Немножко интернациональной магии

В главе присутствует отсылка к песне, которую я люблю слушать в исполнении Земфиры, про убийство соседей~

Постучав зачем-то в открытую дверь, Ваня тут же зашёл внутрь, не дождавшись, да и не дожидаясь какого-либо сигнала-разрешения. Гилберт Байльшмидт отдыхал в окружении всевозможных забавных приборов, непонятно зачем здесь находившихся. Сразу проснулось типично русское желание потыкать какие-нибудь кнопочки. Хотя времени было в жизни уйма, разобраться даже поверхностно в этих премудростях как-то не довелось. А жаль. Наверное. Так странно… Пруссия по-прежнему не пришёл в себя. Ничего, подождём. Аккуратная одиночная палата. Как будто здесь даже делали честно ремонт, чистота, удивительная тишина и приглушённый свет ночника – в этом есть какая-то своя, особая прелесть. Гил был, пожалуй, ещё бледнее, чем обычно. Руки теплы, интересно? Подойти дотронуться? Брагинский не двигался с места – всё продолжал блуждать взглядом по этой непривычной картине: скучное накрахмаленное постельное бельё, повсюду бинты и провода. И это спокойствие на родном лице – подобное зрелище стоит запечатлеть на фото: уж чересчур редкое. Неправильное. И снова они встретились, как будто после долгой разлуки. Ваня смотрел на Гилберта так, словно не виделись они с тех пор, как конец прошлого века ознаменовался геополитической катастрофой, а последних дней в действительности не было, и ничего не происходило. И выдумкой были взгляды, полные холодности и напускного презрения, случайно пойманные на тех редких собраниях, куда этот актёр увязывался вслед за братом. Сколько же глупостей будет перечёркнуто сегодня, если Артур всё-таки оказался прав. Гилберт влюблён в него. Это чудовищное в своих силе и могуществе чувство не обошло стороной даже Великого. На его бледном лице уже не было ни единой ссадины, зато синяки под глазами всё продолжали дополнять образ, а ресницы… подрагивали? - И долго ты там будешь стоять? – тихо спросил Гилберт почти шёпотом. Ваня тут же растерялся и промямлил: - Здравствуй. - Да уж, с тобой мне это не грозит. - Больно? – чтобы точно быть уверенным спросил Россия. - Безжалостная Империя Зла явился лично, дабы убедиться, что сделал достаточно? – со всем сарказмом, на который его только хватило, осведомился прусак. Не сдержавшись, Иван в секунду преодолел небольшое расстояние до больничной койки и, опустившись на неё, крепко сжал альбиноса в своих медвежьих объятьях. Уткнувшись ему в шею носом, Россия, кажется, не собирался ничего говорить и не чувствовал неловкости, в отличие от Гилберта, который немедля возопил: - Э, ты что?! Аккуратней, видишь, сколько на меня всякой херни понавешали! Никакой реакции не последовало. Ваня только чуточку ослабил хватку, так и продолжая прижиматься к «больному», игнорируя всякие там медицинские изощрения. Одеяло мешало гораздо больше. - Твои врачи такие смешные, как дети, когда им попадается что-то интересное, - протянул Гил. Байльшмидту было просто необходимо хоть чем-то заполнить малейшие молчаливые паузы, которые не волновали почему-то этого придурка Брагинского, но которые сильно напрягали его самого, путая мысли и повышая излишне температуру. Пруссак чуть не вскрикнул, когда чужие холодные руки плавно забрались в его тёплый кокон из одеялка и поползли куда-то не туда, а нос, этот проклятый нос, которому неспокойно в статичном положении, потёрся о его кожу. - Знаешь, если бы я сейчас не был наполовину загипсован, я бы тебя так огрел по башке! - признался Гилберт, конечно же, лукавя. - Не-а. - Что «Не-а»? - Не огрел бы. Байльшмидт не видел, но чувствовал, как Иван улыбается. Откуда такое внезапное повышение концентрации наглости в крови? - Знаешь, а я какую-то бабу обокрал, чтобы свалить от тебя подальше. Россия фыркнул. - Хочешь сладких апельсинов? – спросил он вдруг, загнав на мгновение альбиноса в тупик, впрочем, тот быстро нашёлся. - Не, мне рассказов длинных. Вслух. Альпы за окошком, пожалуй, ну их нафиг. А вот солнышко бы вместо лампы не помешало. Соседей убивать не надо, разрешаю, они мирные. - Ты проспал весьма симпатичный закат, - Брагинский вновь заулыбался. – Придётся ждать до утра. А о чём хочешь послушать рассказ? С незначительным промедлением пруссак выразил своё желание прекратить перебрасываться шутливыми фразами: - О том, что происходит. Произнося это максимально серьёзным, лишённым и капли веселья голосом, он, конечно же, не ожидал, что Ваня молча, слегка приподнявшись, потянется за поцелуем. Когда их губы соприкоснулись, Гил прогнал навязчивую мысль резко отвернуться, оправдывая себя всеми возможными способами и ненавидя за потворство глупым наивным желаниям. Смыкая веки, податливо приоткрывать рот, вместо того, чтобы послать человека, на которого обижен, - это ведь столь разумно! В своих дневниках ему до сих пор не удалось подобрать подходящих слов, чтобы описать, как это сложно – ненавидеть того, кто так нужен. - Как это понимать? – выдыхает, наконец, Гилберт, едва получив возможность. - Понимай, как хочешь. Россия вновь лезет с поцелуями, а у Байльшмидта в голове ни намёка на мыслительную деятельность. Хочется только обвить руками в ответ, но он же теперь как робот, боже. Неловко, но чертовски приятно: Ваня целует его в уголок губ, в щёку, неторопливо спускаясь ниже, к шее. Так нежно и трогательно, что обоим не верится, будто это творится в их жизни, полной холода и одиночества. - Остановись, я хочу домой! – почти проныл Гилберт, ловя растерянный взгляд Брагинского. – К нам домой. Я требую, чтобы с меня сняли всю эту муть и чтобы мы, - он вздохнул, - поехали домой. - Но… Почти три часа ночи… - пролепетал Россия, понимая по переменившемуся выражению лица бывшего Пруссии, что это не аргумент, а даже если и аргумент, то он не принят. Сквозь смех и слёзы они пытались осуществить свой план пойти искать того, кто в три часа ночи снимет недоумкам гипс, но застопориться пришлось уже в самом начале. Так как своим ходом благодаря крепким оковам Байльшмидт бы далеко не учапал, Иван принялся усаживать того себе на спину. Неизвестно, на какой попытке старательный русский просёк, что его будущая ноша придуривается, заваливаясь то назад, то набок при любом удобном случае, изображая бессилие и полную неспособность держаться. - Издеваешься? – не пытаясь даже делать вид, что сердится, спрашивал Ваня. - Ага, - нагло кивал в ответ пруссак, за что сию же минуту поплатился. Брагинский прекрасно помнил, что его ненаглядный Калининград боится щекотки. Заваливаясь назад, на кушетку, уже по-настоящему, Гил изворачивался, как мог, безуспешно пытаясь избежать своей участи. Хохотом они, должно быть, перебудили всё отделение. Кроме дежурного медперсонала, на чьи поиски парочка нарушителей порядка таки вышла после непродолжительного боя, в конце которого чрезмерно настойчивый Россия чуть было и вправду не отхватил утяжелённой прусской ручкой по темечку. Снаружи их палаты было темновато, стояла гробовая тишина, и Байльшмидт на пару с Брагинским впервые за только-только начавшиеся сутки почувствовал себя главным действующим лицом дешёвого, забавного в своей банальности ужастика, где любопытной жертве отчего-то не сидится на месте, с чего, в общем-то, и начинаются все проблемы. На посту никого не было. Устроив разброд и шатания по коридору, вдоволь настучавшись в запертые двери без опознавательных признаков, оба полностью погрузились в роль искателей приключений. Они снова обменивались ничего не значащими фразами, прикалываясь над всем, что видят и слышат. Ваня ощущал отнюдь не нежную хватку альбиноса, то и дело съезжающего вниз. Брагинскому постоянно приходилось останавливаться, чтобы поправить положение, но он всё равно бережно тащил своё сокровище, которому не терпелось найти здесь хоть кого-нибудь в халате. Иван же просто шагал вперёд, улыбаясь тому, как может складываться жизнь. Да, они определённо были круты на поворотах. Сколько часов прошло с момента, когда они расставались, поссорившись вроде как основательно и надолго? Почему всё действительно куда проще, чем ему казалось? Как и говорил тогда Гилберт, уходя. Не знаешь, как поздороваться с человеком, - и вот вы уже дурачитесь вовсю, легко настроившись на одну общую волну. Даже если их будет ждать впереди нелёгкое выяснение отношений – пусть. Подойдя в довершение к выходу из отделения, беспокойные узники медицинского учреждения выяснили, что даже тут заперто вопреки здравому смыслу и правилам пожарной безопасности. От души лягнув загипсованной ногой массивные, но довольно хлипкие и слабо держащиеся в петлях двери, Гилберт, наконец, отыскал опытным путём способ вызвать оставленных в эту ночь на дежурство работников больницы. На звон и грохот готовым к прыжку бульдогом выскочила маленькая заспанная медсестричка с растрёпанными тоненькими косичками. Узрев открывшуюся ей картину и тут же растеряв весь свой пыл, а заодно и окончательно проснувшись, дамочка поняла, что самостоятельно разруливать ничего не стремится, и вежливо кивнула застывшим в одной позиции пациенту и его посетителю. - Одну минуточку, будьте добры. Злобно откинув крышку старенького потрёпанного телефона-раскладушки, она щёлкнула пару кнопок и в нетерпении приложила трубку к уху, слушая длинные гудки. Один, второй, пятый, десятый. Юная леди не по-детски нервничала и была готова так же не по-детски выражаться, останавливала только реакция «уважаемых гостей» их учреждения, как окрестил этих двоих сумасшедших, которым чего-то срочно потребовалось в половине четвёртого утра, тот, кому она сейчас звонила. Этажом выше на стареньком, но уже родном кожаном диване вздрогнул и устало потёр глаза тоскующий по молодости главный врач больницы. - Алло? – понимая, что не сможет бодрствовать всю ночь, он дал распоряжение трезвонить до победного, то бишь до тех пор, пока не разбудят, ежели вдруг его «самый интересный клиент» очнётся и предпримет попытку сделать ноги. И вот этот звонок. *** - Но хотя бы рентгенографию давайте сделаем! – убеждал он уже несколько минут несносную парочку повременить с отбытием, хотя понимание того, что здоровью этого красноглазого парня и впрямь, скорее всего, ничего не угрожает, делало доктора неуверенным в себе, а оттого звучащим крайне неубедительно. - Дедуля! – авторитетно заявлял Гилберт, вися на Брагинском, - я ломал кости столько раз, сколько Вы пациентов за свою жизнь не припомните. И это я только про свои кости! Всё нормально, не рассыплюсь. «Какая боевая область, однако. Интересно, а это какая из всех?» - промелькнуло в голове у доблестного работника медицины. Как не хотелось отпускать такую находку! Шутка ли человеческому организму за считаные часы восстановить повреждённые внутренности. Нужно, как минимум, умудриться взять кровь на повторные анализы. *** Распрощались они приблизительно в шесть часов утра, когда ещё и не думало светать. С больницей и её обитателями, естественно. Не друг с другом. У Гилберта, как всегда, сильно раскраснелись на морозе нос и щёки, хотя на улице было сравнительно не холодно. Погода дразнила приближающейся весной, начав эту свою забаву уж слишком рано в текущем году. Ивану хотелось поскорее отвести пруссака в тепло, в дом, но что же им там приготовили английские и французские гении самодеятельности? Представить страшно. Пока что Байльшмидт просто медленно плёлся подле Брагинского, скоро они словят или вызовут такси, дальше - чёрт его знает. А тем временем…