Ведь нет защитников тебе

      ***       Округ Чинкаун, поселение Гринниур в 10 столбах от столицы Гринслеи, конец лета 4041 года от прихода Вахравы              Вернулись разведчики, проводившие рекогносцировку местности, и картографы внесли изменения в текущие карты. Я в этих местах впервые (то время, когда меня тут эвакуировал Гриниас, не считается за сознательное), и рельеф к нам относительно благоприятен.              Сейчас всё войско располагается вокруг и внутри городишки Гринниур размером с половину Нинкиата. Хотя это скорее просто небольшая деревенька с храмом на возвышенности, ранее обнесённая деревянным частоколом. Частокол заменили более надёжными стенами из заострённых брёвен, и подобные же укрепления теперь кольцами окружают лагерь. Лучшего в данных обстоятельствах сделать невозможно. Более-менее крупные остроги остались позади, от них до Гринслеи единый марш-бросок не совершить.              Гретсен даже не стал как следует оборонять эту деревню, ему выгоднее было отвести войска за оборонные линии столицы округа, а не гробить тут воинов на защите неважного объекта.              Мы заметим вражескую артиллерию на подходах и обстреляем. Из-за того, что деревня стоит выше равнин вокруг, дальность нашей навесной стрельбы при обороне будет больше, чем дальность вражеской.              Обходить столицу и пробовать взять её в кольцо было слишком опасной задачей — везде змеились заградительные оборонные линии, прекрасно замаскированные и окопанные. Сперва пришлось бы прорывать их. Гораздо более эффективным решением является массированная артподготовка. Соответственно, для непосредственного нападения на Гринслею нам нужны высоты, расположенные гораздо ближе к ней, чем деревушечка. Судьба улыбнулась нам, и разведчики нашли как раз подходящие. Однако так уж вышло, что именно эти высоты густо усажены плодовыми садами, а равнины вокруг них заняты сельскохозяйственными полями.              И мне, и всем легатам, мрачно изучающим объемную карту в вечерней духоте, ясно, что урожай и сады не уцелеют. А собирать-то со дня на день, до Сборыня всего две недели. Плюс нужно учесть время, которое потребуется на жатву, даже если жители окрестных сёл начнут жать раньше и кое-что придётся собрать несозревшим.              — Надо уговорить Гретсена Межмира на временное перемирие, — негромко бормочу я.       — С чего бы ему соглашаться? — спрашивает один из легатов Северного нома, Чурзарс Облако. В его голосе нет претензий или чего-то вроде того.       — Всем нужна передышка. У него много раненых и у нас много, — поясняю я. — Попытаться провести переговоры не помешает.       — Я тоже считаю, что стоит попробовать. Мы не можем просто вытоптать эти места, — легат из Западного нома, Шукви Церцея, обводит пальцем всю область. — Жители будут голодать. Ладно мы, нам идут поставки продовольствия из глубин материка, а им некуда деваться зимой. И так придётся пожертвовать садами. Но, может, стоит попробовать хоть выкопать и переместить деревья? Мои таши согласятся помочь с этим.              Я вполне понимаю, что представители Западного нома сильнее всего беспокоились бы об урожае. У них плодородных земель не так уж много. То сухие степи, то участки пустынь, то горы, то океанские скалы. Не разгуляешься.              Все собравшиеся легаты, обсудив между собой за и против, выгоду и убытки, решают, что самый оптимальный вариант — это попробовать получить несколько недель прекращения огня. Прямо тут, под Гринслеей. Мне очевидно, что если бы они были людскими генералами, то никогда бы не посчитали такое решение рациональным.              — Осталось убедить в этом дуумвиров, — произносит легат Горензия так, словно убеждён в полной невозможности задуманного. — Интересно, какие у них будут мысли и доводы?       — Лучше с утра, — бросаю я.       — Лучше с утра, — серьёзно подтверждает легат Южного нома, Олекма Длинноухий.              ***       С утра становится не лучше.       Вопреки закату лета, на лагерь наползает ещё более удушливая волна сухой жары. Только служителям Святой Рары известно, откуда этот воздух пригнался. Они накладывают благословения в срочном порядке, опасаясь, что разразиться одно из вариантов дыхания Вахравы.       На вибрирующем от жара горизонте едва можно рассмотреть, что Гринслея тоже подняла в воздух собственных рараитов.       Ночью был налёт. Слабый, но всех перебудил, так как можно было ожидать, что противник развяжет полноценный ночной бой.              Слишком жарко и душно, нехарактерный для нома зной бьёт по макушке, выжигает цвета на палатках. Мне приходиться немного активировать инвертированные талслу прямо в месте скопления кахири, чтобы самому не сдохнуть. Шатры перегреваются, точно печки, и внутрь лучше не заходить, если не хочешь превратиться в жаркое.               Ветра нет, и из-за застоявшегося марева над лагерем чуются всевозможные прелести походной жизни. Вода вонючая и маслянистая из-за цветения, каждый раз надо читать молитву очищения. Какая-то загадочная часть еды испортилась, и кахири потравились чуть ли не центуриями. Блевали и срали в строго отведённых местах, если могли доползти, но обонятельную ситуацию это не особо спасало. С южной части лагеря привязалась ядовитая свора слишком хитромудрых удуг-улов.       И донесения обо всех этих мелочах исправно идут мне. И коменданту, конечно.              До дуумвиров тоже они доходят? Сомневаюсь… иначе чего это рожи у всех такие довольные и ничем не обременённые? Они всегда такие были? У их легатов-то физиономии, как на подбор: «О, Вахрава Великая, поскорее бы осень и зимнее перемирие!»              Совещание собирают поздно вечером и, слава Аохиджи, под открытым небом. Сначала отчитывается главный рараит, сообщая, что аномальная погода действительно вызвана особым дыханием Вахравы и продержится ещё около двух суток. Угрозы по заболеваниям не представляет (в чём я молча сомневаюсь).              Чуть приглушаются магические светильники. Помощники расставляют керамические линзы и настраивают отображение объёмной карты местности, что тонкими разноцветными нитями светится в сгущающейся темноте.       Я захожу в неё по пояс, как в лучевое море, и когтём очерчивают интересующую всех местность:       — Разведчики обнаружили позиции, на которых можно расположить артиллерию и войско оптимально возможным образом. Вот эта область с плодородными почвами. Став там, мы вытопчем все поля стратегических растений и еды, а на скалистых холмах придётся вырубить плодовые рощи.       — Так в чём проблема, встанем там, — тут же произносит Шакур Благодарный. Он сидит, поджав под себя ноги, на скамейке с подушкой. — План размещения войск уже готов?       Легаты молчат. Похоже, говорить неудобные вещи придётся, как обычно, мне. Я выруливаю из светового моря.       — Во-первых, нам нужно оружие куда более мощное и дальнобойное, чтобы быть вне зоны действия их артиллерии и получить значительный перевес при штурме. Во-вторых, повторюсь, если мы там встаем сейчас, то уничтожим весь урожай окрестных поселений и сады. В-третьих, у нас куча кахири отравились и им нужно время на выздоровление.              Ожидаемое возмущение проступает на лицах дуумвиров. И не только у Шакура. Киера и Оксен тоже нахмуриваются. Да, вёндо у многих почти не читаемы, но у некоторых это компенсируется совершенно читаемыми мордами. Они явно считают мои слова глупыми.              — К чему ты клонишь? — с подозрением уточняет Шакур, параллельно кидая не менее подозрительный взгляд на легатов.       Я незаметно выдыхаю и вдыхаю. Сказать всё равно придётся.       — Нам нужно предложить Гретсену «Жатвенное перемирие» — несколько недель для сбора урожая, — совершенно ровным тоном произношу я.       Шакур вскакивает с лавки, уронив подушку в траву, и вытаращивается на меня:       — И упустить наступательное преимущество? Ты осознаёшь, что это паршивое место не получится нормально оборонять, если он первым пойдёт в массированную атаку?       — Мы подошли к его крупнейшей твердыне, — поясняю я. — Нужна тщательная подготовка и более глубокая разведка. Естественно, с полной гарантией, что он не нападёт на нас за это время. В этом и смысл перемирия.       — И правда глупость, — внезапно раздаёт звонкий и высокий голос Аары Безымянной. Она веером отгоняет от себя насекомых, которые почему-то из всех присутствующих выбрали именно её одну. — С чего бы Межмиру соглашаться на невыгодные для него условия? Разве он не понимает, что мы подготовимся?       — Нет, важнее то, что за эти недели подготовится он сам, — громко и ультимативно заявляет Шакур, поворачиваясь на неё. — Выступать нужно как можно скорее, а не таскаться, как с писаной торбой, с этими садами. Сейчас это совершенно неважно!       — Межмир согласится, если мы скажем, что такие перемирия — одна из наших стандартных традиций, — добавляю я. — Мы не должны обрекать на голод и разорение местных жителей. Легат Шукви Церцея припомнил, что такие перемирия практиковались в Западном номе у горных племён.       Оксен Странник неожиданно объясняет это довольно нейтральным тоном:       — Они это делали для того, чтобы потом победитель забрал себе весь уже собранный урожай и силы не тратил.              Мне кажется, Оксен видит мои талслу обычным зрением, даже когда я их не подсвечиваю или когда они в режиме низкой энергии. Он считает их либо омерзительными, либо чувствует стойкое опасение. Либо всё одновременно. Вот и сейчас его взгляд следит за шлейфом инвертированных щупов, которые я толстым переплетённым хвостом расположил за собой, чтобы продолжать охлаждать себя и не задевать никого вокруг. Чисто логически видеть можно только то, что излучает, но не то, что поглощает. Возможно, он чует их иным органом чувств, а глазами всего лишь отслеживает предполагаемое место нахождения, когда забывает маскироваться.              — Я говорю — нет, — однозначно отрезает Шакур, неожиданно резво подходя ко мне и принимаясь сверлить взглядом. — Нам не нужны никакие задержки.       Ростом он ненамного выше меня, да даже если бы и был, меня таким не запугать и с панталыки никак не сбить.       — Перемирие даст нам время, — твёрдо возражаю я. — Гринслее не хватит супрессоров и крупнокалиберных. Я говорю о принципиально новом оружии, и им нужно заняться.       — Мы и без него справимся. Крупный калибр и супрессоры уже зарекомендовали себя.       — Этого может не хватить.       — Сам говорил, что Межмир приспосабливается. Надо бить, и не давать ему передышку.       — А ты сам говорил мне использовать любые средства! — напоминаю ему случай с Дессегул. — Вот я и делаю.       — Ты тянешь время, даёшь врагу подготовиться к нашему оружию. Мало крупнокалиберных? У него и того пока нет, — он прищуривается. — Ты саботируешь что ли? И почему так медленно идёт разработка?       — Ах, медленно? — я врубаю сарказм и яд на полную. — Может, потому что параллельно приходится вести бесконечные сражения? Может, мне вообще прекратить этим заниматься? Делайте сами, мне-то всё равно.       — Инженеры-саи справятся и без тебя, — через губу бросает Шакур.       — Ага. Справятся, — я в усмешке обнажаю верхние клыки. — Они свалят в ту же минуту, услышав о таком самоуправстве. Потому что вы нихрена не понимаете в их работе и начнёте требовать, что попало, под страхом смертной казни. А пока их от вас защищаю я. Инженеры — не военные. Они уйдут без колебаний.              Отваживаются вступить в спор некоторые легаты, испугавшись усиливающейся перепалки. Слышнее всего южного легата Олекму Длинноухого:       — Он дело говорит. Это совершенно взвешенное предложение.       — Заткнитесь! Вас никто не спрашивал, — совсем бесцеремонно рявкает Шакур, резко повернув на них голову и снова тут же возвратив её обратно.       Его не останавливает ни Эйли чем-нибудь разумным и охлаждающим, ни Аара не вставляет никаких осторожных успокаивающих замечаний. Киера и Оксен просто наблюдают.              — И даже легаты для тебя как грязные холопы? — с ненавистью шиплю я. — Хорош, нечего сказать. Даже малое дитя будет вести себя достойнее и разумнее, чем ты. Чем вы. Просто отвратительно.              Шакур застывает в изумлении, будто я смачно плюнул ему в лицо. Думаю, он не ударяет меня сразу только из-за того, что шокирован наглостью до такой степени, что просто остолбенел на месте. И лишь потому не прерывает меня раньше.       В воздухе начинает крутиться нечто нехорошее.              — Почему вы сопротивляетесь любому разумному предложению? Его разумность очевидна абсолютно для всех, кроме вас, — продолжаю допытываться я. Это не к Шакуру вдруг на «вы». Я говорю обо всех дуумвирах. Это понимают собравшиеся? — Вы как будто лучшие союзники Гретсена Межмира. Всё для его победы делаете с самого начала!       — Как ты смеешь это говорить! — наконец, Шакур совладал со своим языком, но смог выдать лишь нечто бессодержательное. Он давно отвык от того, что какие-то сошки позволяют себе критиковать его.       Но ни стоящие поблизости легаты из его войска, ни члены его личного «ножа» не бросаются вперёд, чтобы закрыть мне рот. Как они поступали прежде часто, видимо.       — Он бы уже пировал в Дитхизине, если бы не легаты, саи и инженеры, а вам лишь бы выебнуться, — всё так же испытующе гляжу ему в глаза. — Тупое думает, что оно хитрое.              Думаю, многие понимали, что рано или поздно я выскажу им всё в лицо в самой ужасной форме из всех возможных. Возможно, многие очень хотели, чтобы это, наконец, произошло. Я же полагал, что этого не случится.       Нет ничего неприятнее, чем молчать. Нет ничего приятнее, чем высказывать собственные мысли. Кровь струится по телу всё быстрее и быстрее, яркая, наполненная кислородом. И Шакур совсем не понимает, отчего мне скорее радостно, чем яростно.              Его лапа молниеносно бросается вперёд, чтобы схватить меня за ворот чёрной туники. Я уворачиваюсь играючи, делая крохотный шаг в сторону с поворотом, а потом один большой. Вторая его рука, пущенная вдогонку, тоже смыкается на пустоте.              Ширх. Перекладываются ментальные чешуйки на поверхности сенсоров. Все инвертированные талслу перекрашиваются в синие телекинетические талслу. Оксен заметно вздрагивает на периферии зрения.              Аура тела Шакура багровеет до каких-то совсем запредельных величин бешенства, кйонда воина вскипает мутной тёмно-зелёной энергией.       — Я отрублю твою вшивую голову! — ревёт он, выпрастывая кйонду в сторону ножен с прямым полуторным мечом, которые он оставил под лавкой. Металл подчиняется зову притяжения, и он смыкает ладонь на рукояти, сразу же из этого положения делая бросок и замах.              Бритвенно-острое лезвие рассекает воздух со свистом. Я отпрыгиваю с помощью талслу. Если бы я был менее расторопен, то действительно лишился бы головы или, по крайней мере, получил бы порез на горле или груди.       Телекинезом же перехватываю окованный посох, который бросает мне Наала, стоящая там же, где и остальная личная охрана.       Здесь и дуумвиры, поднявшиеся со своих подушечек, и перепуганные легаты, и спутники Наксатры, и подбежавшие дополнительные воины «ножей» этих дуумвиров.              Никто из них не бросается нас разнимать.              Опасаясь тоже получить по шапке за компанию? Опасаясь проявить инициативу? Позволяя решить разногласия единственно возможным способом раз и навсегда? Давая своему хозяину разобраться лично? Они стоят на почтительном расстоянии, но рассматривать их эмоции у меня времени нет.              Некоторые слова должны быть сказаны. Некоторые действия должны быть сделаны.              — Как подло, а? — у меня вырывается издевательский смешок. Я поудобнее перехватываю посох, занимая нужную дистанцию. — Нападать на безоружного.       — Какого муржима ты лыбишься во все клыки? — выплёвывает Шакур, добавляя в конце несколько ругательств.              Технически, это просто оскал. Да, мне охрененно весело, но лишь потому, что теперь мне не нужно глушить мою ненависть. Она льётся самопроизвольно, чистым потоком, и точка невозврата, увы, пройдена. Это селевой поток, и я понятия не имею, что его запустило. Его никак не остановишь. И Шакур тоже уж точно никак не остановится.              Саи, пригнувшись, убирают драгоценные керамические диски с голографией карты, и надоедливые разноцветные лучи исчезают. Толчком телекинеза я расталкиваю в сторону мешающиеся лавки, сидушки и столики.       Кто-то из близких соратников Шакура чудом убеждает его сменить меч на посох, втискивая его прямо ему в ладони. Взывая, видимо, к чести. Иначе кто-то может посчитать бой неравным.       Он прекрасно умеет пользоваться и этим оружием. Промедление незначительно, и он накидывается на меня градом быстрых ударов, постоянно меняя линию атаки. Скорость — не проблема, мои мышцы поспевают за нервными импульсами.              Почему я использую посох? Потому что его проще прочих удержать в руках с помощью талслу, когда таш суёт в него свою кйонду, пытаясь вырвать оружие или сместить насильно траекторию.       Ведь я не один такой — воин «без кйонды». Такая же Элла Задира, и Йоффа Жареные Листья, носительницы Великих Духов. Они даваду съели в бесчисленные поединках, в попытках действовать голой силой ли, хитростью ли, мастерством ли — против типичных атак ташей, использующих свои мощные телесные души. И я тренировался с ними в одной «розе». О, я многое узнал от них.              Видимо, этими яростными и мощными ударами, на такой скорости, Шакур надеется быстро лишить меня сил и добить, совершенно не заботясь о том, сколько тратит сам. Наверное, не ему одному кажется, что всё моё внимание сосредоточенно на защите и большего я из себя не представляю, и вот-вот мне конец.              В нагромождении шумов колеблющиеся сенсоры распознают треск раскрываемой бусины заклинания, для меня звучащий так же оглушительно, как гром среди ясного неба.       Оборчато-жёлтая стрела с алым сердечником летит с очень близкого расстояния. Не совсем мне в спину, но для обычного зрения это была бы уже боковая слепая зона.              Что же, как хотите.       Часть талслу — в теле, часть — упор в землю, а третья поднимается волной, плотно прижавшись мордами друг к другу, и ударяет по Шакуру, точно огромной метлой. Невидимой или же просверкнувшей синевой энергии, я не обращаю внимания. Как и на то, как далеко получилось отбросить дуумвира.       Мне нужны были лишь мгновения его сбитой атаки, фора в несколько прыжков…       Освободить одну из рук, отпустить посох и окинуть взглядом расширяющееся огненное перо, накрывающее меня. Найти уязвимость и провести когтями, лопая нити и узлы, заставляя магию лететь куда угодно, но не меня.              Траекторией реза заклятие подкидывает вверх, сноп оранжевых металлических искр взмывает высоко и сыпется на сай-ташей из «ножей» и прочих собравшихся. Они накрываются мгновенно поднятыми щитами.       Заклинание Киеры, но плела явно не она. Слишком сложное, и шайе недозаполнено. И раскрылось с недостаточной поражающей скоростью, я видел удок и основу отчётливо.       Для мага довольно типичная попытка прекратить поединок в самом начале. И я такое тоже не раз наблюдал. Это было ожидаемо.              — Остановитесь, пожалуйста! — кричит кто-то из легатов.       — Да, было бы просто прекрасно, если бы мне не пришлось драться сразу с двумя дуумвирами, — очень громко и недвусмысленно произношу я, перевожу дыхание и снова стискиваю посох обеими руками. И обязательно добавляю бесячее и обвиняюще: — Боюсь подпалить свой хвостик.       — Как ты посмел меня ударить телекинезом? — Шакуру помогают подняться на ноги. Видимо, он с размаху отлетел в толпу, как мячик. — Кусок давадьего дерьма, ты кровью харкать будешь до конца своих жалких дней! Но нет, пожалуй, ты сдохнешь от пары моих тычков.       — Ты сперва попади. Я даже не вполсилы пока дерусь.              Он натурально сатанеет.              Его въерошенный, дурацкий вид вызывает буквально ликование.              Холодный укол разума говорит мне, что то, что меня тут же снова потянуло рассмеяться в подобной ситуации — не нормально. Вообще не нормально. Это ощущается… больным. Мне нужно успокоиться и сохранять трезвость ума.              — Ты свято полагаешь, у меня нет средств борьбы с твоими фокусами? — неприязненно ухмыляется Шакур.       Он передёргивает плечами и запросто использует то, что я редко могу наблюдать даже у умелых воинов. Это способ, которым таши обороняются от телекинеза. Они раздувают кйонду неким пузырём вокруг тела и наращивают на её поверхности острые шипы. Кое-кто умудряется напитать их магией, используя в союзе поддержку атма. Кажется, у меня именно такой случай, Шакур всё-таки сай-таш. Считается, что по такому кактусу нельзя ударить щупами, не повредив их серьёзно. И это больно. Только очень твёрдые оболочки сенсоров способны игнорировать некоторые непрочные выступы.       Что же, дуумвиры так умеют. Точнее, их учат этому, а тренируют боевые шемы, которых они берут с собою на весенний чёс для невидимых удуг-улов.              Я не стану по нему колотить. Он не настолько крут, чтобы жертвовать ради него талслу. А даже если и крут, не стоит он того, чтобы я из-за бахвальства измахратил щуп-другой об его иглы.              Я использую свою обычную тактику боя. Часть талслу просунута в тело для усиления и коррекции движений посоха, которые постоянно сбиваются кйондой противника. А другая часть щупов корректирует положение тела в пространстве, ускоряет и отводит его в сторону, когда я понимаю, что не отобьюсь.       А мог бы уворачиваться хоть до бесконечности и не пробовать атаковать. Если бы я поднялся на талслу в воздух, то он бы вовек меня бы не выковырял оттуда. Но я хочу иметь возможность всыпать ему хотя бы парочку затрещин. На большее с моими способностями рассчитывать нельзя.              Техника похожа на ту, что у Ракшаса. Его обучал степняк? Или это такой фирменный стиль его рода? Из всех, с кем я тренировался, по физическим характеристикам Шакур больше всего походит на Хутарга. Как таш, конечно, дуумвир куда лучше управляется с кйондой…              Радиус поединка стремительно расширяется. Размах сенсоров и моих перемещений довольно широкий, и любопытствующим может прилететь чем-то твёрдым, что я случайно подопну телекинезом в сторону. Или клоком вырванной земли прямо в физиономию.              Шакур, как и прочие, уже видели, как я использую щупы для перемещения. Но в бою он с таким никогда не сталкивался. Все шемы используют в первую очередь ментальные атаки (как раз не действующие на дуумвиров), а не переводят, как я, энергию вёндхо в физические воздействия на материю.              Шакур щерится, как дурак, показывая, что вот-вот исполнит какой-то свой «коварный приём», который, конечно же, меня тут же прижучит. Я не знаю, что во мне такое, как называется это чувство и не ложное ли оно: что-то внутри меня совершенно не боится. Словно откуда-то точно знает, что верх ему не взять, как бы тот ни старался.              Шакур стремительно и навязчиво сокращает дистанцию, пытаясь продавить меня с новой силой. Он умудряется добиться клинча на посохах (довольно бессмысленное действие), и тут же через меня насквозь проходит «кйондовый бриз».              Его кйонда мощным импульсом проносится через моё тело, будто болотная душная волна, выталкивая из него талслу и лишая их зацепа за кости. Его торжествующая морда так близко, он толкает меня ещё раз, рассчитывая…              Не знаю, на что он рассчитывал. Я напрягаю мышцы сильнее, не уступая ни на волосок. Варварски выдернутые из тела щупальца пробуют упереться в грунт, соскальзываясь на излётах кйондового ветра. Хоть задавись своей душой, сука, хоть задавись.       Яростная растерянность, раздражённое недоумение проскальзывает в его взгляде, находящемся неприятно близко. В ответ — лишь мои оскаленные в злой усмешке клыки.              Нетрудно угадать, какие заполошные мысли пронеслись в его тупом, ограниченном сознании. Для этого не нужно быть телепатом. Я видел это удивление тысячу раз, пока учился в хамру. Никто не рассчитывает, что вместо слабого шема с исчезающе малой кйондой они получат пусть тощего, но вполне достойного противника.              Природа-мать наделила меня физической силой, и я догадываюсь, что у Гелиотис она почти такая же. Та кучу лет провела в почти полной неподвижности, а после пробуждения сразу же пошла херачить по извечным лестницам и бесконечным подъёмам долины, и ничуть не устала. Как ни крути, «Королеву шлюх» трудно убить, даже если она останется без охраны. Иначе бы она не прожила так много жизней.              Или Шакур думал, что я, как заболел, то так и остался слабее котёнка и медлительнее улитки? Что я не пытался с этим справиться через боль и негнущиеся суставы полумёртвого тела? Он что, думал, у меня с Нируном, Наалой, Ниркимур Золотой Головой и прочими не тренировки по утрам, а так, распитие чаёв?       Я искренне люблю этот эффект неожиданности. Он позволяет нанести прекрасный ответный удар самоуверенному гаду, по традиции рассчитывающему на лёгкую, быструю победу. Во мне весу больше, чем кажется. За счёт огромного количества хромосом вес ядра каждой моей клетки поболее веса ядра клетки обычного кахири. Так что… и единица «меня» в среднем куда тяжелее.              Талслу, наконец, уцепляются за камни на глубине, и я провожу расклин. Кончик моего соскользнувшего посоха с губительной скоростью ударяет по слегка торчащему уху — этот идиот от изумления их чуть приподнял, хотя сперва правильно прижимал при атаке.       Никакая, даже непрестанно гудящая кйонда не сможет заставить мои пальцы разжаться на этом посохе. У него специальные металлические гнёзда-держатели под мои когти именно для таких случаев, чтобы выдернуть — только с пальцами. Так делают птичьи народы.              Я выворачиваюсь и отпрыгиваю сразу на значительное расстояние, выслушивая короткий разъярённый вопль боли. Шакур ощупывает горящее от удара ухо, смотрит на ладонь, но крови не находит. Поднимает взгляд на меня.              — Какого хера? — выдаёт он, сбитый с толку и будто готовый обвинить в собственной дезинформации кого угодно из личного окружения.       — Я в том числе «таш», — охотно отвечаю я, продолжая осторожно перемещаться вокруг противника. — Если вы забыли, карро. Что ещё вы забыли, мне интересно? Что я в одиночку дрался с Гретсеном? Или то, что правоту невозможно доказать грубой силой? Мы уже один раз не остановились, хотя не были готовы к сражению. Второй раз нам так не повезёт, это не Мариока.       — Ты сто лет назад с ним дрался, а всё припоминаешь, жалкий хвастун, — фыркает тот небрежно.       — Вот именно, столько времени прошло с тех пор, как я был слабым подростком.       — Как ты вообще посмел напасть на дуумвира? — он повторяется. Видимо, его очень волнует этот момент. — Ты думаешь, что это сойдёт тебе с рук?       Я нервно смеюсь:       — А что, я должен был дать себя избить прославленному бойцу? Именно так он и стал прославленным? Иначе никак ведь избить меня не получится, это хочешь сказать?       — Вот ведь падла… — холодная ярость снова охватывает его с ног до головы, а глаза наливаются ненавистью.       — О, ты делаешь мой день, — насмешливо признаюсь я. — Когда ещё предоставится возможность отметелить самого дуумвира?              Шакур выцеливает в толпе членов своего личного «ножа», дёргает в мою сторону подбородком, самоуверенно отдавая приказ. Но, к его удивлению, те в едином порыве отрицательно мотают головой и немного отходят назад. «Это будет бесчестно. Выбрал поединок, так бейся сам!» — словно говорят их жесты и взгляды.              Эйли наблюдает за происходящим, будто это забавный спектакль прямо перед ним. Аару схватка, кажется, почти ужасает. Как и Оксена, выглядящего крайне недовольным и настороженным. А вот рожа у Киеры, обосравшейся с атакующим заклинанием, такая мрачная, будто у той несварение. Но второе она, однако, не кинула.       Неужели они сейчас внезапно оказались способны трезво оценивать риски и позиции? Какая неуместная и запоздалая вспышка прозорливости.              Пожалуй, в этот оглушительный момент Шакура Благодарного осеняет, что никто из присутствующих не рассматривает наш конфликт как «нападение нижестоящего воина на вышестоящего офицера». Мы в зоне не военного, а гражданского права. А кахирское гражданское право…              Теперь Шакур решает продумать тактику и стать более осторожным. Выгадать момент. Он тоже принимает кружить с посохом наперевес. И при этом не затыкается, надеясь, видимо, вывести меня из себя. Как это прежде умело проделал с ним я.              — Ты просто жалкий трус, который не смог даже доучится в хамру, хотя тебе платить за неё не надо было, — выпаливает карро, подняв голову выше. Какие интересные подробности ему известны. — Ты не настоящий воин и понятия не имеешь о том, что такое воинская храбрость и честь! Боишься наступать, когда есть преимущество. Признайся, что просто испугался каких-то закопанных укреплений.       — Я не вступаю непосредственно в бой не потому, что не умею сражаться. А по той лишь причине, что я полезнее в ином виде. А страх я не могу испытывать физически. Но опасность прекрасно чую всеми жопными фирбами.       — Хорошо же ты её осознавал, когда тебя словили… — хмыкает Шакур, и тут же почти испуганно затыкается, соображая, что едва не сболтнул лишнее. Почти выдал себя, да? Или кого-то ещё.              Улыбаюсь ядовито и радостно. Я ведь знаю, кто меня заказал. Тут количество подозреваемых с гулькин хуй, и все в одном шатре.       — Лучше бы вы обратили внимание на то, что я оттуда выбрался, — с нажимом отмечаю я. — А вы бы смогли?       — Уж лучше помереть, чем стать таким чудовищем, как ты.       — А я им и был! Вот так совпадение, — снова улыбаюсь. — И лучше быть чудовищем и не губить зря жизни кахири, чем идиотом, лезущим голым гузом в гнездо визгинов. В попытке уменьшить потери в живой силе именно я буду чудовищем? Видимо, под этим словом мы понимаем совершенно разное. Вы — морду. Я — душу.              Как ни странно, Шакур сразу не находит, что ответить, и лишь награждает неприязненной гримасой, показывающей, что моя болтовня его мало заботит. Гнев во мне резко пересиливает глупое веселье.              — Пожалуй, я стану атаковать по-настоящему, — сумрачно предупреждаю я, перестраивая порядок щупов. — Ты ведь не против, карро? Бери патронташ.       — Мне это не потребуется, — немедленно отказывается тот. Ни ему, ни кому-то вокруг уже совсем не удивительно обращение на «ты».       — Дайте ему патронташ, — коротко командую я.              И вот моего приказа они слушаются.       Не знаю, его собственный патронташ с заклинаниями ему пихают или чей-то ещё, какие-то связки браслетов. Это всё происходит у меня на виду, и каждую бусину я вижу и распознаю, что это за заклинание, какого уровня светимости и качества. Некоторые формы уже заполнены магией создателя. Немного нечестно, но ладно. Запасов шайе самого Шакура не хватит на много полноценных залпов.       Но важно не только сотворить. Важно попасть. И не по своим. А самонаводящихся я там не увидел. Сможет дополнить на ходу? Глубоко сомневаюсь.              — Я не собираюсь тратить на тебя драгоценные работы моих саев, — сухо заявляет Шакур. — Это было бы расточительством.              Ах вот ты как решил… Что я не смогу вынудить использовать магию. Да вот было время, когда я лично имитировал движения юдега в тренировочных боях. Очень важно повторять за ними, если хочешь научиться чему-нибудь полезному.              И я бью его как юдег.       Я уворачиваюсь от выдавливающих атак его кйонды, медленных и предсказуемых. Талслу используются в качестве опоры, они вздёргивают меня в воздух. Сотни дополнительных конечностей перемещают моё тело, как мне того заблагорассудится.              Рисунок боя меняется.              Я вкладываю в удары силу всех талслу, и посохи после такого обращения можно будет выкидывать. Движения не анатомичные и не подчиняются законам. И всё, что Шакур способен противопоставить — это крайне сомнительное соревнование между вёндхо и кйондой. Он вырывает мой посох, а я вырываю его обратно с помощью цепких хватов щупалец, в такие моменты высвечивающиеся во мраке из-за усиленной энергии. Колючий шарик, который он воздвиг вокруг себя, проминается в поле моего вёндхо, не в силах навредить по-настоящему концентрированным областям.              Щупальца начинают нагреваться об воздух и скапливать на себе статические электричество, огни святого Эльма. Их приходится с треском разряжать, чтобы сделать снова невидимыми для Шакура.              Таш способен влиять на движения моего посоха, но мои когти ему неподвластны, и я пускаю их в ход в том числе. И вскоре его кйонда перестаёт поспевать за постоянно меняющимися направлениями атак. Он вынужден фактически остановиться на месте, и следить, поворачиваясь, за моим полётом и рывками. Ему приходится напрягать всю кйонду, чтоб его не сбивали удары телекинеза, и держать границы, придавливать себя в земле. Задним умом он, наверное, понимает, что я могу искажать его восприятие наведёнными полями, если захочу.       Но осознаёт ли он, доходит ли до него, что на таких удуг-улов, как я, владеющих ментальными техниками, берут как раз что менталистов и идут отрядом? Обычные сай-таши никогда не справятся.              Дуумвир сосредоточен, его дыхание сбито. В душном мраке мы двигаемся без возможности охладить кровь испарением или холодным ветром.       Он выгадывает момент, когда я оказываюсь на расстоянии, и стреляет в меня группой заклинаний. Мне нет смысла даже ловить их на разрезающие когти, они улетают в непроницаемое, угрюмое небо. А когда он, посчитав себя хитрым, использует приём Комо Хвост-Метели и кладёт заранее заклинание в рот, а потом выплёвывает его в меня при приближении, когти едва ли не разрезают его лицо повдоль, а шайе обжигает мех нам обоим.              Пожалуй, он не понимает, что я играюсь с ним. Я точно не знаю, получилось ли бы у меня убить его в поединке, если бы я захотел так поступить. Вероятнее всего да. Он был бы мёртв, захоти я этого.       А ведь я даже не начал действительно использовать поля, генерируемые сенсорами. Я мог бы пустить омикрон, я мог бы обманывать его тетой. Я мог бы устроить светопредставление, мгновенно переключая между собой дикими биениями омикрон и алэр-тау, барабаня по его лимбической системе противоположными побудительными импульсами.              — Твоя энергия вёндхо быстро закончится, всё прыгаешь! — внезапно он кричит мне наверх, усмирив на мгновение рваное дыхание. — Ты, как мантикор, завис на своих щупах.       — У тебя осталось шайе на пару выпадов, — отмечаю я. — Может быть, тебе взять себе напарника-сая? Хочешь потягаться со мной в выносливости?              О, а вот он откопал антишемовские заклинания, которые могут посечь сенсоры или перегрузить их. Ему достаётся мой смех, льющийся с небес.       Не такая уж у него и сильная магия, пусть она и считается профильной против шемов. Всё равно не срабатывает. Не такая хорошая, как у Гретсена — например, как та, которую он напялил на большую часть своих бойцов и на все тарки. Он сам их сделал, амулеты эти. Я видел выгоревшие образцы. У них ограниченное время использования, чтобы мы сами не воспользовались ими.               Летят шатры, вещи. Искрят заклинания, попадают, куда не надо. Площадь боя становится огромной, а лагерь вокруг постепенно разъёбывается. В глубокой ночи видны лишь дальние костры, слабеющие шлейфы атакующих заклинаний и синий ореол моих щупов, который я уже не могу как следует погасить.       О, это просто восхитительно! Мне кажется, я не участвовал в нормальной реальном бою целую вечность… Со времён Нинкиата и битвы с Юргеном Единогором. Но это было так кратко и так мало. И он не пулял в меня магией.              Я не стесняюсь кидаться лавками, дровами, ложками, котелками и мусором. Всем, что подвернётся в щупальцу. Эти унизительные залпы летящих со всех сторон на него херней Шакур сносит с совершенно бешеным выражением лица, диким напряжением кйонды и мышц. Но он экономит шайе и не использует щитовые заклятия.              — Ты когда-нибудь дрался с мантикором в одиночку, Шакур? — вопрошаю я, ухмыляясь.       — Спускайся вниз и бейся нормально, трус несчастный!       — Ты так мечтаешь заполучить на своё тело мою метку?       — Это я на тебе её поставлю!              Бой слишком затягивается. Я хочу его закончить, а не добиться того, чтобы кто-то объявил об его завершении.       Кажется, Шакур решается использовать последнее заклинание, на которое только способен. И нагнал он, что не будет использовать особо ценные бусины. Именно такую он и запускает — экономичную и мощную. И это мой шанс.              Вытаскиваю когти на всю длину, отталкиваюсь щупами, создавая максимальное ускорение, практически ввинчиваюсь в воздух параллельно земле. Я разрываю стену магического плетения, которая должна расчленить меня на кубики и зачем-то заодно парализовать. Прямо за ней — Шакур, и я пикирую прямо в него, сбивая с ног импульсом, который остановить он уже не сможет. Собранные клином хваты пробивают его пузырь из колючей кйонды насквозь, лопая.       Мои руки железно смыкаются на цели, я делаю ещё один толчок щупальцами, чтобы вырваться и оказаться подальше от противника.              Что-то холодное и твёрдое проскользывает то ли по рёбрам, то ли по животу. Я слышу треск. Что-то мелкое и квадратное взлетает в воздух, будто конфетти, ловя чёрными плоскостями свет магических шаров света.              Через мгновение я уже стою на расстоянии двух прыжков от Шакура. Он усмехается по-звериному, а в руке у него зажат короткий кинжал. На землю из разрезанной махутовой защиты сыпятся пластинки протохитина.              Я не отвожу взгляд и поднимаю вверх кулак с зажатыми в нём всеми вибриссами с правой стороны его лица. Выдернутыми с корнем.       И лишь увидев их, Шакур коротко и почти неслышно вскрикивает от боли и хватается за истерзанную щёку.              Кахири, столпившиеся вокруг, всё прекрасно видят. Мало кого испугал хаос поединка настолько, чтобы они сбежали.              У Шакура всё это время был потайной кинжал, который он собирался воткнуть мне в бок, когда я пойду на сближение.              — Ты использовать скрытое оружие, чтобы вспороть мне брюхо, — я прикладываю пальцы к ране и рассматриваю обильно выступившую кровь, запачкавшую их. — А я выдрал голыми руками какие-то усики без угрозы для жизни. Мой трофей эффектнее, не находишь? Даже если формально вы можете мочить, кого угодно и сколько угодно «грязных неблагородных», публично убивать всё же нельзя. Или уже можно?              Его за плечи хватают свои же и оттаскивают подальше, чтобы заранее остановить, если он решит всё-таки броситься снова в надежде добить меня. Также воины из его «ножа» подходят ко мне, чтобы посмотреть, насколько сильно я ранен. Сажают на лавку, на отряхнутую подушечку. Вид у них, что удивительно, сочувствующий.        Я снимаю тунику и развязываю шнуровку протихитиновой защиты, чтобы обнажить рану. Лекарь-сай, нахмурившись от напряжения, накладывает нужные заклятия (приходится усилить) и штопает кожу тут же. Никого в лазарет не ведут. Совещание не будет закончено, пока не будет принято окончательное решение.       — Ты что, боли не чувствуешь? — роняет лекарь в процессе.       — Почему не чувствую? — отвечаю я с ноткой изумления. — Чувствую. Мне больно.              Предполагалось, что лезвие вонзится ниже, но его остановило ребро. Уверен, на кости есть даже весёлая насечка. Я двигался быстрее и кручёнее, чем Шакур думал.              — Усы не отдам, — упрямо говорю я кому-то, под шумок попытавшемуся разжать мои пальцы. Прячу трофей в кармашек на поясе и придерживаю их талслу, если вздумают спереть.              Когда кровотечение, внутреннее и внешнее, остановлено, я напрягаю слух и зрение, чтобы понять, что там творится на той стороне весьма затоптанной и замусоренной нами поляны, отведённой под ставку командования.              — Шакур. Оставь, — стоя над ним, высказывается Киера Вилохвостая, будто смертельно разочарованная его поведением. И слабостью. — Нашёл время. Ведёшься, как ребёнок малый.       Сама же помогла ему в самом начале, но делает вид, будто не при делах.       — Ребёнок малый? — шипит Шакур, вдруг догадавшись понизить голос, а не орать во всю глотку. — Ты сама себя слышишь? Он мне усы выдрал. Начисто!       — А ты ему брюхо вспорол, идиот. В разгар наступления на Гринслею. И теперь он ранен. И я уверена, что заживать у него шкура будет аккурат до тех пор, пока не закончится Жатвенное перемирие, а последний крестьянин не соберёт последний колосок.              Шакура настигает паническое понимание. Он приоткрывает рот, неверяще таращась на кислую Киеру. Точнее, он вообще не понимает, как так вышло, что именно он оказался виноват. Как так получилось, что их план наступать был зарезан его же кинжалом?              Может и правда, позорно кинуться в бой из-за каких-то слов и устроить разгром в немалой части лагеря, да ещё и опозориться — означает поражение в глазах кого угодно. И об этом уже через пять минут будет знать каждая чилука во всём войске.       Конечно, сколько про себя не рассказывай, за спиной всегда расскажут интереснее.              Танкред, узнав меня получше, обычно не бесился из-за моих речей. Поругаться всегда можно было. Иногда это, конечно, заканчивало постелью, за что теперь стыдно.              Ни один из дуумвиров или легатов не покинул площадку. Подтянулись и новые лица, вроде турмалионов и главных саев ставок. За моей спиной занимают место воины Наксатры, прибежавшие на шум. Среди них и Элла Задира, и Йоффа Жареные Листья, и глава валькирий Ниркимур Золотая Голова, и сирена Дрениатис. Что уж говорить о Уиррен, Саа, Ракшасе, Майле Моки, Лалуте, Наале и Хутарге. Да, у меня есть три сайники, злонамеренные товарищи. Считается за личный «нож»? Морис и Нельг тоже всё прекрасно видели и подмечают до сих пор, мелькая в тенях.       У меня тоже очень много «своих кахири» в этой толпе. Собрание стремительно, по всем параметрам перестаёт быть приватным, и джинна в бутылку обратно уже не засунуть.              Дуумвират ранил Главу Наксатры. На этой почве я с удовольствием сговорюсь с Синклитом.              Эйли выходит на середину площадки и поднимает руку, жестом прося всех затихнуть.              — Нет единого мнения, — включив хладнокровие, заключает он. — Нам придётся проголосовать. С учётом… всех факторов.       — Но не только вы, легаты тоже должны принимать участие, — я тычу на воинов окровавленными пальцами, а второй машинально поддерживаю рану, наполненную стреляющей и режущей болью. Мне всё кажется, что кровь продолжает из неё сочиться. — И главы сайских ставок легионов. Они лучше знают, как обстоят дела в их частях.       — Демократии на поле боя быть не должно, — жёстко выговаривает Киера Вилохвостая, внутри никак не смирившаяся с только что произошедшим перераспределением сил.       Я не удерживаюсь от саркастический ухмылки:       — Демократия — это если бы я спросил каждого воина в открытом не анонимном голосовании. А так у нас всё ещё феодализм и классовое общество. Радуйтесь. Единицы решают судьбы мира, который принадлежит всем. И если я тоже эти единицы, то я даже согласен.              Внезапно, без всякой подоплёки, ветвистая молния проносится сверху вниз, захватив огромный участок неба на далёком горизонте. В оглушающей, душной, полной тишине — настолько она далеко.       Молния озаряет всё вокруг холодным фиолетовым светом на чёткие, тягучие доли мгновения.       Все замирают, подняв головы, ожидая, когда гром настигнет нас. Но его нет.       По лагерю ударяет упругая волна свежего, холодного ветра, — настоящего, не вызванного перемещением юдегов.       Звёзды на глазах заволакиваются чёрными тучами, невидимыми на не менее чёрном небе. В вышине их гонит ураганный недостижимый ветер. Нет никакого сомнения — тучи несут долгожданный ливень.       За первой пробной молнией следуют новые, и природа сходит с ума. Небо разражается непрерывным, быстрым мерцанием множества ярчайших вспышек, идущих одна за другой. Они настолько контрастны, что большинство вынуждены зажмуриться от боли в глазах или отвернуться.              Вскоре до нас докатывается первый, ещё нерешительный, но уже зловещий гром. Таши и саи бросаются собирать вещи и укреплять магией палатки и шатры, чтобы полотна не унесло грядущей бурей.       Тщетно. Всё равно много чего унесёт.       У оставшихся такие сосредоточенные лица, словно они увидели откровение богов. Будто они видят в этом куда большее, чем вижу я.       — Жатвенное перемирие, — с непонятным спокойствием произносит Оксен, из-под ладони глядя на пульсирующий молниями цвета марганцовки горизонт. — Перемирие так перемирие…              ***       Буря пронеслась, вымочила землю. Отяжелевшие палатки пробуют просушить, унесённые ветром — отыскать в полях. Воздух наполняется свежестью, и попутная влага воспринимается не так тяжко, как за несколько часов до раскатов грома. Казалось, что грозовой фронт обязательно посечёт много деревьев и построек, и даже долбанёт счастливчику по слишком высокой голове. Но всё обошлось, уссщеиты и рараиты прекрасно защитили территорию.              Из-за того, что корни льену прорастают весьма хаотично от кахири к кахири, инстинктивно выбирая подходящих по уму, психике, убеждениям, я изредка слышу чужие разговоры от тех, кто ещё не знает о зачатках льену.       Чаще всего я игнорирую. Иногда мне любопытно. А иногда посильно знать, что происходит за твоей спиной — способ выживания.              На бивуаке с утра готовит себе еду декурия. Синклитовская, миллуитская из смешанных племён, собранных со всех уголков Вахравы. Индри, сеноставка, лесной ящер, горностай, пятнистый медведь, куница.              — Слышали о драке? — спрашивает товарищей кашеварящий горностай, заговорщицки поведя усами.       — Не только слышал, но и видел, — молвит индри. — Чёрная гиена и Шакур сцепились.       — Кто победил? — продолжает горностай.       — Даже не спросишь, почему сцепились?       — Так «почему» и идиоту ясно.       — Так «кто победил» и идиоту ясно, — безжалостно парирует индри.       В компании начинают хихикать. Куница перестаёт смеяться первым и добавляет:       — Перемирие он хотел на сбор урожая устроить, прежде чем поля занимать да точки местности. А дуумвир медлить и готовиться посчитал ниже своего достоинства.       — Откуда знаешь? — прищуривается индри.       — Так у меня троюродный брат по бабке там картографом при Эйли, — очень убедительно привирает тот. — И я вот что скажу: не из-за жатвы перемирие собирались делать.       — А чтобы больные в строй вернулись? — догадывается ящер.       — Чтобы к боям снова переоснастить, — сообщает куница.       — Опять?! — вскрикивает медведь.       — Я лучше десять раз переобуюсь, чем один раз помру, — бормочет сеноставка.       — А ещё… — куница переводит дыхание и жестом подзывает всех подойти поближе. Когда все собираются башка к башке, он тихо шепчет: — Бала Ахадга выдрал Шакуру половину усов с морды.       — Да… — тянет индри, выпрямляясь. — Недаром говорят: кахири — как меч. Либо делает своё дело, либо тупой.       — Если бы он действительно стал дуумвиром, было бы замечательно, — рассуждает медведь с ноткой мечтательности. — Из него вышел бы прекрасный военный вождь. Если он продолжит в том же духе, мы захватим Гринслею и скоро вернёмся домой. Нас не возьмут в плен, не понаделают из наших тушек топлива для машин.              Кого-то передёргивает после напоминания об этом. Горностай снова принимается колобродить длинной ложкой в котелке и добавляет парочку жучков без лапок для нарожистости.              — Дуумвиры сейчас — пустое место, — бесстрастно произносит сеноставка, не поднимая взгляда. — Пока они все старались без Дея, ничего у них не получалось даже совместными усилиями. Может, меня в Наксатру возьмут? Было бы славно в итоге пройти отбор.       — За голову не переживаешь? — хмыкает индри.       — Я чего мне переживать? — удивляется тот. — Я не тайный убивец какой-нибудь и на душе у меня ничего чёрного не лежит. Я законов не нарушал. Так, чуть подворовывал на масло для хлеба — ну так это у всех имеется.       — Тихо, декурион идёт, — оглядывается горностай. — Давайте уже есть, рагу готово. А ты общее масло прекращай поджирать!              ***       Утром после голосования, дав мне как следует выспаться (а спал я действительно будь здоров), меня навещают Морис и Нельг. Ещё один шрам будет на животе, рядом со шрамами от лезвий стража-ёлки, что охраняла Равитрамайну.              — Так и знал, что этим закончится, — тянет Морис со вздохом, пока Нельг осматривает, достаточно ли хорошо мне залечили рану чужие саи. — Пружину вечно сжимать нельзя.       — А я-то надеялся на днях сообщить хорошую новость, — признаётся Нельг и извлекает пластину-заготовку из кармашков патронташа. — Я наложу обезболивающее, рана не поверхностная.       — Какую новость? — оживляюсь я.       — Меня сделали жрицей, — хвастается она. — Говорят, теперь я буду слышать и видеть больше, чем нужно.       — О, новая работа, за которую не платят. Брат Юмий был бы в полнейшем шоке.       — За песни тоже не платят, — веско парирует она. — А за то, что ты пытаешься изменить этот мир, кто-то даёт деньги? Кто-то просил тебя начищать морду напыщенному снобу?       — Скажем так, с Шакуром это личное.       — Конечно, ты вспылил, — встревает между нами Морис. — Понятное дело. Он хотел сказать, что мотивация бывает связана с общественным благом. Сделать лучше для всех. Мы выбрали, кем хотим быть. Но мы ни разу не спросили у тебя, какой жизни ты для себя хотел. Кем мечтал стать?              Его вопрос застаёт меня врасплох. Несколько секунд мои мысли носятся из одного уголка черепа в другой, пытаясь обнаружить однозначный ответ или хотя бы воспоминание о том, что мы когда-то об этом говорили. Стойкое ощущение, что это ведь точно где-то было, просто завалилось между половицами…       Неужели я мог просто запамятовать? Обсуждали ли мы это с Иче Лином? Но даже если обсуждали, уж точно не относительно моей личности. Я уже есть. Мне не нужно воссоздавать себя заново.              — Я никем не мечтал стать, — отвечаю я. — Думал только о том, что собираюсь сделать.              То, что лежит на поверхности и навешано на каждой стене моего разума, мне не нравится. «Функция». Сделай то-то и так-то, потому что это нужно по указанным причинам и для достижения определённых последствий. И своей жизни при этом иметь не нужно, это обуза.       Разве я не делаю всё для всех, но ничего для себя? Как будто болванчик. Это какой-то идиотизм. Какой мне в этом личный прок? Чем это в корне вообще отличается от судьбы, которая была предопределена всем праматерям? Ничего для себя, всё — для будущего.              Вели ли так себя призраки?       Нет, не могли они выполнять контракты по причине лишь доброты душевной или с намерением получить награду от богов. Они и воспользоваться-то ими не могут. Я не поэтому подписывал контракты. А… зачем? Для какой-то конкретной, глубоко личной, эгоистичной цели. Если бы я мог сильнее напрячь память…       Пока я не вспомню, то чем я отличаюсь от безликой функции? От безжизненного робота.       Эти ощущения пугают.              Морис прекращает допытываться слишком быстро. Может быть, мне не помешала бы пара наводящих вопросов, но кто их задаст?              — Кстати, по поводу деятельности жриц за пределами долин… — Нельг возится в сумке и вытаскивает небольшую книжицу. — Посмотри, что придумали.              Я открываю книжку, не подозревая, что за ужас там меня ждёт. Слишком уж невинно мне это отдали.       Там внутри — ранжированные списки и таблицы, классификации ментальных паттернов. Отдельно от остального мозга. Я уже видел нечто подобное, но по отдельности. Меня посещает настойчивое подозрение, что к этому творению приложил руку тот, кто работал много лет на дочерях Эггерта. Только на ней удавалось отделять подобные паттерны от личности и прочей памяти.              Кто-то даже придумал всему этому отвратительные названия. Там есть паттерны различных психологических заболеваний и отклонений, неврозов, посттравматических триггеров и состояний, навязчивых страхов, фобий, комплексных тревог. Есть даже комплексы «неуверенности» и некоей «физической уязвимости». И в противовес — таблица «положительных» состояний. Уж не знаю, каким образом извлечённых и подтверждённых. Уверенность, спокойствие, храбрость и прочее. Ниже в списке затесались даже группы, обозначенные как «комплексные социальные знания», со степенями интенсивности воздействия.              Я поднимаю глаза на очень довольную Нельг, ожидающую, конечно же, только хорошей реакции.       — Кто это написал, — холодно бросаю я, не находя в себе эмоций на вопросительную интонацию. Мне очень трудно сохранять лицо и не разорвать книженцию напополам в приступе ярости, а затем сжечь в жаровне.       — Создано совместно теми, кто служит богине Лореляй и работает на дочери Эггерта, — немного опешив и потеряв улыбку, бормочет Нельг.       — Я не буду этого делать, — всучаю документ ей обратно в руки. Глаза бы мои его не видели.       — Но ты даже не выслушал предложения! — возмущается она.       — Я сразу понял, чего ты хочешь. Чего они хотят от меня.              Удивительно, но категоричного отказа почему-то не ожидал даже Морис.              — Но что, если ты можешь помочь этим кому-то? — продолжает настаивать Нельг. Видимо, она размышляла над этим проектом не один день. — Отплатить за доброту, спасти от кошмарной участи. Вынуть из разума воина страх, вложить уверенность. Убрать травму из жертвы и записать её в разум её мучителя. Разве это не благо? Восстановление равновесия?       — Но почему этот банкет всегда должен происходить за мой счёт? — не выдерживаю я, разозлившись. — Я — не волшебный инструмент-открывашечка. Я не могу и не обязан спасать всех и каждого. Теперь это работы жрицы. Твоя.       — Но ты сделал это с нами. И ведь ты умеешь…       — Я и детей плодить умею, не теряя зубы, и что? Я делаю только то, что сам захочу. И я предпочитаю не искажать чужие разумы направо и налево. Это попросту неэтично. Если делать такое, то никогда — по чужой указке. Это умение — моя собственность. И Форуму надо бы зарубить это на носу. А особенно тому «гению», что это удумал. Я не совершаю «правильные» поступки. Я поступаю так, как считаю нужным сам. И я здесь вовсе не для того, чтобы поступать справедливо. Все пути, каждый контракт, каждая прожитая жизнь призрака — это лишь шаг, очень маленький шаг к… — я сбиваюсь и договариваю с лёгким сомнением. — …к свободе.              «К свободе»? Я правда так выразился?              Дейноних не перезапускал бы цикл столько раз подряд, если бы был свободен? Он мог бы остаться с Иче Лином? А почему не мог в текущем состоянии?       Это ждёт и меня, если я случайно закрою какой-либо из двух контрактов? Я просто исчезну? Стану одним из призраков.       Не хочу. Не допущу.              Мне приходится проколоть кончиками когтей свою ладонь, чтобы прийти в себя и обратить внимание на то, что происходит здесь и сейчас.              Оба в растерянности от такой злой отповеди, вот-вот и будут смотреть, как на врага народа. А как ещё на наглость отреагировать?        Да уж. Эта ярость и слова, в сердцах вызванные ей — полная противоположность того, что я думал минуту назад о себе. Разве не ярость — спасение?       Она всё меняет. Послушные механизмы не злятся. Ярость — это то, что делает живое живым и лишает смирения. Это единственный иммунитет против несправедливости и единственное лекарство для свободы души. Та дорога правильна, по которой ведёт гнев.       Правда, глупцу Шакуру гнев служит плохую службу. Глупцу абсолютно всё служит плохую службу, если так подумать, — что послушание, что бунт, что пирожки.              Мне по-прежнему смешно, когда я вспоминаю о том бое. Хотя должен был бы тревожиться, наверное? Ожидать наказания. Ничерта. Мне не страшно. Давно со мной не происходило ничего более удовлетворительного и умиротворяющего.       И не стоит ли мне сделать неизбежный вывод, что не так страшен чёрт, как его малюют? Воины из «ножей» дуумвира представляются для меня в бою один на один гораздо большую опасность, чем знаменитые дуумвиры. А разговоров-то было, оказывается?              — Ищи другого менталиста, который подпишется на подобное, — в заключение говорю я Нельг. — Но я уверен, что и Лалута Ерден тебе откажет, и рассердится не меньше моего.              ***       Гретсен Межмир согласился обсудить условия и возможность временного перемирия. Я не сомневался, что он не упустит случай встретится со мной вживую.       В окружении полей цветущей, налившейся темилки, на перекрёстке дорог, установили тканый навес. Эта точка находится примерно на середине пути между нашим лагерем и столицей Гринслеей.       С нашей стороны выбраны представителями Оксен Странник, Эйли Половина и я. Шакур отказался в этом участвовать, боясь вспылить. Также взяли представителя местной общины, который знает эти поля и может сказать, за сколько реально управиться, а за сколько — не реально.              Хотя погода недавно сменилась на более прохладную, на дворе лето, и схлопотать тепловой удар всё ещё можно легко и непринуждённо. Мне было любопытно, что по этому поводу наденет Гретсен, ведь чаще всего я видел его в зимней обстановке.              Кавалькада всадников-людей прибывает немного после их кахирской поддержки в виде писцов и слуг с традиционными напитками и угощениями. И меня терзает лишь одно: каким образом совершенно белая одежда Гретсена осталась такой же совершенно белой после путешествия по пыльной дороге. Не припомню, чтобы он носил нечто настолько непрактичное. Исключение — сапоги с узкими носами и шпорами, предназначенные для верховой езды на тарках.              Оставив охрану за пределами навеса куковать вместе с нашей, он садится за стол переговоров. Точнее, опускается на подушку. Мне казалось, что настолько обтягивающие штаны не должны были позволить ему это сделать, но, видимо, это лайвахирская ткань.       Он насмешливо ловит мой взгляд, но я не понимаю, в чём насмешка.              Не менее белая рубашка, расстёгнутая на груди едва ли не до мечевидного отростка внизу кости грудины. Впрочем, нет, прям-таки до него… Кажется, кроем вообще не предполагалось, что он должна застёгиваться на верхние пуговицы. Ткань явно не сойдётся, даже если приложить усилие.       Что он этим сказать хотел, да ещё кахири, которые в этом не секут? Что он крупный мужчина? Но это и так понятно, особенно на фоне бледных недокормленных юдегов.              Кожа сильно посмуглела от постоянного нахождения на солнце. Она сильно контрастирует с тканью, яростно отражающей солнечные лучи.       Волосы темнее, чем я припоминаю. Они вьются не только на концах, но и на самой голове, на которой по идее должны лежать в несколько натянутом состоянии из-за хвоста. Да и сам диаметр хвоста распушился настолько, что резинка была надета всего на один оборот и не спадала. Я начинаю подозревать, что дело связано не столько с погодой и влажностью, заставляющей их закручиваться в спиральки, но и с магией, которую он практикует. Вероятно, курчавые волосы лучше защищают голову от солнца, а их потемнение коррелирует с выработкой меланина в остальном теле.              И, как кость посреди пирога — его совершенно расхристанные ногти и какими-то реактивами устряпанные пальцы. Рабочую одежду можно снять, в ванне искупаться, волосы зачесать, а вот с этим уже ничего не поделаешь.       А если так, то зачем вообще притворяться?              Он начал выпендриваться именно для меня. Раньше его не волновало, как он выглядит. А теперь он уцепился за цвет волос или меха, или их текстуру.       Я же… Я не пытаюсь выглядеть в его глазах лучше, чем уже есть.              Главный писарь встаёт и зачитывает документ с предложением, который и так уже Гретсен явно прочитал, но повторить положено:       — Обе стороны конфликта имеют притязания на территорию Гринниура, что под Гринслеей, и обе очевидно желают благополучия и сохранения этому региону. По нашим данным, в прошлые годы данные места пострадали и не смогли снять нормальный урожай. Если и в этом году у них этого не получится, их ждёт разорение и голодная смерть. Так как ситуация шаткая и напасть в любой момент может любая сторона, они не могут выйти в поля и снять урожай в безопасности. Поэтому дуумвират, Синклит и Южный ном предлагает заключить Жатвенное перемирие для благополучия местных жителей. Когда работники уберут поля и сады, война сможет продолжиться.              — У них был нормальный урожай в прошлом году, у вас неверные сведения, — хладнокровно объявляет Гретсен. — Тем более, своим территориям мне не составляет труда помочь.              Да и так все понимают, что это вилами на воде писано. Мне нужно время, чтобы закончить изобретение кйондовых столбов.              — А в этом году они будут разорены, если мы продолжим, — спокойно уведомляю я. — Ведь разрушенная Гринслея им больше не поможет, а армия ест много.       Президент Карзо-Тара тонко усмехается:       — Эту твердыню будет не так просто завоевать, Налла-пама. Ты уже это понял. Если попадёшься ко мне в плен, я буду очень благоразумен. Я буду держать тебя в людском мире и голым — чтобы у тебя не было возможности воспользоваться всяким или что-то утаить от меня.              Оксен Странник переглядывается с Эйли напряжёнными взглядами и решают пустить в ход воззвание к традициям Вахравы.       Оксен откашливается и произносит:       — Практика установления перемирий именно для жатвы уходит корнями в древность, хоть и применяется не столь часто.       Гретсен переводит на него взгляд, и я с удивлением вижу по токам вёндхо, что карро внезапно становится очень неуютно. Словно Оксен всего лишь мальчик, что нахально и бестактно перебил очень важный диалог двух очень важных господ. Как же его проняло, хотя дуумвиры ребята весьма бесстрашные и самоуверенные.              — Я чую, что ты ранен, — вновь обращается ко мне Межмир. Доверительность в его тоне поверх ледяной корки высокомерия явно замечаю только я. — Чувствую запах твоей крови. Не говори, что поранился случайно на тренировке. Неужели кто-то из своих попробовал тебя убить? Это точно не я, так как я бы довёл дело до конца, если начал. Забавно наблюдать за вашими распрями. Воюете за место того, кто вонзит в меня меч?       — Не думаю, что эти пустяки и колкости имеют хоть какое-то отношение к предмету разговора, — чуть сдвинув брови, обрывает его Эйли Половина. — Мы не старые адари на завалинке.       Оксен едва открывает рот, чтобы снова вещануть о традициях, но Гретсен внезапно спокойно бросает:       — Я согласен на четырнадцать дней. Чуть больше двух недель по-вашему. Четыреста двадцать часов. Этого же хватит для сбора урожая?              Он соглашается сразу, даже не дослушав объяснений. И выразительно смотрит на меня: хватит ли мне этого времени, чтобы моя рана затянулась.              — Представитель Гринниура, отвечайте на вопрос президента, — понукаю я старосту общины вместо очевидно невозможного ответа. Писари подталкивают его к столу.       Тот начинает что-то мямлить. Ни дуумвиры, ни Гретсен его не прерывают. В итоге, помявшись и поблуждав в потёмках различных сельскохозяйственных культур и методов сбора (определить, врёт он или нет, из присутствующих не может никто), тот всё-таки сходится на том, что времени им хватит.              Так было заключено краткое Жатвенное перемирие, на подписание которого не рассчитывала абсолютно ни единая душа. Надо было видеть вытянувшиеся физиономии карро Шакура и Киеры, когда в них тыкнули документом.              ***       За последние месяцы я уже привык просыпаться от тревожных звуков. Вот и на этот раз мне кажется, что это обычная ночная побудка от нападения юдегов, проверяющих на прочность наши периметры. И лишь немного очнувшись, я соображаю, что нападения быть не может, а звуки должны быть совсем иные. А то, что я улавливаю сейчас, в предрассветных сумерках, наполненных зыбким туманом — это дальний треск заклинаний и вой работы супрессоров, отрывистые бумы вражеской артиллерии. И всё это — на расстоянии как минимум пяти-десяти столбов.              Я не верю стоим ушам. Выбегаю из шатра, поднимаю голову и вижу сполохи и отблески пожара на горизонте. Через дымку не различить, но я уверен, что вся та область исчерчена возникающими и пропадающими линиями, которые за собой оставляют заклинания и снаряды. В той стороне Гринслея, а точнее её левый выступающий бок предместья с оборонной линией. Обманчиво слабый и легко окружаемый бок по сравнению с другими подступами.       И сейчас там гремит бой.              Я проверяю Наксатру: все вроде на месте, уже поднимаются по тревоге, однако отклик в некоторых местах мне не особо нравится. Я мысленно пинаю Сыгыкту, и выясняется, что вчера он не прислуживал Шакуру, и в принципе многих отослали отдохнуть. Он несётся проверять шатёр карро, но ожидаемо никого там не обнаруживает.              Да, значительный удар по моей гордости. Как это произошло прямо у меня под носом, а я ничего не заметил? Как никто не поднял тревогу ещё в тот момент, когда такая уйма кахири выступила из лагеря? Понятное дело, что насквозь лагерь никто не проходил, однако они что, реально массово использовали заклинания для приглушения звуков, усыпления соседей и прочие аналоги?       Нужно срочно идти в ставку командования.              Там меня встречают такие же едва проснувшиеся, обескураженные и разозлённые Эйли, Аара, Оксен, а также легаты номовых и синклитских легионов. Шакура и Киеры нет и не предвидится.       Пару слабых магических светильников зажгли на жердях, боковые полотна убрали. Зеленеющий, непривлекательный рассвет не торопится. Сырая роса покрывает всё вокруг, а гулкий, отрывистый и раскатистый грохот не прекращается, отдельными взрывами отдаваясь прямо в ступни даже на таком расстоянии.       Приходят донесения. Всё так и есть: личные легионы Шакура и Киеры тайно выступили ночью на предместье.              — Не может же он быть настолько глупым… — едва слышно шепчет под нос изумлённая Аара.       Упорство и настойчивость — отрицательные качества, если ты дурак.       Я так думаю. Но вслух не говорю. Меня терзает совсем другой вопрос:       — Как им удалось провернуть это в полном секрете от нас? Я просто не могу в это поверить.       — Не говорили никому заранее о своих планах, а ночью отдали приказ, запретив сообщать кому-либо ещё, — предполагает Оксен Странник. — Выдвигались по частям без света.       — И ты не знал, что планирует сокомандующий твоего нома? — с закономерным подозрением роняет Эйли Половина.       — Киера понимала, что я буду против, так что молчала.       По всем признакам тела и душ Оксен не врёт.              У меня только одно предположение, как так могло произойти, что они обвели вокруг пальца буквально всех:       — Неспящие центурии следят за нарушениями периметра, когда кто-то попадает извне внутрь, и за перемещениями наружу малыми группами и в одиночку, для пресечения возможного шпионажа. У других патрульных такая же задача. Но если отправляется разом и организованно огромная толпа… Когда такие перемещения ведутся, то точно санкционированы всеми. Они, видимо, решили, что мы и так в курсе. О передвижении целых соседних частей армий они сообщать не уполномочены.       — Настолько нагло, что даже в голову не пришло, что что-то не так? — кривится Эйли на эту горькую пилюлю. — И всё равно кто-то мог засомневаться. Они на чистой удаче проскользнули, на чистой удаче.       — А кто задал вопрос, тем ответили, что операция — секретная, а перемирие — уловка. Так мне сообщили, — добавляет легат Северного нома, Чурзарс Облако, нервно приглаживая пышные каштановые усы.              Нарушение перемирия — серьёзное военное преступление, в случае если не согласовано с союзниками. Но проблема не только в преступлении. Шакур уверен, что победит, а победителей не судят. Проблема в том, что он проиграет. Он увёл на гибель много хороших бойцов.       То ли от нервов, то ли от внезапной пробежки тупая боль в подреберье внезапно усиливается, будто по ране снова прошлось что-то твёрдое или лопнул один из швов.              Я высказываюсь ещё и потому, чтобы отвлечься от физических ощущений:       — С их точки зрения всё великолепно, и именно мы обычные трусы, а они — храбрецы, не упускающие шанс. Видимо, то, что Гретсен согласился на перемирие, стало для них знаком, что он скрывает какие-то свои трудности и слабости. Если они провалят наступление, Гретсен посчитает это нарушением договора и нападёт на нас в ответ. Прямо на лагерь, не дав опомниться.       Эйли Половина исполнен столь же мрачных предположений. Он кивает:       — Нам нужно готовиться к атаке, либо отводить войска за дальние укреплённые линии. На месте Гретсена я бы ударил по нашему лагерю сразу же, как только он отобьёт штурм. В таком случае, если мы начнём отступление до дальних рубежей, то он настигнет нас на марше, что ещё хуже.              Аара выглядит напуганной, и я не могу определить, игра это или нет. Как бы она тогда ходила на весенний чёс да участвовала в боях с Четырёхглавом? Я не слышал ни единого сомнения или упрёка в её способностях от кого бы то ни было.       Но когда она открывает рот, я понимаю, в чём дело. Внешние проявления боязни вообще никак не влияют на её мозг и логику.       — Когда мы поняли, что происходит, они уже были на месте, — сетует она. — Чтобы у нас не осталось выбора, кроме как поддержать их и влиться в атаку. Всё продумали… Значит, у нас нет выбора? Единственный шанс выжить — пойти на поводу у Шакура и Киеры, бросится на помощь и уповать на то, что без тактического плана у нас выйдет адекватный штурм.       Оксен сумрачно заканчивает за неё мысль:       — … и что мы будем достаточно сильны, чтобы измотать противника до такой степени, чтобы тот остался в городе зализывать раны. Звучит совершенно невыполнимо. Просто угробим войска. Но и не вмешиваться — тоже битва. Где у нас будет больше шансов?       — Есть ещё один вариант, — отмечаю я, и все прежде напряжённо блуждающие взгляды обращаются на меня. — Всё-таки по правилам они — мятежники. Мы можем попробовать от них откреститься. Мы сами никакого соглашения не нарушали.              Пожалуй, раньше даже я сам поразился бы собственной смелости и полному спокойствию при озвучивании подобных сентенций. Я прямо сейчас перед лицом действующих дуумвиров называю других дуумвиров военными преступниками. И предлагаю сбросить их со счетов.       И никто не завопил. Никто не вскрикнул и не вытаращил глаза от изумления. Шакур с Киерой предали и их тоже. Самоуверенный дурак на пару с той, кто ни в ухо, ни в рыло, что такое армия Карзо-Тара.              — Ты на сто процентов уверен, что их разобьют, — констатирует Эйли, задумчиво почёсывая длинную чешуйчатую переносицу.       — Ты тоже так думаешь, иначе давно уже послал бы свои войска на подмогу, — проницательно отмечаю я. — Учитывая, что однажды Гретсен сумел захватить карро Дессегул, есть неиллюзорная вероятность, что и сейчас он минимум одного из них захватит. Из-за нарушения перемирия он будет очень зол, а пиетета у него нет. Покалечит или… — я не хочу конкретизировать и делаю абстрактный мах кистью. — …ещё что-нибудь.              — Предположим, их легионы уже разбиты, — рассуждает Эйли. — Разве с оставшимися силами мы пробьём оборону Гринслеи даже после подготовки?       — Вполне, — я уверенно киваю, и рана снова ёкает. — С трудом, но вполне. Правильная тактика — это всё.              Дуумвиры молча переглядываются между собой и своими легатами. Ни телепатии, ни жестов, однако они друг друга прекрасно понимают.       Эйли коротко и предельно серьёзно бросает:       — Каков план?       — Войска в боевой режим, — отвечаю я. — На всякий случай. Никуда не отступаем, но и не выступаем. А мы с вами отправляемся с флагом переговоров на нейтральную полосу.       Аара удивлённо хлопает глазами:       — Такое ощущение, что мы будем надеяться на милость врага, уже порядком раздраконенного нарушением выклянченного перемирия. А ведь он коварен и не глуп. Какой смысл ему упускать шанс расправиться с нами? Он захватит нас в плен и продолжит нападение на лагерь.       — Хорошо, — смиряюсь я, чуть прикрыв веки. — Я пойду без вас и попробую его уговорить. Но прихвачу представителя общины Гринниура. Гретсен соблюдает установленные правила и ненавидит тех, кто их нарушает. Думаю, он прекрасно понял, какого характера раскол произошёл в нашем стане. И кто пырнул меня скрытым ножом под рёбрышко.       — Никто на его месте не купился бы на такое, — с искренним сомнением обнажает клык Оксен. — Это самоубийство.       — Никто на его месте не согласился бы на Жатвенное перемирие, — нахожу я хоть какой-то правдоподобный аргумент. Даже в самом страшном бреду никто не поверил бы в то, что Межмир установил перемирие лишь потому, что меня кто-то чикнул ножиком. — А значит, ему оно тоже нужно по той или иной причине. Пока подготовьте госпитали к приёму раненых. И нужно составить донесение в Маркуаре Белостенный: пусть вызовут сюда карро Дессегул.              Я седлаю Яни в первых лучах рассвета нового дня. Со мной отваживается идти немного кахири, и я не могу их за это винить. Бой уже затихает, захлёбываясь надсадно взрывающимися последними снарядами и отрывистыми тресками умирающих супрессоров.       Решение принято. Жертва принесена.              ***       Гретсен приходит ко мне во всём своём настоящем блеске. Сразу после боя, с ног до головы в брызгах красной крови и в разводах синей. К синей он прислонялся, чтобы вылечить. А по красному бил. Прямые волосы стиснуты в косу, что закреплена между лопаток, тело — в непродуваемом чёрном костюме для бега в глубоком ускорении.       Несмотря на то, что он до сих пор разгорячён после битвы и даже порядком измотан, от него не пахнет потом, лишь чужой кровью и гарью. В отличие от его спутников: от них знатно пасёт.       С ним две его Руки, Котори и Илмари. Мы знаем друг друга в лицо.              Он за шкирку притаскивает избитого и раздетого Шакура, и с силой (и отвращением) швыряет мне под ноги. Следом бросает Киеру. Она выглядит не лучше. Оба они в сознании, но пошевелиться и оказать какое-либо сопротивление уже не в состоянии.               — Кажется, этот мусор твой, — небрежно припечатывает Межмир. — Забери обратно.              Из-за крови, запёкшейся на шерсти, трудно понять, какие у них травмы.       Теперь-то они поняли, насколько деликатно и вежливо я дрался и обращался с ними? Вот то, что сейчас проделывает Гретсен — настоящее оскорбление. А не мои советы и тумаки.              Я не склоняюсь к телам, скукожившимся внизу, ни на волос, лишь чуть-чуть опускаю почти не заинтересованный взгляд. Делаю знак Наале и Ракшасу забрать их и проверить. Аккуратно переступаю дальше от места, на котором остались кровавые пятна. Также жестом предлагаю Гретсену сесть на циновку под небольшим навесом. Он отказывается, упорно оставаясь стоять на ногах.              Межмир усмехается:       — Я отлично понимаю, как сложно держать некоторых шавок на привязи, особенно если они привыкли бегать без поводка и мочиться без разбора на чужие заборы. Непросто же тебе.              Да я тут скорее как кусачий пастух над толпами баранов.              — Ох, прости, — его порядком уставшая ухмылка становится шире. — Ты, наверное, хотел бы возразить, что как пастух корпишь тут над отарами овец. И одна паршивая всё стадо портит.       — Я всего лишь старший легат, и над дуумвирами власти не имею — деликатно отрицаю я, так как со мной есть несколько представителей от «ножа» Эйли и Аары, и они всё слышат.       — Оно и видно, — почти фыркает от смеха он.       — Тебе тоже нужно иметь мысль в голове, что ни один человек не в силах удержать власть над кахири на длительный срок. Твоя вотчина — юдеги, лесной царь.       Это обращение не нравится ему. Все присутствующие тоже не воспринимают это как нечто хорошее или уважительное. Потому что никакой он не президент.       — Что мне мешает напасть на вас прямо сейчас? — с явственной и, как обычно, небрежной угрозой осведомляется Гретсен.       — А ничего тебе не мешает, — просто отвечаю я, разведя руками. — Но из-за стен обороняться куда сподручнее и безопаснее, чем штурмовать даже не самый укреплённый лагерь. Да и всё ли сейчас у тебя так уж гладко в городе? Не закончились ли часом боеприпасы, не отравилась ли вода? Странные шёпотки за спиной, которые не в силах уловить даже твой Шискен, насколько я помню его имя?              Ммм, это замечательно выражение на его лице «откуда ты знаешь?». Значит, моя ставка сработала. Слова и песни, конечно, не убивают, но могут надоумить на саботаж или какое-нибудь иное трудноотслеживаемое вредительство. Особенно, если сопротивление глухое и отлично знает, как не проболтаться. Такова роль пропаганды. Есть, конечно же, на Вахраве племена, не любящие остальных кахири, но их мало и они в городах не живут. И у меня есть небольшое ожерелье из их зубов.              — Дей, у них отрезаны мизинцы на обеих руках! — уведомляет Наала, крикнув из-под тени второго навеса, где они положили дуумвиров. — А явных повреждений вёндхо Ракшас говорит, что не заметил!              Он отрезал им пальцы в качестве расплаты за нарушение договора. Есть такой пункт наказаний для клятвопреступников, но обычно речь идёт лишь о левой руке.              Я киваю Наале, поворачиваюсь обратно на нечеловека и спокойно интересуюсь:       — А за кого — пальцы на правой?              На губах Гретсена проскальзывает неконтролируемая небольшая улыбка, которую я вижу довольно редко. В те моменты, когда он не отдаёт себе отчёта или не находит сил следить за своей настоящей мимикой.       Ему невероятно нравится, что я обратил внимание на эту кровавую деталь.              Он мгновенно серьёзнеет, выпрямляется и указывает на меня, а точнее куда-то мне в область живота. Горделиво, покровительственно заявляет:       — Я чую запах сукровицы и гноя. Неужели не обычным клинком тебя проткнули, а старательно заражённым? Дай Вахрава обычными, а не резистентными внутрибольничными штаммами. Прими лайвахирские антибиотики, не надейся на вашу магию. Ты же знаешь, что существуют шайеустойчивые бактерии и вирусы? Некоторые из них у вас в хотакерапе живут.              Неужели он прав? С утра действительно болело очень уж подозрительно, но у меня не было времени проверить рану как следует. Впрочем… я просто активирую инвертированные талслу на полную. Они убьют абсолютно всё лишнее живое на мне.              Так же легко, как я понимаю его ход мыслей, сегодня Гретсен понимает ход моих.       — Если ты хочешь убить их инверсией, то задумайся: естественный фон твоей кожи и биом кишок тоже будет уничтожен, — добавляет он. — Так что антибиотики. Возможно, повезёт даже на пенициллине, мой маленький кахири.              На последней фразе он ухмыляется. Кого-то за моей спиной даже передёргивает от неуместности.       Увы, я слишком хорошо различаю, когда он притворяется крутым на пустом месте, а когда молча и без понтов действительно делает что-то крутое. Его маски действуют на всех вокруг, кроме меня. И он сам в этом виноват.              — Будут ли корректировки по продолжительности Жатвенного перемирия? — уточняю я. Телекинезом пропихиваю поближе представителя Гринниура, который едва не падает вперёд, споткнувшись. Но он быстро оценивает ситуацию и принимается лопотать, кланяясь: «Господин президент, пожалуйста, дайте нам собрать урожай, у нас детки, они будут голодать холодной зимой, смилуйтесь…» И всё прочее в том же духе. Я даже не поправляю его обращение к Гретсену как к текущему правителю этих земель. К слову, при обращении к дуумвирам так унижаться не требуется.              — Логично было бы продлить его всего лишь на этот отнятый день, — говорит Гретсен. — Но будет забавно, если по истечении двух недель я буду иметь дело с главой Наксатры, подхватившим заражение крови.       Меня уже начинает задевать это отношение как к кисейной барышне. Он что, забыл, в каком состоянии я вывалился из камеры извлечения? Что мне какой-то укол грязным клинком?       — Я переживал хотакерап, адар Межмир, — одними зубами, как умеют лишь кахири, улыбаюсь я. — И остался жив.       Все до единого воспринимают слова Гретсена лишь как изощрённое издевательство над «слабым» врагом.       — Что же, тогда я продляю перемирие на тридцать часов, — заключает повелитель Карзо-Тара, вздёрнув подбородок. — И будьте мне всемерно благодарны, что я оставил вашим дуумвирам их бездарные жизни. Мне даже выкуп брать за эти куски мяса брезгливо.              ***       Из раны вытекает бурая слизь. Налёт гноя похож на налёт плесени. Стираю его. И обеззараживаю ткани длительной инверсией, часов на шесть. Мне не нужно бить по всей площади вокруг, но так как я не знаю, что это за мелочь, то санировать приходится себя целиком. Всё не так страшно, это восстановится.       Через минуту прибегает коумит с вытаращенными глазами, боится поставить лапу внутрь круга мёртвой, заиндевевшей травы. Я объясняю ему издалека, что произошло. Монах принимает решение куковать и бодрствовать всю ночь на охране инверсионного периметра, если придётся.       Да уж, жалко, что у Гриниаса возникли дела в других частях континента.              К утру рана покрывается твёрдой тёмно-красной коркой, в которой намертво увязают швы. Острая боль проходит. Я перевожу сенсоры из красного режима в синий, они упрямятся, но я настойчив. Дежурящий коумит выдыхает с явным облегчением, обратно теряет эмоции и уходит.              Мне притаскивают задокументированные последствия катастрофы наступления Шакура. Времени прошло достаточно, чтобы по большей части понять, что осталось от разгромленных легионов, кто выживет, а кто уже нет. Кажется, они попали в котёл или некую иную форму окружения. И обозлённый Межмир никого не щадил и пленных не брал.       А потом моя встроенная разведка докладывает, что дуумвиры решили в едином порыве навестить своих раненых коллег, врач доступ только что разрешил. Пока мне придёт весточка обычными путями, они уже все будут там. А хочется взглянуть в бесстыжие глазки без лишних свидетелей. Гнев внутри не утихает, словно он и есть то единственное и неотделимое тепло, что согревает мою кровь.              Дуумвиров разместили, конечно же, не в палатке госпиталя и не в чьей-либо халупе в Гринниуре. Единственным подходящим по высоким гигиеническим стандартам оказался местный каменный храм. Под не самыми высокими, но чистыми сводами, в окружении раскрашенных статуй Великих монахов, размещены две лежанки с ночными балдахинами от насекомых. Меня мгновенно разбирает злость и настойчивое желание, что надо было сохранить гной и сукровицу, чтобы потом влепить им её прямо в морды.              Я сперва касаюсь ступни Великого Выдра в знаке почтения, и я бы добавил «демонстративного», но никто моего жеста не видит. Здесь уже восседает на соломенном тюке Эйли Половина с одной из своих изогнутых трубок в руке.              — О, Дей, ты тоже здесь, — приветственно оборачивается он на мои шаги. — Я только пришёл и успел поинтересоваться здоровьем. Гретсен Межмир никак не исказил их разумы или вёндхо. Вероятно, ему не хватило времени или сил. А остальное — переломы и проникающие ранения — заживёт.       Он при них курит. Вообще не стесняясь. Они же раненые, нет? Я не делаю никаких замечаний. Нахожу ещё один тюк, подтаскиваю его телекинезом и занимаю. Теперь я вижу их обоих, замотанных повязками, фиксаторами и магией. Они стреляют в меня своими колючими — и надо же, обиженными? — взглядами. Не такими горделивыми и неуязвимыми, как прежде.              Как будто это я лично виноват во всех их ошибках.              Даже мысль об этом абсурдна, но первой же выплюнутой фразой карро Шакур демонстрирует уровень своего логического развития (или, вернее, отставания):       — Это ты во всём виноват, лично ты, — обвиняюще, с оскорблённым достоинством, но чётко хрипит он.       Эйли окутывается молчаливыми клубами дыма. Я издаю смешок, чтобы показать, насколько глупое изречений только что услышал.       — Ну уж нет, нарушающие официальные перемирия карро. Вы прошли против обоюдного решения всех дуумвиров и Синклита. Вы сами виноваты в случившемся, а мы лишь спасли своих от неминуемой гибели. Мне рассказать, как на языке военного времени называется ваша самоволка?       — Не говори то, о чём пожалеешь, — предупреждающе шипит Шакур.       — А что, есть закон, по которому на вас нельзя орать? — преувеличенно удивляюсь я. — Говорить правду о произошедшем? Цитировать военный кодекс? Упрекать? Тыкать носом в ошибки? Это где же такое записано, а?       — Они бы не погибли, если бы вы все не предали нас, — всё равно произносит Шакур. — Мы никогда вам этого не забудем.              Киера Вилохвостая молчит, стоически поджав губы и даже полуприкрыв веки от позора. Она поумнее, хватает мозгов не раскрывать рта после головомойки, что им устроил Гретсен. Швырнул их, как нашкодивших котят, хозяину. Знает, что, разбушевавшись, лишь ещё сильнее себя унизит перед всеми и выставит дурой.              — Перегрузили госпитали ранеными ещё до того, как началось главное наступление, — перечисляю я. — Обескровили армию. Нарушили перемирие. Завертели всё так, чтобы у нас не было выбора, кроме как присоединиться к вам, но просчитались. Все ваши центурии и выжившие солдаты арестованы, в том числе по решению Синклита. Мы вынуждены это сделать. И призвать на фронт Дессегул, чтобы она приняла командование остатками и провела суд. Межмир уничтожил восемьдесят процентов всей живой силы ваших легионов. Он даже пленных не взял. Те, кто выжили — это сбежавшие с поля боя. Остальных взяли в котёл. Он разломал супрессоры. Он точно изучил их. Я не знаю, чем вы вообще думали. Мне абсолютно точно придётся изобретать новое оружие, ибо старое попало ему в руки. И без нового оружия мы будем разгромлены. Что бы вы делали, если бы я в принципе на этот этапе уже не мог ничего изобрести? Или в принципе не мог бы? Как вы, например. Что, язык проглотили? И правильно. Я не знаю, по какому принципу вас выбирает Вахрава, но явно не по уму и не по силе. Да и кто вообще сказал, что она выбирает каких-то полководцев талантливых? Она точно дуумвиров привечает? Ну нет. Точно не их! Теперь я в это вообще не верю. Может, она выбирает самых самоуверенных и бездарных идиотов, непроходимо тщеславных тупиц из сонма предложенных кандидатов? Чтобы мы точно тут загнулись от бесполезных жертв и от малейшего тычка со стороны лайвахири. Не военных она выбирает, точно нет, ибо вы все — пустое место, судя по вашим отсутствующим тактическим навыкам и элементарным знаниям, отсутствию соображалки какой-либо. За вас всё делают легаты и советники их «ножей». У меня даже к Синклиту лучшее отношение — они хотя бы явно выбирают сами между собой самого ушлого и хитрожопого, и в его хитрожопости сомневаться никому не приходится. Точно знают, что делают. Даже удуг-улов по лесам за вас явно «ножи» ваши отстреливают. Обычные городские таши справляются без вашей помощи. Но именно тогда, когда вы так нужны Вахраве и её жителям, вы абсолютно бесполезны и даже вредны! Вы не распознали явную проблему, этого Гретсена у вас под носом, в самом начале, не смогли задушить в зародыше, когда у него всего две декурии было калечных. Дали ему развернуться, настояться, нажраться. И теперь это тесто попробуй обратно в кастрюлю запихнуть! Вам дали безграничную власть, а надо было отправить обратно в школу к гувернантке, которая бы воспитала вас по-нормальному, хоть немного мозга бы добавила в этот пустой череп. За вами постоянно кто-то следить должен, чтобы вы глупостей не учудили, и всякие советы промышленников явно не справляются с этим. Вы всего лишь недалёкие генералы, и я счастлив, что целиком политика номов не на ваших плечах лежит. И нет такой статьи, по которой вы меня в тюрьму засадить можете всего лишь за мои слова. Только вызвать на поединок личный, да и всё. И я на сто процентов уверен, что мои доводы прекрасно понравятся Синклиту. Они думают точно так же. И, боги, скольких бойцов вы потеряли…              Я говорил так долго, что, когда замолкаю, на какое-то время воцаряется тишина. Эйли курит чуть более изумлённо, но почему-то не вмешивается. Хотя, вообще-то, ему в числе прочих тоже за воротник насыпало. Видимо, думает, я точно не его имел в виду.              — Ха-ха, удуг-ул лает — караван идёт, — каркает насмешливо Киера.       Понятно. Трудно обижаться на того, кого не слушаешь и чьи слова ни в седи не ставишь.       — Идёт не караван, — строго напоминаю я. — А вся мощь империи Карзо-Тара — на вас. Межмир пощадил вас лишь для того, чтобы эффектно швырнуть и оскорбить своего врага жалостью. Дескать, вы вообще для него угрозы не представляете. И ценности, чтобы выкуп требовать.       — Зато мозги нам не смог запутать, — удовлетворённо замечает Киера.       Невесело смеюсь:       — А зачем ему это? Зачем выводить вас из игры? Вы и так всё делаете для его победы! Помогаете ему. Например, своим извечным желанием вывести меня из строя или вообще укокошить. Всё, что посмело голову поднять хоть на чуть-чуть — должно этой головы лишиться, и наплевать на мир, на будущее, на справедливость. Я не верю ни единому слову о том, что это для защиты баланса и мира. Это для поддержания гегемонии менее умственно одарённых, но зато одарённых всеми остальными материальными благами. Приобретённое богатство давно стало наследственным. А ведь умный знает — у такой экономической организации развития нет и быть не может. Придёт тот, кто умеет грамотно распределять ресурсы и устроит вам бойню. Что Гретсен и делает. Крошечная территория, где кахири и ресурсов с гулькин хуй — против богатого континента. И успешно обороняется! Почему что «богат» этот континент только у кучки богачей в карманах. И, если б не я вас постоянно окучивал и не заставлял вкладываться, куда нужно, вы бы уже на шибенице болтались, а Гретсен на троне Дитхизина сидел. И все бы ваши замки о-то-брал.              Киера умудряется чуть приподнять голову, чтобы потрясённо ей помотать и выдать:       — Сколько лет живу, а впервые вижу настолько тщеславного юнца с алмазной короной на голове, убеждённого в собственном величии, уникальности и незаменимости. Какая важная ощипанная чилука, вы посмотрите!              Эйли выстукивает пепел докуренной трубки в специальную плошечку на полу.       — Не волнуйся, Дей, я переведу им с твоего экспрессивного языка на традиционный дуумвирский, — обещает он практически бесстрастно. — Дело-то и правда серьёзное. Иди, посмотри, что там ответила Дессегул и когда прибудет.              Я слышу поспешные шаги на крыльце храма. Тяжёлые старые двери раскрываются, запуская внутрь Аару Безымянную и Оксена Странника. За ними следом затекают слуги. Было бы глупо мне сейчас оставаться здесь. Я уже сказал всё, что хотел. Мы просто приветствуем друг друга и я ухожу.              Хэми Сыгыкта поит Шакура небольшой порцией лекарства, поправляет подушки и уходит. Слуга Киеры делает примерно то же самое. Я не нахожу никаких признаков того, что Оксен в состоянии отследить нить льену, что связывает меня и Сыгыкту. Не зря, всё-таки не зря они так боялись шпионов из Наксатры.       Мой наблюдатель скромно замирает у неплотных дверей, готовый вернуться внутрь по первому зову. Стоящие на страже члены дуумвирских «ножей» всегда видят его, но никому и не приходит в голову, что его слух куда острее, чем они могут себе вообразить.              В виду отсутствия меня как объекта вызверения Шакур долго материться вполголоса. Эйли ждёт, когда он успокоится и добавляет как само собой разумеющееся:       — Он просто немного не в себе и очень огорчён неприятностью, — кайлихири имеет в виду, конечно, меня. — Обычный эмоциональный взрыв. Не стоит принимать всерьёз слова, сказанные сгоряча. Он не понимает, что несёт.       — Когда со мной дрался, прекрасно он всё понимал, — ворчит Шакур.       — А ты со своими легатами допускаешь такое же общение, как с ним? — уточняет Эйли. -Судя по всему, да? Теперь мне стало яснее. Я-то тактичнее с подчинёнными и потому в лоб мне от них не прилетает, у них не лопается терпение. Совершенно неудивительно, что ты, наконец, задел чью-то гордость и тебе решили ответить, не побоясь звания.       — Раньше прекрасно он всего боялся и держал язык за зубами, и ничего у него не «лопалось», — огрызается тот. — Этот щенок расчётливый, даже не пробуй оправдывать.       — Но ты и правда налажал, Шакур, — в голосе Эйли прорезывается нехарактерный металл. Не нужно видеть, чтобы догадаться, как Оксен и Аара стали рядом с Эйли безусловной и мрачной поддержкой его слов. — Серьёзно налажал. Эти потери ты много кому объяснять будешь. Ты просрал давадову кучу денег. Кто тебе их снова даст? Я не говорю тебе слушаться Налла-паму, как болванчику, и в рот ему заглядывать. Ты должен поступать так, как решило большинство военных вождей, раз таков наш союз нынче. Мы не твои гости. Дей талдычит о сохранности всей Вахравы и он, сука, прав. Хорошо, что тут нет Танкреда… Точнее, жаль, что его нет. Пожалуй, он смог бы пресечь это безумие на корню.              Киера ехидно замечает, некоторые фразы просипывая:       — Оттого интереснее, что он дремлет у границы Тхрин-Куока, а не молодёжь Аару там оставил. Он обыкновенный трус. Не хочет вступать в бой с Гретсеном до последнего: боится, что тот его прикончит или сведёт с ума. Этот хитрый пердун любит загребать жар чужими руками. Когда ему нужно, всегда притворяется добрячком, всех якобы мирит. Как бы не так! Он ждёт, когда мы здесь все ослабнем, что Гретсен нас размажет, как лягушку по доске. А потом этот ублюдошный номаскус от лица всей Вахравы заключит с Гретсеном мирный договор навсегда, дав тому вдосталь территории. Разделят, как пирог, все номы! Скажет — «ну я же с тобой не воевал, братец»! Лживый ублюдок. Вы, болваны, это понимаете?       — Да, — сумрачно отвечает за всех Эйли Половина. — Прекрасно понимаем. Поэтому, твою мать, и делаем ставку на Налла-паму, а не на чёрта лысого. Хватит строить из себя невъебенного, Шакур, ты заврался. Голова не дорога? Тебя есть, кем заменить. Зимой снова дуумвира выбирать будут. Может, и на твоё место заодно?              Воцаряется долгая пауза.              — Но действительно, чем ты его пырнул? — не выдерживает Оксен Странник. Это действует, как вожжа под хвост. У Шакура прорезывается голос, он почти орёт:       — В таких полевых условиях нагноение почти у всех раненых происходит, здесь нет ничего невероятного! Может, крови он не дожрал, вот и всё!       — Не трогай того, кто отвоюет нам Гринслею обратно, ясно тебе? — строго отчитывает его Аара свысока. — Ты и клинок подготовил, и намазал чем-то ужасным, и специально спровоцировал на драку — мы сами видели. И чем он так тебе не угодил, Вахрава Великая?              Внезапно кто-то из сай-ташей из свиты карро Аары замечает Сыгыкту и подходит к нему, отвлекая от диалога:       — Ты его любовник? Карро Шакура. Беги от него. Он любит прикладывать руки, когда не в духе. Если что-то пойдёт не так, кто же тебя защитит?       Губы хэми вздрагивают, как будто собираясь что-то произнести, но сам он отводит взгляд.       «Дей вырвет ему язык, глаза, отрежет уши, сломает каждую кость в его теле, отрежет яйца и член, выбьет каждый зуб из пасти, оставит от него один лишь обваренный и обожжённый торс с головой, запрёт в ящике, обмазанном мёдом, и бросит в болото. Где остатки неделями будут живьём жрать мухи и пиявки, пока карро не сдохнет от мучений. Нет… пока Дей не даст ему умереть от них».       — Безнаказанных — не бывает, — вместо этого тихо роняет Сыгыкта.       Лицо сай-таша вдруг теряет весь уверенный настрой, слово ему резко плеснули в нос ледяной водой. Он отворачивается и уходит.              ***       Ближе к ночи в густые кусты за пределами лагеря Морис и Нельг притаскивают одного знаменательного кахири. Они утверждают, это житель Гринслеи, что сбежал из неё под шумок боя. Он знает текущий план города, где какие зоны расположены, где стоит какой контингент и вооружение. Его друга утащили шискены и отправили на завод извлечения, посчитав, что у того нет близких и никто не хватится. Кахири пробовал добиться справедливости, спасти друга, но всё было бесполезно. Его чуть самого не схватили и не отправили на переработку.              У лохматого, бурого кроля вид не самый лучший. На шерсти — подпалины, словно он бежал прямо под огнём работающих сайских ставок. Я не собираюсь показывать его никому из ставки, а он, в свою очередь, не собирается говорить ни с кем из них.       В темноте безлунной ночи посверкивают жёлтые ободки его глаз, обращённые на меня.       — Ты — главнокомандующий объединённой армии Вахравы? — спрашивает он с не вполне понятными интонациями.       — Да, — я опускаюсь в траву напротив. — Я тебя слушаю.