотах, узлах и поляризации.              Артиллерия с холмов подавляет машины Карзо-Тара в башнях, как только может, чтобы обеспечить подход легионов вплотную к городу. А конкретно — хотя бы того легиона Наксатры, в котором Ракшас. А лучше всех легионов Наксатры и Эйли Половины, что надвинулись сюда.       Артиллерия не всесильна. С ощетинившимися дотам и странными укреплениями на левом северном участке они уже должны разобраться своими силами.              Что там сейчас с другими частями войска, он доподлинно не знает. Ещё одна часть Наксатры с остальными воинами дуумвиров должны быть распределены по центру и справа. Так атаковать нельзя при обычной тактике. Но задачей Дея было донести, дострельнуть кйондовыми колоннами так, чтобы они окружили Гринслею по периметру, сливаясь зонами по бокам друг с другом. И вывели целиком и навсегда из строя саев, ташей и юдегов Гретсена, стоящих на стенах и башнях, оставив на вершинах лишь голые машины, которыми уже никто не управляет. К ним никто не сможет подойти через мёртвую зону.              Бала Ахадга собирается разом вычеркнуть из мира живых самых сильных, самых лучших наёмников и солдат армии Карзо-Тара.              Неизвестно, какие из ворот города падут первыми. Кажется, Дей обмолвился, что некоторые из ворот враги фактически превратили в муляж. Заложили изнутри кирпичными стенами или чем-то подобным. Успели ли завершить работу и какие ворота обманки — точно неизвестно. Но по данным разведки, наибольшая вероятность, что именно северные и восточные ворота — настоящие. Восточные находятся в тылу, через них враг будет драпать, если что.       А значит, вламываться внутрь назначено именно ракшасову легиону. Именно его копьеметалке, что не имеет имени, а лишь порядковый номер — один.              Круглые, низенькие башенки, маленькие и побольше, торчат над поверхностью чёрно-жёлтой перепаханной земли и изрыгают магический шквал. Под этим шквалом таши катят вперёд медный работающий лафет, а саи защиты перебирают и контролируют щиты на ходу. До тех, кто под куполом, докатываются лишь искры и несильные ударные волны, струи жара. Сверху на злые и твёрдые башенки льётся огонь сайских ставок, точно так же разбиваясь о чужие щиты с минимальным уроном. Ещё одно подразделение ташей тащит корпус копьеметалки с рогами прицельного оборудования наверху. Ракшас косится на них, идя рядом. Его удерживает прямой приказ, звенящий в мозгу, запрещающий самому впрягаться. Его сила нужна для другого.       Металка неумолимо занимает позицию, растопыривает упоры во все стороны, нивелируется. Металлический цилиндр немалого снаряда, по размеру и весу напоминающий бревно, вынимают из креплений и кладут на направляющие. Для этого требуется трое кахири.       Металка наводится в скопление врага, в самую неприступную линию Гринслеи северного предместья. И стреляет.              Он не искрит, он не горит, он не фонит. Огромный снаряд как будто бракованный, нелепый, позабытый и смешной, плюхается несбитым посреди построения врага. Никто, похоже, не обращает на него внимания, пока он секунду лежит без движения, а потом… раскрывается, как ядовитый уродливый цветок.              И воцаряется тишина.              Ракшасу кажется, что он оглох, но с соседних позиций всё так же трещит и гудит, но впереди перед ними — осекается всё на полуслове, на полузвуке. Не было ни промедления, ни вскриков. Щиты выключаются, оставляя в центре несокрушимой оборонной линии зияющую дыру, которую заволакивает зеленоватая дымка, видимая лишь при определённом угле зрения и напряжении. Это из разверстой оболочки колонны всё вылезают и вылезают сгорающие от ненависти кйонды, пролетая над уже мёртвыми телами.       Слева и справа тоже становится тихо: соседние копьеметалки сделали свой выстрел.              В пробоину обороны тут же бросаются отряды Наксатры с изобилием «роз» в составе на случай встречи с юдегами, если среди них будут выжившие или одиночки-разведчики. Но Ракшас не сомневается — с этой зоной никакому юдегу не справиться.       Отряды отбрасывают в сторону мёртвые тела, занимают опорные точки. Бой быстро вскипает по краям опустошённой зоны. Много где войска зашли в тыл противника и покромсали его, опешившего.              И вот теперь — его часть работы. Ракшас переглядывается с напряжённо-напуганным Юмием, что ниже его почти на две головы. Наверное, дело в том, что монах куда лучше видит и чувствует тех, кто ждёт их в области поражения кйондового столба.       Настойчивое требование, стучащее по темечку, заставляет его взяться с левлитом за руки, прежде чем выйти из-под щита металки. Им придётся не просто идти в этом пространстве, а совершать действия, который кйондам не понравятся. Те должны воспринимать их как единый большой и сильный объект.       Присутствие Дея увеличивается. Словно что-то тяжёлое медленно надавливает на плечи. Для злых душ он, наверное, как чудовище, кровожадно скалящееся из-за спин своих спутников. Или, возможно, их союзник…              Ракшас идёт, спотыкаясь, по ухабистой, изрытой земле. В глубоких длинных ямах и за полубашенками лежат тела кахири, будто те сладко закемарили после обеда.       Степняк не видит до конца, но чует, как чужое неестественное и неживое внимание направлено на его и Юмия. Как отливающие зеленью руки тянутся к нему, но отдёргиваются в последний момент. Как ему в лицо пялятся буркалы десятков жутких рож. Что они сделали с воинами противника? Поглотили их кйонды, съели их, как удуг-улы, чтобы восполнить энергию? Или утащили с собой, присоединили к своей ватаге? Оставили в покое, удовлетворившись смертью хозяина?       Юмий, вероятно, знает. Бросает украдкой косые взгляды по сторонам, словно в принципе не хочет видеть, что там происходит, но кто-то неизменно чем-то приковывает его внимание.       С других участков фронта доносится грохот сотен орудий, голоса тысячей мечей и заклинаний тревожат воздух и доносятся сюда резким удваивающимся эхом. А они вдвоём стоят над раскрытой кйондовой колонной, лежащей на боку.       Каждый из них знает алгоритм действий. Юмий падает на колени и начинает подновлять обряд. Ракшас, отринув эмоции, принимается стягивать заклинания за усики, как упрямую тарку, и запускать их заново.              Ещё до того, как они со всем заканчивают, металка перемещается поближе, на новую точку атаки. Когда щели и отверстия на цилиндре закрываются, втянув в себя все кйонды, таши подхватывают снаряд и перезаряжают пушку.       Они обязаны пробиться к воротам. Те уже видны — коричневые, обитые железом, окутанные слоями перламутрово переливающихся защит. Да уж, попробуй их пробить тараном! Ничего не выйдет.              Перезарядка выматывает… Вон как дышит Юмий, вспотев. Дей был прав. Им необходим отдых, пока остальные перемещают, разворачивают и запускают по новым координатам.       Угрюмый сайника из отряда Эйли Половины имеет координирующего сая из Наксатры, который неизменно хладнокровен и знает, куда и в какой момент совать руки магу. Эти прямые инструкции на месте помогают обойтись малым количеством часов обучения. Их и не могло накопиться много, потому что не проводилось полноценных боевых испытаний у этих новых машин. Названия-то не выдумали! Таши сами их прозвали копьеметалками из-за относительно тихой работы. Или даже «брёвнометалками» из-за формы снаряда…              Ракшас ощущает незримое присутствие связи Наксатры, притупляющее чувство страха и даже банального осознания реальности. Как невидимые костыли или заглушки. При попытке растеряться или уплыть, льену взбрыкивает и ставит сознание обратно на ноги, напоминая, что нужно сделать в следующий момент без промедления, не даёт забыть. Это воздействие временами то сжимает сильнее, то разжимает, будто он кровь в сосуде, что подвержена течениями и биению сердца.       Он чувствует, когда его просят поднять голову, чтобы использовать его видение как расчётную точку для вычисления траектории или цели для чьего-либо снаряда или супрессора.              Радиус действия кйондовых столбов не бесконечный. Колонны всегда отправляются в стратегические места с концентрацией противника. В остальные места приходится самим прорубаться и самим выдерживать атаки.       К ним вплотную подходит супрессор Майлы Моки, Мартенсит, а с ним в комплекте сайники Уиррен и Саа Ииска. Подтягиваются по этой странной изрытой местности и другие декурии. Неужели северное предместье пало? Значит, штурм ворот начинается. Дей шутить не намерен, если направил сюда ближний круг.       Чтобы отвлечь отсюда внимание, он явно командует усилить натиск на других участках фронта, в центре и с юга. Не факт, что он этим кого-то обманет, но хотя бы Гретсен испугается и не сгонит сюда всю свою свору юдегов. Со сворой они не справятся.              Металка номер один стреляет по расчищенному коридору, и снаряд зарывается носом в землю под правой башней ворот, преодолев ров с кольями и не ударившись о камни. С неслышным отсюда шипением отходят пазы, и наружу снова выкарабкивается то, что никак не может найти покоя.              Да, так и случилось. Грестен испугался.       И пришёл сам.       Межмир собирался пронестись сквозь выступившую зеленоватую дымку прямо до цилиндра, но не тут-то было: кйонды автоматически выстроили гравитационный горизонт и его выкинуло из ускорения в обычную реальность. Наверняка он был очень изумлён, когда вдруг перешёл на шаг и эти шаги внезапно стали даваться ему непросто.              — Бронебойные! — пронзительно взвизгивает приказ Майла, меняя выпускную рукоятку.              Теперь сообщение доходит и до Ракшаса: «Любой ценой не подпустить Межмира к кйондовому столбу. Отогнать». Штурм и ворота отходят на сотый план. Все сайские ставки, все супрессоры, каждый маг на этом фронте выцеливает человеческую фигурку, которая больше не может уйти в ускорение, и открывает сплошной шквальный огонь. Но все запуски и выстрелы рассчитаны так, чтобы не задеть кйондовый столб. По нему прилетают лишь рикошеты, хотя и это большой риск. И лишь теперь Ракшаса осеняет, отчего же Дей наделил своё изобретение настолько смехотворно, избыточно прочной полиметаллической оболочкой и расположил внутри столько демпферов и компенсаторов.       Он знал, что в ту область придётся стрелять самим. Он знал, что придётся стрелять в Гретсена.              Но знал ли он, что тот будет исправно выдерживать этот ужасный натиск практически целого легиона с гаком? Что-то отлетает, что-то поглощается, от чего-то он отмахивается. Сперва он замедляет шаги, а затем полностью останавливается, вынужденно сосредоточившись на защите. Он способен справится, но не превозмочь.              Синхронизация и обезличивание льену возрастает на порядок, траффик молотит по вёндхо. И вдруг слуха Ракшаса или кого-то из Наксатры, что стоят ближе к воротам, касается шелест на едва узнаваемом языке.       Холодея, степняк понимает, что это говорят кйонды. Он прежде слышал, как говорят ифриты, заключённые в телах Эллы и Йоффы. Не спутать. Будто сами кости земли постукивают по костям его собственного тела.              — Обманщик! Лицедей! — с возмущённой, обличающей ненавистью изрыгают те, кто рассуждать не может и уже не умеет.       И шипят это они не кому-то из кахири поблизости, а нечеловеку, стоящему в их окружении.       И призрачные голоса, слышимые не только ушами, возвышаются надо всем. Или внезапно пропал шум? Ракшас прочищает ушные отверстия. И, наконец, его собственные глаза подтверждают: стены Гринслеи вдруг разом почти все замолкли. Больше не видно сияния траекторий вылетающих заклинаний или выстрелов.              Гретсен дёргается в сторону от кйондовой колонны, и центурии тут же ослабляют огонь. Он пересекает зону поражения, и с её края стартует в ускорение. Отпор ли, слова ли, серьёзные проблемы ли на других участках фронта заставили его уйти — это уже неважно.              Копоть и пыль немного оседают. Проясняется. Становится видно, что шквальный огонь, направленный в Гретсена, но отклонённый им или в принципе в него не попавший, практически уничтожил подножие левой башни и нижнюю часть ворот. Вместо плотного полотна там зияет огромная дымящаяся дыра.              «Вперёд!» — подстёгивает Ракшаса, и он машинально хватает Юмия за руку и тащит его к цилиндру. Мартенсит открывает огонь по воротам, чтобы никто не смог выстрелить по ним, идущим в опасной зоне.       Полиметалл покрыт язвами, посечён осколками и кое-где чуть оплавлен. Ничего не смогло прорубить и навредить оболочке.       Они торопятся. Дей никогда не сунет через перебитые ворота живых — туда, в город, в неизвестность. Первым в Гринслею залетит кйондовый столб, против которого приёма нет.              Реактивация идёт куда сложнее на этот раз, но всё-таки она закончена. Можно перевести дыхание.       Доломанные створки ворот рушатся на землю, открывая взору короткий тоннель, идущий через городскую стену, а за ним — улицу с баррикадами.       Металка номер один настраивается и стреляет. Снаряд врезается в баррикаду и активируется в третий раз. Что там говорил Дей о том, сколько раз подряд можно использовать колонну? Или не говорил?       Древние духи всё злее. Скоро настанет момент, когда слушаться они будут только лично Дея. С ним-то в ярости соревноваться бесполезно.              В город проникают отряды «роз» Наксатры, приспособленные для уличных боёв, в том числе для схваток с юдегами. Носители Великих духов могут зайти только после реактивации снаряда, просочатся внутрь, пока его снова не запустили.       Они оказываются неподалёку, поэтому Ракшас и замечает. Наала Рифа — без Хутарга и своего второго напарника по «розе». Она идёт вместе с Йоффой и Эллой, и последняя двигается очень странно. Ракшас прищуривается, сильнее напрягая зрение. Кажется, у Эллы Задиры в груди сквозная, огромная дыра от какого-то оружия, но кровь запечатана заклинанием. Перемещаться с этим и как-то двигаться, а тем более сражаться — она не должна. Это невозможно. Это смертельное ранение через сердце!              Закончив третью реактивацию, Ракшас уголком глаза замечает, как Наала и Носители исчезают в сплетении улиц, как и прочие отряды.       Установки и супрессоры въезжают в Гринслею по трупам павших. На всем протяжении защитных стен столицы не осталось ни одного живого кахири, кроме восточной и южной части города. Но и там уже нет ни грохота, ни сияния. Сопротивление есть лишь среди улиц. Вероятно… противник прикрывает отступление.              Продолжаются залпы, пока им с металкой не приказывают остановиться на старой храмовой площади, реактивировав снаряд и засунув его обратно в пусковое ложе. Ракшас прислушивается к звуку рожков, но сигналов победы или окончания боя либо нет, либо их заглушают иные звуки.       И правда, город будто опустеет. Много тех, кто сдаётся без боя.              — Бегут через те ворота, — слышит он новости. Центурион Наксатры указывает на восток, информируя центуриона из легиона Эйли Половины. — И с той стороны, кажется, Гретсен украл-таки один из снарядов. Там стояли войска Дессегул, а их мало и защита хуже. Ведь предполагалось, что основной натиск придётся на север и запад.       — Уже есть приказ начать преследование? — строго уточняет тот.       — Нет. Юдегов уже не догнать, а машины исчезли, как было в Тигфосе. Кахирские корпуса Карзо-тарской армии велено отпустить.       — Зачем? Догнать и добить ведь проще.       — Не знаю? — разводит тот руками. — Чтобы они рассказали всем, какой разгром и ужас тут видели и всех перепугали? Но кому им это, давадьи кишки, уже рассказывать?              ***       Я плохо помню, как зашёл в Гринслею. Вещества и магия ещё не выветрились, но вроде бы я использовал для передвижения по крышам талслу. Меня оттуда то ли кто-то сдёрнул, то ли позвал. Возможно, у меня были галлюцинации. Я чувствовал одновременно по всему телу невероятную боль и невероятное онемение. Вёндхо горело огнём. Это несправедливо, что за высокую эффективность войска приходится расплачиваться мне одному. Ощущения оторванных льену слились в одну какофонию, где я уже не смог вычленить отдельных ветвей.              И вот я внезапно оказываюсь на одной из высот, с которой, конечно же, ещё не убрали трупы. От эвакуированных Карзо-Таром машин остались лишь различные фрагменты материалов, которые выбило попаданиями, да потёки масла.       Я пытаюсь определить, что снова переключило меня на реальный мир.       Неужели панорама, что я вижу внизу и впереди? Она выглядит… идеально. За дымом и разрушениями я отчётливо вижу изящную планировку, безошибочную и эффективную. Парки, зелень, жилые районы, заводские конгломераты, ширины улиц, столбы освещения, казармы, склады. Расположение каждого объекта друг относительно друга и их связь между собой просто не может быть устроена ещё лучше. Город был разрушен и воссоздан с бескомпромиссными применением знаний. Ох, конечно же, я понимаю — кем. Он не только умеет строить оборонительные сооружения и линии, но перелопачивает и корректирует всю гражданскую инфраструктуру.              Пока в моей крови химия, моему затуманенному разуму это видится многозначительной и неестественно гармоничной симфонией.              Возможно, где-то рыскает Лалута Ерден, вооружённая мягкой системой детоксирования. А может и не рыскает, решив дать мне выработать всё естественным образом после сильнейших перегрузок.              Так жалко, что я не смогу подпрыгнуть настолько высоко, чтобы увидеть город целиком с высоты, не сбоку, а с самого центра. Поднимать в воздух Кэнги для этого и снова напрягать льену — нет.       Однако… строительство закончилось недавно или же осталось внести последние штрихи? Где тут сидит главный зодчий? В ратуше должен быть градостроительный план. Я хочу его увидеть.       Я привык к ветру и высоте. Возможно, сейчас я вынужденно не слишком ловок и аккуратен, и из-под талслу подчас вылетает неосторожная черепица. Сидя на разноцветной крыше ратуши, похожей на чешую радужного дракона, я запускаю сенсоры с самого верха до низу здания. В комнату под чердаком я проникаю нырком через приоткрытое окно. Неповоротливые кульманы, столы, линейки и рейсшины, карандаши и резинки. Я оборачиваюсь на доску в конце зала. Да, именно так. Полный раскрашенный план Гринслеи пришпилен к доске.              Мне всё кажется, что в его очертаниях я пробую и никак не могу распознать какую-то букву или сложный символ. Конечно же, это иллюзия и автоматический поиск смысла там, где его нет.       Всё в этом городе переделано так, он весь построен ради того, чтобы расписаться: здесь был Гретсен Межмир.       И вот я здесь. Мои машины сокрушили твердыню. Прочный панцирь, мягкое мясо отлаженного организма не выдержали застарелой злости давно погибших кахири. Я использовал только то, что знаю. Больше у меня ничего нет. А что есть у Межмира?              ***       Её тело лежит в главном соборе Гринслеи на освящённом алтаре Святого Левлита. Лишь тут получается без моей помощи удержать сошедших с ума ифритов в стабильном состоянии.       Как выяснилось, они продолжают по инерции автоматически управлять телом даже после смерти носителя. Выполнять приказы. Её убил юдег в самом начале битвы, проткнул своим закалённым копьём на чудовищной скорости, пробил рёбра спереди и сзади. Но, даже умерев, Элламиа Задира прошла всю битву до конца в составе штурмовой «розы»…              Я помню, как впервые увидел её кровь на камнях ранним долинным утром. И какой сильный дух она хранила в себе. Я знаю, что каждый — неповторим, но она была уникальна.              Адари Мириэлла и хади Сиграт сидят около тела, ограничивая движение ифритов и, возможно, разговаривая с ними. Они ликарки из долин, с которыми я познакомился первыми. Тонграномур больше не выпустили, чтобы участвовать в подобных сражениях, риск стал слишком велик с точки зрения Форума. Прима Проксима существует в единственном экземпляре, а с ифритами вполне справлялись и обычные заклинатели кйонд.       Но здесь случай совсем не тривиальный. И чтобы загнать разбушевавшихся и сбитых с толку духов обратно в капу, требуется моя помощь и воздействие имплантов. Они по-прежнему боятся, когда я на них смотрю.       Когда духи покинут тело и оно перестанет подёргиваться, Элла будет считаться окончательно погибшей. С ней рядом не только ликарки, но и Йоффа, и Никримур Золотая Голова, и сирена Дрениатис, и ещё несколько её подруг.              Я использую свой взгляд, чтобы очистить тело Эллы от ифиритов, и это ощущается очень неприятным действием.       — Великие духи вернулись обратно, — глухо уведомляет Мириэлла и снимает с зубов Элламии влажную деревянную капу.              Кажется, Ниркимур глянула на меня с ненавистью, но быстро отвела взор. И Дрениатис тоже. Они надеются, что я проигнорирую?       Раньше я бы оставил такое без внимания, но правила игры изменились. У нас впереди Рыбный край и Мупайни, потом Приказотар и сам Карзо-Тар… Я не могу допустить раскол среди моих ближайших союзников.       Но до того, как успеваю попросить их на выход для выяснения, адари Мириэлла понимает на меня голову и выговаривает обличающим, холодным тоном:       — Я заметила: ифриты в капе угасают. У них конечный заряд. Чем больше они сражаются, тем быстрее растворяются в небытие. Ты соврал, что это безопасно для них. Ты соблазнил Форум успехами в бою и обманом вынудил принять это ужасное решение. Опустошил нашу Священную рощу. Ты представляешь, насколько это тяжкое преступление?       — Самое лучшее место — обсуждать это над мёртвым телом, — отвечаю я.       — А в чём проблема? — не сдаётся она. — Это храм Восьми Великих. Трудно будет врать перед лицом их. У нас так можно: пусть и Элла послушает о твоей афере. Не зря мудрость предков гласит, что посторонней верить нельзя. И нельзя никого приводить в долины извне, кем бы она ни была.              Я оглядываюсь на нефы починенного храма, на скреплённые металлическими скобами статуи, что были сломаны и собраны заново. Их лица не выглядят осуждающими, наоборот, они словно молчаливо поддерживают меня, убеждая, что они на моей стороне.        Что же, к этому бою я был готов заранее и знал, что он настанет рано или поздно.              — Разве кто-то принуждал ифритов, воительниц былых веков, идти снова сражаться? — осведомляюсь я. — Или вы обвините в этом Приму Проксиму? Она следила за всей процедурой. Или что Прима Проксима настолько тупа, что не способна распознать волевое движение ифрита от движения вынужденного, если предположить, что я использовал свои глаза? Да или нет?       — Ты обманул духов, — непримиримо прищуривается Мириэлла, не поддаваясь. — Они не знали, что их ждёт. Что они окажутся заложниками мёртвого тела, что это билет в один конец. И нет ничего удивительного в том, чтобы обмануть и умную кахири вроде нашей Примы. Злодеяние остаётся злодеянием вне зависимости от того, насколько умна или глупа жертва.       — То есть древние воительницы пошли на войну, не зная, что на ней умирают? — допытываюсь я. — Кому, как не им, прекрасно знать о том, что сила ифритов угасает со временем и это неизбежный закон энтропии? И вы это тоже знаете. А если такой простой истины не знают ликарки, то как вы вообще занимаете свой пост? Да, все кйонды угасают, где бы ни были, и это неизбежно. Энергия тратится, и мёртвое восполнять её не умеет. Тысяча лет, пять тысяч — они растворятся.              Возможно, Мириэлла тоже предполагала, что подобный спор рано или поздно произойдёт, и тоже готовилась к нему. Она сидит на подушке перед алтарём, задрав голову, но вовсе нет ощущения, будто она внизу. Её уверенность основана также на том, что мои ментальные способности я не смогу или не посмею применить в храме перед лицом Аохиджи. Что я не надавлю на её разум в попытке заставить замолчать. Впрочем, я не сделал бы это и вне храма. Но, убедившись в моей злонамеренности, Мириэлла ждёт только подвохов и уловок.              — Большая разница — уничтожатся ли духи предков за пару лет или сохранят свою мудрость долгие тысячелетия, охраняя богиню, — выговаривает ликарка. — Глупо делать вид, что это один и тот же процесс. Одно — уничтожение. Другое — сохранение.       — Своей попыткой сохранить, законсервировать их там, в корнях, уберечь от нового боя… вот этим вы оскорбляете их решение и их честь, — отвечаю я совершенно искренне. — Я не думаю, что кто-то из тех, кто в капе, хотел бы остаться пыльной куклой на полке и медленно угаснуть уже там. Я убеждён, они выбрали сами. Защитить своих родных ещё один раз. А кто бы не хотел получить новый шанс, будучи уже мёртвым? Вы не понимаете, потому что никогда не воевали и не защищали никого.              Её уязвляет оскорбление, но она его заслужила, обозвав меня злодеем.              — Медики всегда сражаются за жизни, но наш враг иной, — сдерживая гнев, парирует Мириэлла и упрямо возвращает разговор в прежнее русло. — У ифритов нет такого самосознания, которое ты приписываешь им, именно поэтому мы должны их беречь. Но не уберегли от очередной лжи.       — Я отлично вижу, как вы кривите душой, пытаясь прикрыть свой зад, как только запахло жареным, — чуть оскаливаюсь я. Чую её страх за себя под толстым слоем возмущения за драгоценные души давно погибших. — Поверьте, вам тоже достанется, Форум вы не обманете. Очень удобно было притворяться незнающими, несведущими относительно угасания энергии при её трате, когда я это начинал. Вас погубила ваша жадность. Вы увидели, насколько сильными воинами становятся те, кто стал Носителем, как смело они противостоят юдегам. А потом, после первой же потери, очень удобно обвинить меня… я не знаю, в саботаже или кощунстве. Как говорится, и преференции получить, и найти козла отпущения. Но истина в том, что именно долины воспользовались этим способом, чтобы заполучить признание внешнего мира.       — Я отлично помню, что тогда происходило, — её прищур становится прямо-таки пронизывающим и ненавидящим. — Ни единого слова ты не сказал об опасности для ифритов. Ты использовал их как батарейки, специально не сообщив о том, как эти батарейки работают на самом деле. И это факт, от которого ты не отвертишься, как бы не юлил. Тебе, кочевнику без родни и корней, никогда не понять, что для нас значат предки и Священная роща, для тебя всё — пустой звук и инструмент для утехи своего тщеславия. И самое лёгкое наказание, которое тебя ждёт — это запрет заходить в долины снова.       — Это ваша идея была добывать славу на этой войне, — жёстко напоминаю я. Здесь не только эта ликарка, но и мои воины стоят уши греют. — Ваши амбиции, за которые вы теперь почему-то ссыте платить. А расплата именно такова, и не я этом виноват. Бестла вынудила меня вытащить отряд валькирий в состав действующей армии. А Прима Проксима прекрасно знала о последствиях использования кап, как и все ушлые ликарки. Вините лишь себя, расплачивайтесь за свои ошибки сами. На войне платят смертью даже лучшие. И Элла была ко мне ближе, чем к вам! — мне уже трудно удержать ярость и обиду в голосе. Я тычу пальцем на Мириэллу. — Вы всю жизнь смотрели на неё, как на мусор. А для меня она была величайшим талантом. И вот, когда она погибла, лишь меня одного волнует и печалит её уход. А вы начинаете искать виноватого и прикрывать свой зад. Отвратительно! Её смерть вырвала из моего вёндхо кусок плоти, а вы не заплатили абсолютно ничем!              Видимо, следы настоящей боли на моём лице заставляют её хотя бы на мгновение заткнуться и подумать над этим.              — Это решит Форум, — наконец, понимает Мириэлла на меня взгляд. — Тело забальзамируют и отправят на родину. Капу привезут в Священную рощу и выпустят духов обратно.              Я достаю с пояса короткий изогнутый нож. Ликарка испуганно приоткрывает рот, тут же подумав, что я ополоумел, видать, и собрался прирезать её у всех на глазах.       Я срезаю прядь волос и разжимаю кулак над телом Эллы Задиры. Чёрное рассыпается по её пробитой насквозь, окровавленной груди. Я в лицо запомнил того, кто её убил.       Мириэлла — не левлит, и знать всего не может, но я не мог простить какого уже по счёту унижения.       — Даже у кочевых племён гиен есть традиции и то, что они почитают, — холодно произношу, поймав её взгляд. — Если вы не знали.              ***       Палаты для раненых организовали в зданиях отстроенной Гринслеи, кажется, для этого и предназначавшихся. В город стали возвращаться местные жители, но были они совершенно растерянными. Работы, которой они занимались при Гретсене, уже не было. И, соответственно, у них пока не было средств к существованию.       Глядя на город, я прекрасно понимаю, как было организовано общество и как оно работало. Увы, при дуумвирах так никогда не будет. Никто не станет следить, чтобы у кахири, производящего стратегически важные продукты, был дом и еда, чтобы он отдыхал и был перманентно здоров.       Да. Если бы не я, Южным ном никогда бы и кусочка земли не отнял у Карзо-Тарской империи. Даже с учётом возмущения населения о том, откуда берётся энергия для снарядов…              Местные рассказали, что «лишние» кахири на территории Карзо-Тара неизбежно закончились, и Гретсен принялся закупать кахири с восточных территорий. Но и они уходили слишком быстро. Их нельзя больше было делать одноразовыми, поэтому в Муйпайни были построены лагеря, в которых восстанавливали кахири после камеры извлечения, потом снова запихивали в камеры, потом снова восстанавливали… Пока организм не выдержит. Я не знаю, лучше ли эта бесконечная пытка, чем просто раз умереть. По крайней мере, у них есть надежда на то, что их освободят, и они вернуться домой живыми. Даже если как такового дома у них нет и никто не ждёт, они были бы счастливы снова обрести свободу. И вряд ли уже когда-нибудь кляли бы своё одиночество. Это не самое страшное на свете.              Мне пришлось сперва отправится к той, для кого время уже ничего не значит. Хотя на самом деле правильно было посетить сперва живых, раненых. И я бы так поступил, но…              Наала лежит на кровати, длинный порез на голове тщательно заштопан и прикрыт бинтами. Но порез — мелочи, гораздо важнее, что удар юдега пришёлся по голове, повредил кости черепа и устроил сотрясение. Куча заклинаний для рассасывания гематомы и предотвращения отёка мозга охватывают её голову. Она, несомненно, выдержит, ведь и после удара была в сознании, и сейчас в себе. Некоторые засыпают и больше не просыпаются, но её дрёма не стала вечной.              Завихрения на её вёндхо показывают мне, что сконцентрировать взгляд на предмете у неё не получается, и всё вокруг кружится, ходит ходуном, гудит и стреляет глухой болью даже через заклинания. Мне это состояние знакомо, хотя, конечно, прилетало не настолько сильно. Череп кахири их племени медведей непросто расколоть даже юдегу.              — Хутарга ударил в шею мечом какой-то юдег, — вместо приветствия глухо произносит Наала, когда я сажусь рядом с ней. — Меня легко ранили. Нас оттащили вглубь построения. Мы так себе воины…       — Ранят всех, даже дуумвиров.       — Мы знали, на что шли, — продолжает она. — Я потом пришла в себя, поняла, что от страху приняла царапину за глубокую рану. А вот Хутарг уже не дышал. И… дальше ты знаешь. Увидела, что «роза» неполная. Присоединилась. Было страшно действовать в связке с таким… Но Йоффа ведь не боялась, и я тоже не хотела, чтобы кто-нибудь ещё увидел Эллу в таком состоянии. Это была настоящая одержимость. Она была настоящий мыртак… Я не думала, что войны могут быть настолько тяжелы. Да, и прочие не сахар, однако теперь война стала как будто совсем иной. Стала чем-то огромным, выше нашего понимания. За гранью логики и здравого смысла. Будто на самом деле для войны нет никаких причин, но она всё сильнее и жесточее с каждый новым витком…              Я ничего не могу ей сказать на это, совершенно ничего.              Она бросает на меня взгляд, замечает и чуть улыбается:       — Ты так без гривы останешься, если за каждого резать будешь.       — Я подумал, что это лучше, чем резать что-либо ещё у себя. Волосы отрастут. Отдыхай. Дальше будет легче.              ***       — Какое это моё ранение по счёту? — ухмыляется Майла, заметив меня, заходящего к ней в палату. — Уже сбилась.              Я полагал, что скелетное вытяжение поставят только на одну её конечность, но поставили на обе руки, хотя и для разных костей. Пожалуй, самое неудобное из всех повреждений, если не обладаешь телекинезом: придётся долгое время во всём полагаться на других.              Несоразмерная отдача (если не давать времени на восстановление демпфирующих заклинаний) сломала кости в руках, и перелом был со смещением. Адреналин сильно притупляет боль, а фиксирующие заклинания могут поддерживать кости сомкнутыми какое-то время и тело продолжит работать. Но это никогда не доводит до добра, потому что в месте слома кости трутся друг об друга, полируясь и практически создавая ложный сустав. А осколки смещаются. Потом это гораздо сложнее собрать всё вместе и заживить.               — Я вернусь к сестре, — сообщает Майла, как будто даже совсем не унывая. Самое лучшее — вовремя прекратить, наконец, работать. — Она сейчас в деревне живёт вдали от Ар-Асеже, у неё муж и скоро дети будут. Бабка тоже переехала из того жуткого города. Мои денежки им пригодятся, а взамен за мной поухаживают, пока мои ручки не восстановятся заново. Говорят, не менее полугода надо ждать. А после ещё полгода ничего тяжелее ложки не поднимать.       — Ты сделала больше, чем могла, — серьёзно признаюсь я. — Больше, чем кто-либо. Ты заслуживаешь отдых. Я же правильно понял? Ты говоришь, что больше не вернёшься. Это военная пенсия.       — В точку, — снова усмехается она. — Ты затыкал мной все дыры, какие только мог.       Я не буду извиняться за такое.       — Что поделать, ты умеешь почти всё, — пожимаю плечами. — И не боишься ничего.       — Уходи-ка и ты, Дей, — за неимением движущихся рук она назидательно указывает в мою сторону хвостом. — Здоровье не бесконечное. Мы платим за всё ни много ни мало собственной жизнью. Тратим всё в молодости, а потом ничего не остаётся. И на что же нам жить счастливо, когда весь пиздец закончится? Мы должны оставить хоть что-то для самих себя.              ***       Армия Карзо-Тара убегает, но отступать им особо некуда. На Рыбный край начал наступление Танкред. Сможет ли Гретсен оставшимися силами дать ему отпор, использовать плацдармы в крупных городах Тхрин-Куока? Может быть. Поэтому наши войска идут к Танкреду на соединение. Возможно, получится взять армию Карзо-Тара в клещи, либо отрезать её от континента в прибрежном Тхрин-Куоке. Конечно, если Гретсен не догадается убраться в Муйпайни при таком нажиме.              По данным разведчиков, столица Гринслея имела несколько более простую версию линий укреплений, чем те, что плотно окружают округ Муйпайни. Увы, когда мы проходили с Гриниасом по той местности, я был без сознания и практически ничего не помню. Возможно, защитные сооружения тогда ещё не были до конца построены, но Гриниас говорит, там было всё довольно серьёзно на первый взгляд. Пропускные коридоры для гражданских были узкими, а сама пограничная территория усеяна останцами и огромными валунами. Я уверен, что и подземных тоннелей там прокопали удуг-ул не горюй. С этим будет трудно справиться даже с кйондовыми колонами.       Я бы предложил просто использовать порталы чарлаинов, чтобы провести войска через людской мир и высадить их в центре Муйпайни, прямо в тыл. Но кто же меня послушает? Силы монахов нельзя использовать для войны, иначе воцарится хаос.              Соединение войск происходит у столицы Рыбного края, в Киахагоре. По крайней мере, именно этот город экономически вырвался вперёд за последние годы и мог претендовать на это звание в полной мере.       Все гарнизоны мелких застав и поселений или сбегали при виде наступающей армии, или тут же сдавали городки, не вступая в бой. Если где-то стояли только кахирские части с малым количеством шискенов и без юдегов — вероятность капитуляции была очень высокой.              На месте Гретсена я бы даже не пытался защитить Триахагор, стоящий почти на самом побережье восточного океана. В случае поражения он потеряет всех воинов, да и осадить местность проще простого. А гигантского флота у него пока что нет.       С Танкредом пришли свежие таши и саи, неповреждённые боями супрессоры. Свежая кровь дополнила легионы, которые потеряли немало кахири убитыми и ранеными. Поэтому первыми шли именно войска Танкреда, что на марше, что на штурм. Чему немало способствовали косые взгляды карро Киеры, неизменно обвинявшей карро номаскуса в том, что он отсиделся всю войну в кустах. По правде сказать, именно так и было.              Поздняя осень встретила нас жуткими морозами без всякого переходного периода. Страшно представить, сколько топлива нужно, чтобы не погибнуть от холода в Южном номе, и как много дров приходится заготавливать за лето. Вот почему орден Святой Юлали почитается здесь пуще прочих. Лишь юлалины способны поддерживать баланс лесов и выращивать уйму деревьев на замену срубленным. Если они этого не сделают, тут быстро останется голая степь да холмы, и топить придётся сушёными какашками тарок, либо везти торф из болот Хвойного и Озёрного края. А торф наращивается всего по одному миллиметру в год. К сожалению, очень исчерпаемый ресурс.              В Рыбном крае обычные небогатые кахири отапливали сушёными водорослями, а освещали и обогревали рыбьим жиром с фитильком в нём. Не каждое племя может себе позволить выживать в таких условиях, холодно даже мне, хотя уж я почитал себя тем ещё зимним ходоком. Дело в близости океана, в его приторном влажном дыхании и постоянных штормах, невероятно сильных ледяных ветрах. Говорят, летом океан щедр и тёпл, а бриз приятен, как поцелуй любимой. И как меняется на противоположный, стоит планете чуть уйти от светила!              Что же, нам поцелуев не досталось. Мы прибыли в Триахагор лишь чтобы убедится, что Межмир и правда увёл все свои части отсюда. Необходимо было оставить здесь свой гарнизон и протянуть систему дек до Гринслеи. Никто не знает, куда по весне решит снова сунутся Гретсен. Да, Триахагор весьма несчастный и угрюмый город, и оборонять его практически невозможно, не вложившись в огромные укрепления. Но он весьма важный добытчик рыбы и рыбьих животных. Порт в нём работает лишь в самые жаркие месяцы, в остальное время морские подходы к нему замерзают, и вся доставка по суше. Если бы в него вложились, как следует, а не просто выкачивали ресурсы, то он не был бы таким беспомощным. Хотя вонял бы точно так же.       Ясно одно: Межмир полностью отступил в Муйпайни. А Тхрин-Куок завоёван обратно с минимальными потерями.              ***       У меня есть один день перед тем, как легион Наксатры уйдёт обратно в сторону Гринслеи, где стоит большая часть всех войск Южного нома.       Триахагор — довольно грязный город, потому что все отходы сбрасывает в океан, а океанские волны неизбежно возвращают большую часть обратно. Но если подняться выше по берегу, в сторону севера, то там можно найти чистые скалистые косы, в массивах которых морская вода выточила пещеры большие и малые, а на песке полно ракушек и топляка.       От воды идёт ветер и холод. Я надеялся, что этот вид напомнит мне о монастыре Кровостока, но он ужасно не похож, даже запах другой, совсем чужеродный и незнакомый.       Со мной, конечно же, отправился Ракшас и несколько других воинов из Наксатры, но на берегу мне хочется побыть одному, оставляя следы на плотном песке. С бешеной скоростью носиться по нему, как раньше, уже не привлекает. Если я захочу ветра в гриве, я подпрыгну на талслу.              Я дохожу до чёрных скальных ворот, созданных природой, что одной своей колонной опираются на само море. Здесь вообще все скалы изрезаны закутками и забрызганы волнам.       Я не дохожу до арки нескольких прыжков, и вдруг из-за спины слышу знакомый голос:       — Тебе не холодно?              Я оборачиваюсь. Такой будничный вопрос. В тени скал на костистом, бугристом валуне сидит Гретсен Межмир. На нём та самая, плотно облегающая, защитная одежда для быстрых перемещений. Я прикидываю, что из-за сильного шума волн никто из моих спутников не сможет нас услышать. Гретсен прошёл мимо них совершенно невидимым. Так и сейчас никто не заметит его, если он сам того не пожелает. Да, эта слишком сильная магия принадлежит ему. К счастью, похоже, он не способен разделить её со всем войском, лишь с малым отрядом.              — Что ты тут делаешь? — может, в глубине души меня и озадачивает его внезапное появление. Но я уже устал удивляться его безумию.       — Хочу спросить: не холодно ли тебе, — он указывает на полы моего развевающегося шерстяного плаща и широкие шарфы. — И когда тебе бывает холодно.       Никто не выслеживает и не приходит, чтобы просто осведомиться о погоде.       — Вряд ли я в этом вопросе отличаюсь от обычного кахири, — спокойно отвечаю я, встречая его серьёзный взгляд. — Мёрзну, как и любой другой, в морозы. Согреваюсь, когда приходит тепло.       — А если тепло не приходит, что ты делаешь? — немедленно спрашивает тот снова.       — Терплю.       Этот ответ и моя вымученная улыбка одними губами заставляет его помолчать немного.       — Ты считаешь, что способен дождаться оттепели? — наконец, произносит Гретсен.       — Мы точно говорим о смене времён года? — уточняю я со слабой улыбкой.       Он не реагирует на это риторическое подначивание, напряжённо ожидая и следя за тем, как я шлёпаю голыми лапами по ледяному мокрому песку. Я решаю сказать:        — Убивает не мороз, а неприспособленность к нему. Я говорю себе, что не должен зависеть ни от наступления тепла, ни от продолжительного холода.       — Но в чём тогда смысл?       Мои шаги останавливаются.       — Я — смертный. Мне не приходится искать смысл, Гретсен. Я едва успею выполнить то, что задумал, если мне повезёт. А может и не успею. Даже если цель микроскопическая, у смертного на неё уходит вся жизнь. Хотите унять свою тоску — станьте смертным.       — Нет.       Я усмехаюсь:       — Значит, что-то тебя всё-таки держит. Это хорошо. Я знаю, каково это, когда наоборот. Я уже прошёл тот путь, по которому ты идёшь сейчас.       Межмир вздыхает, опустив голову вниз:       — По сути, я всё-таки человек. И мне начинает казаться — то, что держит меня крюком за самые рёбра, ослабевает. Прошлое становится прошлым, и это жутко. Ведь ты прав: надежды не сбываются. Они рассыпаются в прах. Рано или поздно приходится это признавать. Если ты не жаждешь тепла, ты не почувствуешь холода. Но почему мне рядом с тобой… так… жарко?              Я замираю на месте, парализованный чужими словами. Пробую вглядеться в его лицо, проанализировать. Но там ничего нельзя разобрать — сплошной, перекрученный в мясорубке хаос.       Вариантов ответа много, и они мельтешат в уме бестолковыми мотыльками, потому что ни один из них не принесёт ни пользы, ни приблизит к безопасности, ни к истине.       «И что ты будешь с этим делать? И что мне с этим делать? Я стану твоей игрушкой, потому что тебе, в общем-то, всё равно? Или не всё равно? У тебя аллергия на шерсть чёрных гиен, вот тебя в жар и бросает?»              Нас прерывают. Я слышу размеренные шаги по зернистому песку, сюда идёт Ракшас. Гретсен исчезает из всех спектров. Я не пробую нащупать его вручную, хотя мог бы. Он всё ещё здесь, и единственное, что он не способен обмануть — мои цепкие руки, самые лучшие незрячие глаза.              ***       Столица Гринслея, округ Чинкаун, Дождей 4042 года от прихода Вахравы              Оптимальным тактическим решением принято остаться на зимовку в Гринслее и заодно переоборудовать её цеха под выпуск наших заклинаний и установок. Таких же больших и основательных форпостов мы не найдём вплоть до Муйпайни.       Я тоже остаюсь. Наверное… Если не будет иных предложений.              Бестла передаёт мне письма через Сильву, через людской мир, и сообщает, какой кипиш поднялся в долинах Лореляй, когда Мириэлла донесла о происшествии с Эллой и ифритами в капе. Я написал: «Я приеду зимой и разберусь». Ответ был: «Тебе лучше пока что тут не появляться».       И даже пересылает выкопировку из чьего-то шпионского письма, чтобы, наверное, я окончательно проникся.       «У него пугающее лицо. В нём есть что-то совершенно несуразное и отталкивающее, но пугает он не этим, как какой-нибудь урод, как вы могли бы подумать, а острыми эмоциями и жёсткими намерениями, что читаются на его лице. Взглядом, которым он оценивает, достаточно ли ты хорошо себя вёл, чтобы он позволил тебе жить. А если вёл себя плохо — достаточно ли ты полезен, чтобы он мог тебя использовать, сохранив жизнь. Или, может, он использует тебя как бумагу, на которой напишет послание для своего врага? Или сделает из тебя пример для тех, кто вздумал поступать ему наперекор».              ***       Во мне поселяется противоестественное мерзкое чувство, когда я вижу, как дуумвиры, их таши и саи, и все прочие пользуются новенькими домами, построенными не для них. Занимают их, делают, что хотят.       Меня не покидает настойчивая мысль: «Они никогда не будут пользоваться этим правильно». И становится тошно. Если дать им что-то хорошее, они тут же всё загадят и разрушат. Умом я, конечно, понимаю, что никакой кахири не станет перелопачивать уже отстроенный город и в принципе кахири склонны чинить здания, однако всё равно…              Я случайно нахожу место, которое я видел за спиной Гретсена во время сеансов связи. Пока я с удивлением не распознал знакомые контуры, мне и в голову не приходило, что можно ведь ради любопытства поискать. Там наверняка всё ещё лежат какие-то его вещи, и вряд ли кто-нибудь даже заправил кровать, когда трубы тревоги подняли его с утра. Сейчас, конечно, уже все всё потрогали и неизвестно, как изначально располагались предметы и какие они были.              — Это вы удачно забрели, адар Налла-пама, — в комнату заходит кахири, один из служащих коменданта лагеря. Лагерь сменился казармами, работа осталась. Большой рыжий кроль улыбается притворно, но очень ловко: мне приходится приглядеться, чтобы определить, не издевается ли он. Нет. Под радушием он скрывает страх.       — Поясни, — роняю я.       — Этот небольшой особняк как раз отряжен под ваше размещение. В нём можно зимовать. Потому он пока пустует, дожидался вашего возвращения из похода.       — Действительно? — мне трудно поверить в такое совпадение. — В любом случае, передай дела Нирункагану.       — Так точно, адар легат.       — Почему этот особняк оставили именно мне?       Кроль сути вопроса не понимает, глаза его начинают бегать. Наверное, он полагает, что я собрался сравнивать варианты размещения в городе меня с домами других дуумвиров.       — Потому что… — изо всех сил подыскивает тот причины. — Здесь есть удобное помещение для пыток.       Брови у меня уезжают на лоб. Глаза кроля становятся круглые, как блюдца.       Гретсену нужно было под рукой помещение для пыток. Ясно.       — Да, если будут перспективные пленные, мне это пригодится, — отвечаю я смотрителю, решив не сердиться. — Но не то чтобы я стал бы брать работу на дом.       Он собирается уходить. Мой взгляд падает на застеленную кровать.       — А, постой. Я знаю, что здесь не меняли простыни. Только не говори мне, что ты не чуешь, как они насквозь пропахли человечьим духом.       — Простите, ничего не чуял от них, — смело признаётся кроль. Видимо, считает свой нюх весьма достойным. — Думал, ими не пользовались.       — Никто из вас не может его учуять, да? — невесело хмыкаю я. — Тогда оставь, как есть.       В принципе, тут и без них пахнет человеком дай боже.              Слишком толстое одеяло и слои пледов. Слишком большой камин относительно объёма комнаты. Створки окон не открывали, кажется, с момента их установки. Словно тут жил очень холодобоязненный кайлихири. Я вспоминаю ту единственную ночь, когда мы были максимально близко друг к другу — в той пустой деревне, когда я шпарил инверсией вокруг себя. Он счастливо спал на улице в одной рубашке.              Я думал, на берегу Гретсен говорил образно. Но нет. Он сказал, как есть.              ***       Мою обычную рутинную тренировку, для которой удобно подошёл пустынный задний двор, посещает сам карро Танкред Совещатель. Мы с ним многое обсудили с тех пор, как войска соединились, от военных тем до некоторых сплетен. Но такую его морду я узнаю из тысячи. И то, что свою охрану он ставил за чугунными воротами. Я вижу, как он прикидывает, не зарубиться ли со мной в учебном спарринге (очевидно, он меня бы отметелил), и передумывает. Просто наблюдает, как я гоняю и меня гоняет таш из декурии «Марвасник», словно чтобы оценить, какими такими неведомыми талантами я надавал по хлебалу Шакуру и не прилетит ли ему в свою очередь.       — Да, мышечной массы ты явно поднабрал, — заявляет Танкред достаточно громко, чтобы на него обратили внимание и прервались. Разминка и так подходила к концу.       — Надеюсь, это был комплимент, — я складываю тренировочный снаряд на подставку.       — А что, кто-то умудрился тебя таким оскорбить?       — Бывали умельцы.       — Я хотел обсудить кое-что, — говорит он, обрывая предисловия.              И так было понятно, ради чего пришёл. Я отдаю сигнал Нируну, чтобы через минуту в доме никого не было.              В особняке есть задний вход через кухню, а мне бы сейчас только до воды и добраться. Я выхлёбываю холодный сок из сладкой травы с ягодами, наливаю кружку Танкреду. Он удивляет меня, усевшись за стол прямо тут, около шкафов с тарелками, мукой и печкой. Прошлые высокие человеческие столы и стулья унесли на чердак.       — Поговорим здесь, — решает он удивительно мирным тоном. Что ты, давада тебя побери, задумал?       Я сажусь напротив, благоухая, наверное, как барвуга, но карро не высказывает неудовольствия. К запаху похода давно принюхались все.       — Удалось помириться с другими дуумвирами? — начинаю я. У него знатные разногласия были, и Киера Вилохвостая ещё не уехала восвояси.       — Удалось, — кивает он. — Сочтёмся на штурме Муйпайни. Правда, перемирие может занять не один сезон, как обычно бывало, а несколько лет. Сейчас нам нужно время на восстановление экономики. — Он делает короткую и драматичную паузу, глядя мне в глаза и ровно добавляет: — В следующем году ты уже должен стать дуумвиром.              Когда говорят такое в лицо и самым обычным тоном, морально подготовиться не успеваешь. Мне всегда казалось, что такие вещи обсуждаются с какими-то… фанфарами? Торжественно, таинственно. Но явно не на кухне, где из таинственного только побулькивающе варево в котелке, а из торжественного — торчащий пучок пахучих трав под потолком.              — Если это так, то я максимум могу быть кандидатом, — стоит рассуждать логично, пока что отринув в сторону эмоциональную составляющую. — Дальнейшую судьбу решает богиня. Или я чего-то не знаю?       — Нет никаких сомнений в том, что она выберет тебя, даже если предложить кого-то ещё, — Танкред говорит так непосредственно, что ему весьма хочется верить. — К тому же… ты легко убьёшь этого «кого-то».       Я молча моргаю на него. Он сдаётся с лёгким вздохом:       — Вахрава выбирает тех, кто способен ей противостоять. А всех остальных — перемалывает в кашу.       Мне всё равно кажется, что он чего-то недоговаривает. Или сформулировал так обтекаемо, что уличить во лжи нельзя, но и выводов достоверных не сделаешь.       — И что же, у меня на лбу написано — «хорошо противостоит богам»? — фыркаю я.       — Нет, конечно, вероятность неуспеха есть, не буду тебе врать. Но у нас очень большой опыт в подобных делах.              Это правда. Статистика по дуумвирам ведётся с незапамятных времён. Очевидно, что пытались вычислить критерии отбора, чтобы смочь заранее вырастить подходящих на роль правителя сыновей.       Когда я смотрю на шушукающихся между собой дуумвиров и даже на Синклит, меня нередко посещает странное чувство, будто я не могу увидеть за всей этой суетой какую-то более важную вещь, о которой они все знают, но никогда не говорят. Даже наедине с собой.              — Знаешь, Танкред, я не уверен. Мне это вообще нужно? Быть легатом вполне достаточно. Нет необходимости встревать в дела, до которых мне нет дела и в которые меня никто не собирается посвящать до конца. Это накладывает обязательства, которые я, скорее всего, не смогу выполнить. Я не подхожу для сохранения традиций. Возможно, мне в глубине души не нравятся правила этой игры, и тогда в такие игры лучше не вступать. Когда закончится война, я найду, чем себя занять.       Он не сердится и не показывает, будто разражён. Видимо, нет никого в этом мире, кто отказался бы от этой роли и даже не согласился попробовать.       — Всё ты сможешь выполнить. Ты идеально подходишь для этой роли, — бросает он с самым практичным выражением лица, хотя любой другой на его месте принялся бы убеждать с помощью эмоций. Значит, он озвучивает решение, принятое на всеобщем голосовании… — Это было бы самым верным решением. Тебя поддерживают практически все военные. Если им подсунуть кого-то другого или обделить тебя — им это очень не понравится, а нам волнения не нужны. Странно было бы… даже не попытаться избрать героя войны на эту роль.              До меня потихоньку начинает доходить. Это ведь совершенно нормальное развитие событий. Какой-нибудь случайный дуумвир вовсе и не должен походить на ту семёрку правителей, что сейчас подобралась.              — А разве всех это устроит? — говорю я. — Безродный чужак, с рождения не имевший ни седи, станет дуумвиром только из-за своих природных способностей, из-за труда и таланта.       — Это только подтвердит, что и мы были избраны так же, — отмечает Танкред. — А высокое положение и родство с богатыми семьями — всего лишь случайное совпадение.       — Действительно. Ловко придумано.       — Практически всё в этом мире зависит от того, как подать, — добавляет карро Совещатель, так ни разу и не притронувшись к напитку, что я ему налил. — В этом мире нет святых, нет дьяволов. Любого можно обелить или очернить, если изменить точку зрения. Я знавал тех, кому невероятно нравятся даже сумасшедшие ничтожные убийцы, охотящиеся на безвинных гражданских.              Интересно, сколько безвинных гражданских жизней на руках у каждого дуумвира? Я сомневаюсь, что ноль. А ведь Танкред себя кем-то плохим вовсе не считает… Так что совершенно прав в своём утверждении.              ***       Буду ли я оставаться на зиму в Гинслее или откочую до столиц, как дуумвиры, будет зависеть от срока перемирия. До переговоров ещё неделя, пока подготовят карты, документы, а гонцы отправят послания и получат послания…       И время выбора нового дуумвира на Арене Вахравы будет сделано с учётом всех этих обстоятельств.       Словом, ничего не мешает мне отдыхать подавляющую часть суток. В полях давно холода, Гриниас снова ушёл по делам своего ордена, а Нирун воет, что передышка не закончена. Впрочем, сейчас меня как будто отпустило. Словно раньше секс и правда использовался для уничтожения стресса и деструктивных энергий. Не самый плохой способ. Может, даже наилучший.              Поэтому неожиданный вопрос Саа Ииски заставляет шерсть на холке непроизвольно встать дыбом, а мышцы напрячься.       — Мы можем поговорить наедине? — невинно произносит он после того, как мы закончили подновлять магические защиты на одном из кйондовых столбов. — Можем сходить на луг на холме, что у восточных ворот, он не повреждён.       — Если это про отношения, то я никуда не пойду, — собрав гордость в кулак, отрезаю я. Хотя меня по-прежнему влечёт просто смириться и размазаться перед ним, как измоченная в сиропе булка. Почему я никак не могу тебя отпустить? Всё из-за слишком притягательной внешности?       — Н-нет, — чуть сбившись, смущённо бормочет горностай. Сколько бы битв он не прошёл, сколько бы смертей не увидел, навсегда таким и останется? — Про тебя. Будущее… И твоё здоровье… Я ведь продолжаю делать те самые очищающие бусины. Я беспокоюсь.       — Хорошо. Пойдём.              На том холме или на соседнем (в зависимости от того, какой конкретно Саа имел в виду) находятся могилы некоторых погибших в прошлой битве, в том числе Хутарга. Я заодно посещу её и опущу очередной венок на погребальную плиту.       Холод уже побил цветы, заставив их сморщиться и потемнеть, а всё ещё зелёные травы спрятались в прозрачные ледяные чехлы. Ветер доносит запахи того, как кто-то варит фруктовый сидр, перерабатывая урожай. Мы не пришли на ограбленную, истощённую землю, и это великое благо.       Я оборачиваясь на Саа, когда мы почти добираемся до вершины:       — Так что ты хотел сказать?       — Я…              Что-то холодное жалит в шею раз, два. Боль мгновенно вскипает в крови, в глазах резко появляются чёрные пятна.              Что случится после того, как Гретсен будет побеждён? Они так легко отдадут наследство Зейде Деда, за которое грызли глотки друг друга? Поэтому Оксен спрашивал о территории, на которую ты будешь согласен?              У меня нет сомнений, что это. Всё повторяется. Подкараулили, когда я буду практически один. Я посылаю сигнал по льену, но он импульсный и неоформленный. Они могут успеть. Могут успеть прийти за мной и взять след. А могут не понять, что происходит.              Я останавливаю сердце, чтобы кровь застыла, но сосуды не поддаются и всё-таки пульсируют, немного прогоняя её. Реакция неизбежна.       Я пробую изолировать вещество с помощью телекинеза, но у меня предсказуемо не выходит. Подобных манёвров я не проворачивал со времён монастыря, да ещё в такой спешке?       Мне нужно успеть додумать мысль и записать в долгосрочную память.       Кто-то прошёл между моими таслсу во второй раз. Либо зачарованный медальон на груди у воина Гретсена, либо… Оксен Странник. Больше я не знаю никого.       Краем глаза вижу, что Саа тоже поражён, упал и не способен мне помочь.              Холод крадётся по конечностям, они парализуются и немеют. Я уже не чувствую и не вижу, как падаю в траву, разламывая ледяные корки. Я примерно понимаю, какие вещества они используют. Мы обсуждали это с Сильвой. Лайвахирская смесь. И ей никак не воспротивится.       Асфиксия. Приходится запустить сердце снова, и туман резко ударяет в последний оплот — ЦНС.       Лучше бы они снесли мне голову.