Магия Нашего Мира

В мерцающем чуда преддверьи, В прибоя предутренней пене Приветствую дня сотворенье... ... И вновь обновляется свет. Плеск волн доверительный значит: "Кто встретит на море рассвет, Того ожидает удача..."

… Волны шумели внизу, устремляясь друг за другом в извечном танце; на их крутых гребнях вскипали белые гривы. Знакомый ветер упруго толкнул снизу в крыло, восторг и восходящий поток подхватили меня, дух захватило, как снежно-солнечным днём. Я то взмывал вверх, то круто пикировал почти к самой поверхности моря, уходя всё дальше и дальше от пустынного берега, к синему горизонту, который, сверкая золотыми блёстками на воде, играючи ускользал от меня… Мой Белый Маяк на этот раз спал где-то в другом Мире, в мансарде, рядом с сэром Максом, а я снова был большой серебристой чайкой с оранжевыми лапами, которую манили морской горизонт и ветер. И чем дальше я летел, тем меньше во мне оставалось от сэра Макса, и всё больше я становился птицей. Море волновалось, ветер крепчал, волны сердились, расходясь всё больше и больше, словно стараясь достать до беспечной птицы. Но я легко уходил от них, касаясь крылом то гребня самой высокой волны, то самой низкой тучи, закрывшей солнце – только вдали на воде продолжали искриться солнечные блики. Мне хотелось долететь до этой сверкающей ряби, и шторм был нипочём такой смелой и сильной чайке, как я! Эта гонка за горизонтом могла бы продолжаться вечно. Но погода разгулялась не на шутку. Море уже штормило вовсю, волны с яростным рёвом набрасывались на песок – шум прибоя был слышен далеко от берега; ветер швырял птицу, как одно пёрышко из её хвоста; лилово-серые тучи скрыли небо, заслонив собой блёстки вдалеке. Я на мгновение растерялся, и тут сверху посыпались довольно крупные градины. Ледяные комки больно ударяли по крыльям. Я заметался между небом и морем, уже не видя берега за пеленой непогоды. Плохо бы пришлось дерзкой и безрассудной чайке, но вдруг среди серой хмари сверкнуло что-то ослепительно-белое. «Молния!» - столь же ярко сверкнула мысль в моей голове. Гроза над морем - это было восхитительно и опасно. Но вспышка оказалась не молнией, а крыльями, белоснежными, с тёмной полоской по краю, узкими, как клинки. Размах этих поразительных крыльев оказался почти втрое больше моих. Живой планер чувствовал себя среди бушующей стихии легко и свободно, подобно опытному наезднику на своенравном скакуне. Что за птица? – насторожилась чаячья часть моего сознания. – Соперник? Друг? Огромная, стройная птица поравнялась с чайкой, с лёгкостью преодолев встречный ветер. Гигантский альбатрос чиркнул кончиком своего крыла по моему крылу. Это прикосновение оказалось неожиданно тёплым, как пожатие рук. Он гортанно крикнул, и я понял своего сородича. «Поворачивай к берегу, дружище, - говорил он, - да, ты сильная и смелая чайка, но ведь чайки не летают в такой шторм, их крыльям трудно справиться с сильными порывами ветра, а вот альбатросам, наоборот, для взлёта нужен ветер…» Этот самый ветер подхватил меня, закувыркал в воздухе, ломая перья, норовя бросить в иссиня-стальные волны, но альбатрос нырнул вниз и у самой поверхности моря подхватил обессилевшую чайку на спину, подбрасывая вверх, как несмышлёного птенца, которого только учат летать. И я таки полетел, держа курс на берег. Не сбиться с этого курса помогал альбатрос, держась то справа, то слева от меня. А потом мы опустились на песок, тяжело дыша, и сложили крылья. Град тем временем прекратился, волны утихомирились, и море перестало сердиться – так быстро, как может быть лишь во сне; шторм утих, а небо прояснилось, и снова замигали далёкие блики солнечной дорожки. Две морские птицы, стоя на песке бок о бок, смотрели вдаль. «Как же ты теперь взлетишь, дружище? – спросил я, повернув голову к альбатросу. - Тебе нужен ветер!» Мой спасатель, повернув голову, устремил на меня немигающий взгляд. Очень знакомый. "Твоё благополучие - обязательное условие душевного равновесия..."*, - вспомнились мне слова моего лучшего друга. Или они так чётко прозвучали у меня в голове, будучи повторёнными на Безмолвной Речи? Вот, значит, как. Добившись, чтобы смелая, но глупая чайка осталась цела и невредима, этот благородный морской странник теперь сидит на берегу... Нет, так не пойдёт! Нужен ветер! И плевать с высоты (или что там могут сделать чайки), что этот ветер только что улёгся, что после борьбы со стихией у меня устали крылья. Я решительно взмахнул ими и взлетел над морем, отдыхающим после бури. Прибой тоже устал набрасываться на песчаную полосу и теперь тихонько шумел, ластясь к берегу и мурлыча, как котёнок. Вокруг царил штиль. Эрудированный сэр Макс из глубины сознания опять встрял с лирическим отступлением, вспомнив классику литературы: "Под ним струя светлей лазури, Над ним луч солнца золотой... А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой!"** Наверное, я очень громко подумал: альбатрос с интересом наклонил голову, взглянув на меня снизу вверх. Ещё бы. Чайка, цитирующая стихи из другого Мира - зрелище, достойное внимания! "Только, пожалуйста, - уточнил я, обращаясь сам не зная к кому - то ли к морю, то ли к небу, - можно не сильный, но свежий встречный ветер, который поможет взлететь?" И тут я почувствовал дуновение морского бриза! Значит, магическая поэзия существует не только в Мире Стержня? А может, это Макс-чайка так сильно хотел, что ветер почувствовал и прилетел? Ура, получилось! Свежий морской ветер толкнул в грудь большую птицу, альбатрос раскрыл свои широченные крылья… и легко поднялся в воздух, по наклонной набирая высоту. Восходящий поток поднял птицу ввысь, а там эстафету подхватило попутное воздушное течение, по которому можно скользить долго-долго,как на лыжах с пологой горы. Я радостно устремился следом за альбатросом и хотел крикнуть ветру "Спасибо!", только вот вместо возгласа благодарности у меня получилось пронзительное «Кья-ау», похожее на кошачье мяуканье… Альбатрос повернул голову – если б птицы умели улыбаться, я бы дал хвост на отсечение, что сейчас он именно это и делает. И я понял, что вместе мы долетим до искристой солнечной дорожки, а возможно, даже потрогаем горизонт кончиком крыла… Потому что с другом даже птице хорошо и надёжно: в и шторм, и в штиль. В любую погоду. В любом Мире. На горизонте показался крошечный, как крыло бабочки, треугольничек паруса. Но как только я развернулся, чтобы взять курс на судно, – на самом интересном месте! – всё вокруг задрожало, как золотистые блики на воде. «Кья-ау!» - тревожно крикнул я и попытался удержать альбатроса за крыло – но крылья не руки, и серые перья только скользнули по белым… Я замахал руками и проснулся – встрёпанный, как та чайка после шторма, с бьющимся сердцем. - Макс! Что случилось? Пожалуйста, потише маши крыльями, - раздался голос у меня над ухом. Я разинул рот, изумлённо пялясь в темноту, и зорким, натренированным в Угуланде зрением различил в ней чуть встревоженное и слегка насмешливое выражение глаз Лонли-Локли, спокойное его лицо, а затем - его длинную руку в узком, как крыло, белом рукаве, протянувшуюся к нарушителю ночного спокойствия. «Я разбудил Безумного Рыбника, - мелькнула в моём невыспавшемся сознании идиотская мысль, - и сейчас он меня придушит – совсем капельку, чтобы до утра полежал спокойно и не мешал спать». В следующий момент тёплая ладонь успокаивающе сжала мои пальцы, и Шурф тихо сказал - я даже не понял, вслух или про себя - «Спи. Всё хорошо». Невероятное облегчение и радость окатили меня тёплой морской волной. Я сообразил, что, во-первых, слегка душить подушкой беспокойного меня не собираются. А не мешало бы чуточку пугнуть столь беспечное создание... Правильно сделал мой дальновидный друг, предложив разделить мансарду, чтобы находиться рядом на всякий случай. И ведь всякий случай таки наступил... носился бы я сейчас где-то над океаном и кричал по-чаячьи. Но мой друг появился, как всегда, вовремя, устремившись вдогонку за беспечно задрыхнувшим мной и разделив мой сон. Шикарный альбатрос из него получился!.. А во-вторых, я понял, что теперь мы не потеряемся даже в самом странном и удивительном сне. И от этой мысли стало так тепло и спокойно, что я расслабился, успев подумать: «Спасибо, дружище...» - и мы уснули, улыбаясь в темноте – Лонли-Локли легонько, уголками рта, а я – практически от уха до уха…