Дт 46 / «Сверхъестественное»

      — Мистер Винчестер, как думаете, что на этом рисунке? — школьный психолог кладёт на стол между ними квадратный лист, перегнутый пополам по тонкой чёрной линии. Сейчас квадрат расправлен, но излом сгиба, продавленный ногтем, всё равно заметен.       Джон, нахмурившись вглядывается в рисунок — каракули какие-то. Нагромождение красного, оранжевого и жёлтого, с вкраплением чёрного посередине одной из половинок. Краски хаотичны и подобие порядка прослеживается лишь в округлых линиях там и здесь, словно краски пытались загнать в рамки, но хаос восторжествовал.       — Какой была тема урока? — сухо спрашивает Джон у психолога. Хотя он, кажется, уже догадывается.       — Открытка маме. Осенние цветы.       Он долго выдыхает, призывая себя к спокойствию и терпению. От его выдержки зависит всё, что случится сейчас и дальше, когда он окончит Очень Важную Беседу О Психологическом Состоянии Его Сына, выйдет из этого кабинета и поступит как правильно. Этим людям не понять, что пережила его семья. Его сын. Он сам. Вряд ли эти люди теряли своих близких... так.       В хаосе красного, оранжевого и жёлтого.       В пожаре.       — Дин хотел нарисовать хризантемы, не так ли? — спрашивает Джон осторожно. Тон его звучит идеально ровно, по такому эмоции не прочитаешь. Незачем давать этим мозгоправам зацепки, а то придётся отвечать не только о травмах Дина.       — Только получились совсем не хризантемы, — не то соглашается, не то возражает психолог. — Мне кажется, больше похоже на пламя.       Кажется совершенно верно, Джон не может этого не признать хотя бы про себя. Дин, при всей его молчаливой скромности и ещё детской неуклюжести, изобразил огонь настолько реально, что сам Джон вздрагивает от взгляда на невинный детский рисунок.       От воспоминаний, которые он рождает. От фантомного ощущения жара на лице, когда кажется, будто пламя сейчас поглотит тебя вслед за Мэри, роль которой здесь отведена чернеющему в центре страницы человеческому силуэту.       — Это... долгая история, — признаёт Джон, наконец. Нужно дать психологу уступку, небольшую иллюзию контроля — так проще отвязаться.       — Вы не готовы рассказать её сейчас?       Джон качает головой, опасаясь, что его категоричное «нет» прозвучит не так твёрдо, как хотелось бы.       Психолог открывает визитницу и достаёт оттуда небольшой картонный прямоугольник:       — Тогда возьмите, — говорит она. — Мой номер телефона. Позвоните, когда будете готовы — вы или Дин. Я буду рада встретиться с вами обоими и побеседовать о случившемся. Конечно, мой профиль — дети, но если нужно...       — Спасибо, — сухо отзывается Джон, забирая визитку.       Рисунок он с собой не забирает и это точно не то, что он повесил бы на холодильник, чтобы любоваться каждый день.       Дин ждёт его в коридоре. Маленький, бледный и взъерошенный, он походит на выпавшего из гнезда воробья. Смотрит на отца по-винчестеровски зелёными глазами, точно спрашивает: что будет дальше?       Джон уже решил, что будет дальше — сразу же, как только до него дозвонились из школы с просьбой прийти к психологу. Всё просто и уже даже не впервые: они с Дином заберут Сэма из детсада, вернутся в номер, соберут вещи и уедут... куда-нибудь ещё. Может, он оставит мальчиков у Джима, Бобби или Миссури, чтобы поохотиться где-нибудь без лишних проблем. Без лишней ответственности. Он сможет исчезнуть в лесу на несколько дней или пару недель, не боясь, что мальчики без него пропадут.       — Я сделал что-то не так? — спрашивает Дин, и этот тихий голос звучит для Джона оглушительно.       Дин не говорил с ним несколько дней. Лишь кивал или качал головой, тыкал пальцем, отвечал «да» или «нет», называл имя Сэма — по сравнению со всем этим целый вопрос кажется длинной торжественной речью.       Внутри у Джона всё сжимается. Дин — ещё ребёнок, даже не школьник, но он уже пережил больше, чем большинство взрослых. Джон надеялся, что Дин не запомнил пожар, что страх стёр из его памяти подробности, однако реальность, смеясь, швырнула ему в лицо своё несогласие. Глупо было обманывать себя, когда сын не находит сил выдавить из себя хотя бы пару связных слов, не может перестать бояться за брата и выплёскивает боль, рисуя пожар вместо осенних цветов.       Ноги Джона подкашиваются, и он буквально падает на колени рядом с Дином, прижимает его маленькое тонкое тельце к себе.       — Прости, — бормочет он на ухо сыну. — Я облажался.       И облажается снова. Прямо сейчас, когда они встанут и уйдут отсюда вместе. Когда заберут Сэма. Когда он скомкает визитку школьного психолога и выбросит её в ближайшей урне, вместо того, чтобы позвонить ей, согласовать время и попытаться исцелить хотя бы боль Дина.       Облажается, когда поставит желание отомстить выше благополучия своих сыновей. Когда научит их тому, чему учится сейчас сам, чтобы обезопасить их.       Дин не простит его, когда вырастет. Сэм — тоже.       Только по-другому Джон не может. Уже слишком многое случилось, чтобы забыть и просто жить дальше.