Дт 46 / «Сверхъестественное»

      Несмотря на количество смертных грехов, которым каждый из Винчестеров успел предаться за свою необычную, но вполне человеческую жизнь, в их семье всегда было и оставалось одно единственное табу, звучащее легко и незамысловато.       Никаких сигарет.       Повелось всё от загонов Джона Винчестера, который считал, что охотник не должен ни от чего зависеть и его ничто не должно отвлекать: никакая вредная привычка, особенно затуманивающее разум желание затянуться. Не говоря уже об убитой дыхалке. Дин сходу может наизусть рассказать повторяющиеся лекции из разряда «по-хорошему» — несколько поучительных историй, объединённых слишком нелепой смертью сослуживцев отца из-за пагубного пристрастия, — и невыносимо громкие тирады из разряда «по-плохому», когда Дин всё же ослушался и попался курящим. Тоже, к слову, слишком нелепо, и отец оказался достаточно изобретательным, чтобы после гневных криков сделать так, что Дин испытывал отвращение к куреву уже самостоятельно.       С тех пор Дин не курил и брату не советовал, причём совет тоже приходилось воплощать негуманными методами с тем расчётом, что лучше уж пусть Сэм пострадает от него, Дина, чем огребет от отца и всё опять закончится катастрофой.       Сейчас Дин смотрит на выкуренные до фильтра окурки в пепельнице на пороге их с братом номера и думает, что всё-таки мелкому доставалось слишком мало. C их образом жизни неудивительно, что хочется хоть как-то расслабиться, но если сам Дин предпочитал женщин почаще и алкоголь покрепче, то Сэм явно решил припомнить буйную юность.       Дин на мгновение жмурится, представляя последствия: запах дыма и пропалины от пепла на рубашке, вечные жвачки от запаха изо рта, проблемы со здоровьем и натянутые струны нервов только потому, что невозможно дождаться следующей затяжки, затмевающей все остальные желания. Сэм сейчас даже без сигарет сучит слишком часто, не говоря уже о других его зависимостях и том, что курева в своей машине Дин не потерпит ни под каким предлогом.       Тщательно взращенное отцом отвращение возвращается ретивее рефлекса собаки Павлова. Дин красноречиво грохает пепельницей перед носом Сэма в ожидании его оправданий или ершистых попыток отстоять своё право на саморазрушение.       Сэм в ответ на сие представление лишь вопросительно вздергивает бровь, но в остальном совершенно спокоен. Либо пытается изобразить святую невинность, Дин пока не может определить.       — Что это? — с затаенной угрозой в голосе вопрошает Дин.       — Пепельница с окурками, — тоном «ты идиот?» отзывается Сэм и смотрит на брата с тем состраданием во взгляде, за которым обычно следует предложение прогуляться к психиатру.       — Спасибо, кэп, — лишь ворчит Дин, но не оставляет ни малейшей возможности свернуть тему. — И сейчас ты скажешь, что это не твоя.       — Не моя, — всё тем же тоном продолжает Сэм. Дин смотрит на него долгим недоверчивым взглядом, на который Сэм отвечает без лишнего нервного ёрзания, так что игра в гляделки обещает затянуться. — Мы в мотеле, — произносит он, наконец, равнодушно. — Её мог оставить кто-нибудь из постояльцев.       — И это не ты куришь? — щурится Дин.       — Делать мне нечего.       Этот разговор заканчивается ещё одним красноречивым взглядом «смотри у меня», пока Дин вытряхивает пепельницу в урну и оставляет её на окне, чтобы работники забрали, когда они с братом съедут отсюда.       Дин всё ещё сомневается в словах брата, но ближайшие пару недель всё идёт как по маслу, если говорить о сигаретах. По части охоты и борьбы с Апокалипсисом у них полный беспросветный мрак.       Едва Дин успокаивается и позволяет апокалиптическим мотивам властвовать в своих мыслях безраздельно, он снова находит это. Несколько окурков, размазанных ботинком по грязному асфальту. Прямо возле их номера.       — Сэ-э-эм! — басит он на всю округу тоном, обещающим вселенские пистоны.       — Чего? — высовывается из-за двери номера лохматая голова брата. Сэм озадаченно разглядывает Дина, силясь понять путь, по которому пойдёт этот разговор, а потом смотрит вслед руке брата на землю. Тоже видит окурки. Хмурится.       — Твоё творчество? Этого не было, когда мы заезжали.       Дин не ожидает от брата покладистости, особенно когда они начали с такого тона, а Сэм эти ожидания оправдывает, возводя очи горе и фыркая:       — Дин, отвали.       — Сэм! — обещание пистонов в голосе сгущается до скрытого намерения задать трепку здесь и сейчас.       — Да не моё это! — орёт Сэм на брата. — Хочешь — понюхай сам, — и, не дожидаясь ответа Дина, он резко наклоняется и выдыхает прямо в лицо Дина амбре своих вечных салатов, недавно выпитого пива и нескольких литров кофе до этого. Из его рта несёт чем угодно, но не дымом и не жвачкой, тщетно пытающейся этот дым скрыть. — Доволен? — рявкает он и скрывается за дверью, напоследок как следует ею грохнув.       Дин стоит, морщась, с нелепой загадкой за пазухой, и рассеянно размышляет, что Сэму бы зубы почистить. Там и без табака убойной мощи хватает.       Следующие несколько дней братья почти не разговаривают, если дело не касается охоты: Сэм дуется за то, какой Дин идиот. Дин тоже дуется за то, какой Дин идиот, от которого, к тому же, явно ждут извинений, а извиняться он не умеет, не планирует учиться и вообще не будет, потому что сигареты — это вправду зло, не важно, курит их Сэм или нет.       В очередном мотеле Сэм смывается от их нелепой молчанки в прачечную, и Дин, выйдя на порог номера подышать, мысленно благодарит брата за эти триста метров свободы от его угрюмой физии. Ситуация дурацкая, грозит затянуться и, похоже, Дину прогнуться все-таки придётся. Вопрос только в какой «позе».       Телефон пиликает сообщением от Бобби — очередные координаты со знамениями, задачка на пару часов езды. Глядя на цифры, Дин размышляет, звать ли своего личного Джуниора Хили за компанию, чтобы потом всю дорогу жевать сопли и чувствовать себя последним говнюком, или смотаться по наводке самому. Тем более, там наверняка снова пустышка, и он просто спалит бензин, гоняя туда-обратно.       И тут в его мысли вторгается звук.       Щелчок.       Тот самый щелчок дешёвой пластиковой зажигалки, который ушёл из его жизни с появлением в кармане «зиппы» и который с тех пор Дин слышал только от курильщиков.              И слышен этот щелчок из-за угла рядом с ним.       — Ах ты ж…! — рычит Дин, делая торжествующий шаг навстречу звуку, готовый поймать брата с сигаретой и оправданием своим прошлым наездам.       Но находит за углом совершенно не Сэма. А Кастиэля. С сигаретой в руках. С тлеющей и мерцающей в наступающем сумраке сигаретой в руках.       Голубые глаза ангела вопрошающе смотрят на Винчестера, ожидая продолжения возгласа, пока огонёк на сигарете медленно взбирается по свертку табака навстречу к фильтру. Дин и рад бы продолжить свой громкий гнев, но находит в себе разве что ошарашенное:       — Кас… курить грешно.       Кастиэль таращится на свою сигарету так, словно в руке у него граната, которую он только что внезапно обнаружил и понятия не имеет, как эта граната здесь оказалась. Мысленно Дин уже видит, как наивное небесное создание, напуганное страшным словом «грех», откинет проклятую сигарету, перекрестится и начнет молиться Всевышнему о прощении. Или хотя бы загоняться о тяжести своих нечестивых поступков.       Однако Кастиэль лишь стряхивает длинную полоску пепла и подносит сигарету к губам. Делает долгую, уверенную затяжку, словно курильщик со стажем, и неспешно выдыхает в небо густую струйку дыма.       — И пусть грешно, — отзывается он, не меняя своего привычного ангельско-отмороженного тона. — Это успокаивает. Особенно когда вы с Сэмом ведёте себя слишком… — он снова тянет дым из сигареты, и огонёк на её конце вновь вспыхивает оранжевым маячком, — непредусмотрительно.       Дин открывает варежку, чтобы оставить своё ценное мнение насчёт увиденного, и тут же закрывает её обратно. Гневной отповеди не суждено родиться — какие тут морали, когда они с братом довели тысячелетнего ангела, воина небесного, видевшего рождение звёзд, до нервных перекуров за углом убогого мотеля? Из-за шила в заднице и бесконечных споров, кто больше прав.       И теперь Дину, похоже, самое время открывать цирк-шапито с собой в роли извиняющегося клоуна. Первое представление которого совершенно точно будет для Сэма.       Винчестер вдруг давит тошнотворное желание стрельнуть у Кастиэля сигарету.