А может?..

Йен около двадцати секунд, не двигаясь, смотрел на надпись и не верил своим глазам. В эти мгновения для него, кажется, перестал существовать весь мир: у Сомерхолдера появилось ощущение, будто бы в какой-то момент он лишился зрения и слуха и остался один на один со своими эмоциями. Лишь спустя некоторое время до него начал доходить смысл написанного Ниной, и, когда к Йену всё-таки вернулось чувство реальности, на его губах появилась пока что недоверчивая, робкая, но очень счастливая улыбка. Так бывает очень часто, когда человек долго живёт в ожидании чего-то очень сокровенного и важного для него и его мечта наконец сбывается: всё произошедшее кажется сродни какому-то чуду, и в такие минуты всё видится настолько хрупким и зыбким, что в душе поселяется чувство страха. Начинает казаться, что стоит только впустить в душу этот свет, — всё исчезнет и окажется сном — прекрасным, чарующим, желанным — но всё-таки лишь сном, игрой воображения. Но, к счастью, человек устроен так, что ему чаще гораздо легче поверить в хорошее, поэтому страх вскоре исчезает, и в душе остаётся лишь невероятное чувство искреннего счастья, дарящего ощущение лёгкости и свободы: в такие моменты хочется обнять весь мир, а жизнь приобретает совершенно иные цвета. Как никогда, Йену сейчас хотелось быть рядом с Ниной, прижать её к себе и сказать, как он её любит. Однако между ними снова лежали тысячи километров и большие города — такова была цена, которую они платили за возможность заниматься любимым делом. Может быть, то, что это утро Йен провёл в одиночестве, пошло ему только на пользу: у него была возможность свыкнуться с мыслью о том, что совсем скоро ему предстоит исполнить ещё одну роль, наверное, гораздо более важную, чем те, которые он играл в кино, — роль отца и мужа. Для Йена семья в жизни всегда имела особое значение: в отличие от Нины, для которой карьера, дом и друзья были одинаково важны, в его сознании она всегда стояла выше работы. Сначала это была семья, в которой он воспитывался: мать, отец, брат и сестра — люди, которые принимали его таким, какой он есть, с его грехами и промахами, подавая руку, когда он падал, помогая подняться, снова и снова, вселяя веру в себя. Чем старше Йен становился, тем сильнее он начинал ощущать готовность тоже быть кому-то поддержкой, потребность в том, чтобы кого-то защищать и любить. Его любовь к родителям, сестре и брату была невероятно сильной, однако всё-таки отличалась от чувств, которые человек обычно испытывает по отношению ко второй половине и своим детям. Время шло, у Сомерхолдера было множество мимолётных интрижек и несколько продолжительных романов, однако ни в одной из своих девушек он так и не смог увидеть ту, с которой ему было бы не жалко состариться. Наверное, отчасти отсутствие рядом человека, которому он мог бы дарить своё тепло и заботу, подвело его к тому, что он занялся благотворительностью, пропуская чужую боль через своё сердце и становясь настоящим ангелом-хранителем для тех, кому в жизни ждать помощи было неоткуда. Йен боялся остаться один. Он понимал: если в жизни у него произойдут какие-то неприятности, и рядом не окажется ни одного человека, который просто сказал бы: «Всё образуется. Я с тобой», то он мог сломаться. Поэтому он так дорожил Ниной и боялся её потерять: в ней он нашёл человека, который полюбил его не за что-то, а вопреки всему тому, что могло бы отталкивать, и во всём поддерживал. Именно Нина стала для него семьёй — пусть пока маленькой, но семьёй. Сейчас Йен почувствовал, что в один момент они с Ниной стали друг другу ещё роднее, потому что в их жизни появился человек, для которого они были единственной защитой и опорой. Именно они должны были помочь ему сделать первые шаги в этом порой кажущемся безумным, но, несмотря ни на что, прекрасном мире. И даже если впереди Нину и Йена ждали непонимание, ссоры или, может быть, расставание, теперь это казалось мелочью: они навсегда оказались связаны невидимой, но очень крепкой нитью, благодаря которой они уже никогда не станут друг другу чужими. Йен взглянул на часы и понял, что, скорее всего, Нина уже была в Торонто, поэтому ей имело смысл позвонить. У него не дрожали пальцы, не расплывались перед глазами буквы и цифры, — он уже в достаточной степени успокоился, лишь сильно горели щёки. Теперь внутри вместо нервной дрожи и затаившегося страха осознать, что всё это не происходит в реальности, осталась эйфория. Однако у Йена в душе всё равно что-то ёкнуло, когда через несколько секунд после того, как он набрал телефонный номер Нины, он услышал в трубке немного уставший, но такой знакомый и родной голос. — Йен, привет! Ты как, выспался? — непринуждённо спросила Добрев. — Нина, я… — Йен выдохнул, просто не находя, что сказать. — Я люблю тебя, мой котёнок. Болгарка, поняв, что он обо всём узнал, посмотрела в окно автомобиля такси и, поджав губы, улыбнулась. — И да, я выспался, — рассмеялся Смолдер, — только это сейчас не так важно. Как ты? И почему ты не сказала мне лично?.. Нина и сама до конца не успела «отойти» от такой новости: буквально перед вылетом на съёмки, которые должны были продолжаться несколько месяцев, почувствовать лёгкое недомогание, постараться развеять сомнения, но затем всё же, будто бы под влиянием шестого чувства заскочить по пути домой в аптеку, купить тест на беременность, а вечером увидеть две полоски, было для неё шоком — точно так же, как и тогда, почти четыре года назад, с той лишь разницей, что теперь вопроса «что делать?» не возникало, несмотря на шквал эмоций и неожиданность. Подсчитав сроки, Нина поняла: в ближайшие несколько месяцев кардинальных изменений во внешности ждать не стоит, так что даже проблем с тем, как лучше встать в кадре, чтобы не был виден живот, не будет. К тому же, в «Коматозниках», в отличие от «Трёх иксов», у Добрев не было каких-то экстремальных сцен, поэтому за здоровье можно было не волноваться — об этом она предварительно поговорила и с врачом. Для Нины всё складывалось как нельзя более удачно, и предстоящий съёмочный процесс никаких вопросов и затруднений не вызывал (хотя, для того, чтобы избежать каких-то непредвиденных ситуаций, которые могли бы быть связаны с её физическим состоянием, рассказать режиссеру о беременности она всё же планировала), поэтому девушка была полна энтузиазма относительно своей будущей роли и находилась в предвкушении работы над новым фильмом. — Всё подтвердилось лишь вчера, — ответила девушка. — Ты допоздна был на съёмках, я, вернувшись от врача, как ошпаренная, бегала и собирала чемодан и в конечном итоге легла раньше, чем ты вернулся, решив рассказать тебе обо всём с утра. Но ты так сладко храпел, что мне совесть не позволила тебя будить, — рассмеялась Нина. — И, кстати говоря, ты — первый, кому я сообщила. Я даже КЭНДИС ещё ничего не сказала - а это серьёзно, тебе ли не знать. Поэтому на твоём месте я бы не жаловалась! — шутливо воскликнула она. Йен улыбнулся. — Претензий не имею, — со смехом сказал он. — Да и если серьёзно… Нина, сегодня ты сделала меня самым счастливым человеком на планете и исполнила мою мечту. Единственное, о чём я жалею — так это о том, что мы сейчас не рядом. Я буду скучать. — Я тоже, Йен, — вздохнула Нина. — Но мы встретимся уже в марте, так что… — Если бы не съёмки, я бы сорвался в Торонто прямо сейчас, — признался Смолдер. — Я не знаю, как это назвать, но у меня внутри ощущение, что сейчас я должен быть рядом с тобой. И я действительно этого хочу. — Я понимаю, но, к счастью, всё это временно. Работай спокойно, — с теплотой сказала болгарка. — Что со мной может случиться в Торонто? Съёмки, съёмки и ещё раз съёмки, больше ничего. Сомерхолдер насторожился. Ему не по нраву был факт, что ревностное отношение Нины к работе не изменилось в такой момент: по его мнению, именно сейчас съёмки с их сумасшедшим графиком ей были совершенно ни к чему. — Ты уверена, что справишься? — с беспокойством спросил он. — Слушай, может, ну это всё… Конечно, предложение Йена было неуместным, и наивно было бы предполагать, что Нина откажется от контракта и вернётся: если дело касалось работы и карьеры, её очень трудно было свернуть с намеченного пути. Он понимал это, но и сам не знал, зачем бросил такую небрежную фразу. Наверное, отчасти потому, что теперь Нина казалась ему беззащитной и хрупкой, и он чувствовал потребность как-то контролировать её. — Йен, — уже серьёзным тоном перебила его Добрев. — Срок ещё очень маленький, всего четыре недели, так что ни о каких недомоганиях, быстрой утомляемости и других прелестях беременности и речи не идёт. Ты же знаешь о сценарии: «в Багдаде всё спокойно» — никаких драк, паркура, даже бега. Это же моя карьера. Помнишь, ты же сам говорил. — Помню, — пробормотал Сомерхолдер. — Пожалуйста, будь осторожна, — попросил он. — Я не враг себе и своему ребёнку. Всё будет хорошо. Ему ничего не оставалось сделать, кроме как согласиться. — Думаю, мне в ближайшее время нужно будет встретиться с нашим проектировщиком, — задумчиво произнёс Йен. — Надо внести кое-какие изменения в планировку дома и подумать, на каком этаже лучше обустроить детскую. Наверняка много времени небольшая перепланировка не займёт, ну, плюс одна-две недели максимум… Думаю, к концу июля точно всё будет готово. Нина улыбнулась: ей всегда нравилось в нём умение решать проблемы сразу после их появления, не откладывая на потом, и быстро сориентироваться, причём касалось это всех сфер жизни — от работы в кинематографе до бытовых ситуаций наподобие той, которая возникла сейчас. Помимо всего прочего, Добрев уважала в нём полную отдачу всему, чем он занимается, даже если совмещать всё — съёмки, работу с фондом, постройку дома, — было очень тяжело, и была рада тому, что рядом с этим мужчиной может иногда позволить себе быть слабой. — Слушай, я в этой суете даже забыла о том, что нам нужно что-то изменить, — смущённо проговорила девушка. — Ничего страшного, — отозвался Йен. — Главное, если строители начнут отделывать детскую, а ты ещё будешь в Канаде, будь на связи, а то я ничего не смыслю во всех этих прибамбасах для детей… — последняя фраза Сомерхолдера прозвучала настолько жалобно и перекрывала собой весь его решительный тон, с которым он говорил до этого, так что Нина не удержалась от смеха. — Я и сама пока плохо в этом разбираюсь, — призналась она. — Теперь я вообще не представляю, как мы справлялись с Амели целых восемь месяцев!.. Ну что, будем учиться вместе? — Куда же мы денемся, — с улыбкой ответил Йен. В этот момент Сомерхолдер услышал характерный сигнал, извещавший о том, что на линии ещё один входящий. Взглянув на экран мобильного, Йен понял, что это был Пол. — Слушай, Уэсли, видимо, по мне уже соскучился, надрывается, — сказал брюнет. — Я тебе чуть позже позвоню, хорошо? — Да, конечно, — ответила болгарка. — Передавай привет Полу и всем нашим. Удачи! — Я люблю тебя. Береги себя, — на прощание попросил Йен, и в последней его фразе отчего-то слышалась тревога. А может быть, Нине только показалось.

***

За окном уже стемнело — ночную мглу рассеивали лишь огоньки уличных фонарей, в тусклом свете которых было что-то загадочное и таинственное. Удивительно, но снегопадов в Торонто не было уже давно, и, более того, сугробы, наметённые ещё в январе, теперь начинали потихоньку таять. Наверное, весна в этом году в Торонто придёт раньше, чем в Ковингтон. Нину, которую впереди ожидали несколько месяцев, которые она проведёт дома, это радовало. Дом родителей Нины вновь наполнился шумом и звонким смехом: в гости, чтобы повидать сестру, приехал Александр вместе с Катрин и Амели, и почти вся семья Добревых вновь собралась за большим столом практически в полном составе: не хватало разве что Йена, которого все родственники Нины уже давно считали членом семьи. Негромкий треск камина, приятный аромат яблок и корицы, доносящийся с кухни и так сильно напоминающий о детстве, ужин в кругу родных, а теперь — разговоры с Микаэлой обо всём на свете, за которыми мытьё посуды и другие бытовые хлопоты кажутся совершенно незаметными, и осознание того, что та самая незримая нить, которая существует между родителями и их детьми, с годами стала только крепче, и даже сейчас, когда Нина повзрослела и имела свои взгляды на жизнь, ей по-прежнему было интересно поговорить с мамой — всем этим болгарка по-настоящему наслаждалась и дорожила каждым мгновением, проведённым там, где для неё всегда было тепло и уютно. — Мам, — вдруг сказала Нина, отставляя в сторону последнюю вымытую тарелку, — а каково это… Быть родителями? Микаэла внимательно посмотрела на дочь: она выглядела немного взволнованной, но в её глазах был неподдельный живой интерес. От девушки подобные вопросы она слышала впервые. — Никогда бы не подумала, что ты спросишь меня об этом именно сейчас, — мягко улыбнулась она. — Доченька, это очень нелегко. И дело здесь отнюдь не в материальных трудностях или бессонных ночах. Быть матерью или отцом — это постоянная работа над собой и оглядка назад. Почему? Потому что дети перенимают многое именно от своих родителей. Имея ребёнка, ты невольно чаще начинаешь задумываться о своих поступках, размышляя о том, какой пример ты подаёшь своему сыну или дочери — в том случае, если, конечно, тебе небезразлично его или её будущее. Ругнулся при трёхлетнем малыше — и он уже на следующий день радостным голосом может послать куда подальше всех соседей в округе. И на запрет будет вполне резонный ответ: «Почему тебе можно, а мне нельзя?» И наша излюбленная фраза «потому что я взрослый» в таком случае будет звучать бредово: если ты строго-настрого запрещаешь это делать малышу, значит, в этом ничего хорошего нет, логично? Но если это плохо, то какого же чёрта ты сам этим занимаешься? Ребёнок как мягкий пластилин. Пока он маленький, ты можешь «слепить» из него почти всё, что угодно, но нужно понимать: чем старше он становится, тем сложнее будет его изменить и внести какие-то коррективы в его поведение. Именно поэтому на родителях лежит огромная ответственность за то, каким вырастут их дети. Нина внимательно слушала мать и старалась побыстрее расставить посуду по шкафчикам, чтобы её уже ничего не отвлекало от разговора. — И, кроме того, очень трудно вот так постепенно «лепить» что-то из ребёнка и при этом не давать ему забывать о том, что он — личность, даже если ему пять лет, и имеет право на своё мнение, которое может даже отличаться от твоих взглядов. Когда в семье появляется ребёнок, в родителях просыпаются амбиции и желание, чтобы он стал лучше их самих и других, — продолжила Микаэла. — Это абсолютно нормально, но в таком стремлении нужно знать меру и уметь принимать его таким, какой он есть. Если он любит шахматы, а не карате, зачем пытаться это исправить? Помнишь, как мы с твоим отцом воевали с Сандро, когда он в десять лет захотел заниматься музыкой? Николина кивнула. — Мы спорили около полугода, моей любимой фразой были слова о том, что «лучше бы он пошёл на футбол». Я пыталась привести ему массу аргументов по поводу того, что музыка — это бесперспективно, Николай тоже не горел желанием видеть в сыне гитариста. Но все наши доводы разбились, когда мы поняли одну-единственную вещь: Сандро будет действительно счастлив, если начнёт учиться играть на гитаре. Тогда почему мы так препятствуем этому, ставя в его жизни на первое место свои желания? Я рада, что мы вовремя осознали свою ошибку. Взаимопонимание с детьми может прийти далеко не сразу, но если ты действительно желаешь для них лучшего, то в конечном итоге начинаешь пересматривать свои взгляды. — А в тринадцать Сандро всё-таки занялся футболом… — с улыбкой сказала Нина. — Дети очень быстро меняются, — развела руками мать. — Им интересно попробовать абсолютно всё, и, знаешь, это здорово. Во многих из нас не хватает чего-то ребяческого: бесконечного стремления узнать об этом безграничном мире больше, сильной любви к нему, умении видеть что-то хорошее в каждом проявлении жизни. Я очень счастлива видеть это в вас с Александром даже сейчас, когда вы уже повзрослели. Ко мне самой вернулось это, когда у меня появились дети: этот мир я вместе с вами будто бы открывала заново. Для меня он словно бы перевернулся с ног на голову. Когда Нина и Микаэла закончили с посудой, они прошли в гостиную и поудобнее устроились на мягком диване, где и продолжили разговор. — Когда Эми жила у нас, я сначала даже не заметила каких-то существенных изменений в себе, — призналась девушка. — Но затем поняла, что для меня на первое место автоматически начали вставать её потребности. Появилось желание дать ей самое лучшее, защитить её, сделать счастливой… И в скором времени я осознала, почему заметила это только впоследствии: просто такое стремление было для меня само собой разумеющимся. — Даже не имея родных детей, ты по отношению к Амели как раз и почувствовала родительскую любовь, — ответила Микаэла. — Появление ребёнка навсегда забирает покой, и, сколько бы лет не было твоему сыну или дочери, ты всегда будешь звонить ему или ей, спрашивая, как он добрался до дома, — сказала мать Нины. — Мы с твоим отцом были очень молоды и совсем неопытны, когда родился Александр. И первые два месяца после его рождения мы оба постоянно вскакивали по ночам, чтобы проверить, дышит ли он. Сандро рос, мы быстро учились обращаться с детьми, и из головы уходили все дурные мысли, но чувство тревоги за вас с ним осталось навсегда. Я не знаю, как описать ощущения, когда у тебя рождается ребёнок… Ты будто бы отдаёшь ему навсегда часть своего сердца. Это не просто любовь или забота, это нечто гораздо более сильное и светлое чувство, абсолютно безусловное и вечное. Можно клясться в любви мужу или жене, но, как бы грустно это ни звучало, она может пройти. Любовь к сыну или дочери — никогда. Какие бы конфликты между вами ни происходили, как бы вы друг на друга ни обижались, в глубине твоей души останется частичка, которая не позволит тебе оставить их в беде, забыть о них. Дети и вправду делают нас лучше. Они учат забывать нас об эгоизме. — Кэндис говорила то же самое, — задумчиво произнесла Добрев. — Знаешь, она так изменилась после того, как родилась Флоренс: мне показалось, будто бы она в одночасье повзрослела. Но она выглядит действительно счастливой. — Дети дарят массу положительных эмоций. Обо всех сложностях воспитания забываешь, когда твой ребёнок делает первый шаг, впервые называет тебя мамой, получает первую пятёрку и сразу же бежит к тебе, чтобы поделиться радостью. Нина, — вдруг сказала Микаэла, пристально посмотрев на дочь, — почему ты завела сегодня со мной этот разговор? Вспомни, мы ведь редко говорили на такие темы. Девушка смущённо улыбнулась, поджав губы. — Мне кажется, ты весь день хотела о чём-то сказать, — заметила женщина. — Будто бы в твоей жизни произошло что-то такое, что трудно скрывать, потому что чувства переполняют тебя. — Ты видишь меня насквозь, — сказала Нина. — Мне, правда, нужно тебе кое-что рассказать. Мам, я жду ребёнка, — тихо проговорила она, прижавшись к ней. Микаэла улыбнулась и погладила дочь по волосам. — Девочка моя, — прошептала она. — Это же прекрасно! А Йен знает? — Да, — кивнула болгарка. — Одно я знаю точно: нашему сыну или дочери невероятно повезло с отцом. Йен по-настоящему счастлив: ты же знаешь, как он об этом мечтал. — А ты? — спросила женщина, пристально посмотрев дочери в глаза. — Эта новость была неожиданной для меня, но я пребываю в эйфории, — призналась Нина. — Хотя мне немного страшно. — Чего ты боишься? — насторожилась Микаэла. — Мне постоянно кажется, что мы с ним практически ничего не знаем о детях, — объяснила девушка. — Мне пока трудно представить жизнь, в которой у нас с ним будет малыш. Это странное ощущение, ведь с нами жила Амели, и мы уже имеем представление обо всех трудностях, связанных с появлением ребёнка. — Это нормальное чувство, — заверила мать. — Одно дело воспитывать малыша какое-то время, а другое — быть с ним постоянно и один за другим проходить этапы его развития. Вам будет легче, если каждый из вас будет осознавать, что он не один и всегда может рассчитывать на помощь со стороны своего партнёра. Именно сейчас вы почувствуете наиболее сильно, что вы теперь — действительно семья. А опыт придёт со временем. И помни: старшее поколение всегда может прийти на подмогу, — улыбнулась Микаэла, поцеловав дочь в лоб. — Спасибо тебе, мамуль. Не могу представить, что бы я делала без тебя и твоей поддержки? — с нежностью сказала Нина. — Знаешь, — вдруг произнесла женщина, — я только что поняла, что проиграла Николаю сто баксов. — Что? — со смехом переспросила Добрев. — Когда вы с Йеном прилетели в Торонто после того, как снова начали встречаться, он сказал, что через год-полтора вы уже будете готовиться к свадьбе и, возможно, расскажете о том, что скоро у вас будет ребёнок. Я не сильно верила в его экстрасенсорные способности, и этот хитрец поспорил со мной на сто долларов, что именно так всё и будет! Так нечестно, он даже время угадал… Николина засмеялась вновь. — Надо пойти, обрадовать папу, — сказала она. — Ещё бы. У него сегодня двойной праздник! — воскликнула Микаэла, и они вместе с Ниной вышли из гостиной, чтобы рассказать обо всём Николаю.

***

Наступил март, и, как только актёров отпустили на заслуженный отдых, Йен первым же рейсом вылетел в Торонто. За это время он успел сильно соскучиться по Нине, и провести с ней пусть даже всего пару недель было для него настоящим подарком. Однако эта поездка принесла ему совсем не то, чего он ожидал: они виделись достаточно редко, так как Нина целыми днями пропадала на съёмках и домой зачастую возвращалась далеко за полночь, а иногда и вовсе оставалась ночевать в трейлере. Но даже те редкие минуты, которые они могли провести вместе, доставляли им удовольствие отнюдь не всегда: всё чаще между ними стали происходить мелкие ссоры, оставлявшие неприятный осадок. Йена не устраивала одержимость Нины карьерой, он переживал за её здоровье, потому что видел, что она работает на износ, а болгарка воспринимала это как попытки контролировать её. Однако самое сильное впечатление на Сомерхолдера произвёл разговор с Ниной, который произошёл между ними в первый же день его пребывания в Канаде. Flashback — Подготовка к свадьбе у нас идёт как-то медленно, — сказал Йен, обнимая Нину сзади и целуя в шею, — но сейчас, думаю, у нас появился отличный стимул для того, чтобы ускорить процесс и пожениться в ближайшее время, — улыбнулся он. Добрев высвободилась из его объятий и удивлённо посмотрела на него. — Идти к алтарю с пузом? Ну нет, Смолдер, извини, это не для меня, — фыркнула она. — Нин, ты чего, — пробормотал Йен, и его губы изогнулись в полуулыбке: он и сам не верил, что это ему говорила она. — Свадьба и беременность для меня — вещи несовместимые, — абсолютно серьёзно сказала болгарка, отойдя от Сомерхолдера и присев на софу. — Толком ни потанцевать, ни выпить, даже не слетать в медовый месяц. Какой смысл в таком празднике? Йен смотрел на девушку и не знал, что ответить: её поведение сильно удивило его. — Кто просит устраивать свадьбу на большом сроке? — наконец сказал он. — Можно всё сделать и сейчас. — Ты же сам понимаешь, что сейчас это просто нереально, — ответила Нина. — У меня съёмки закончатся не раньше мая. У тебя, кстати, тоже. У нас с тобой и так хлопот по горло: одна постройка дома чего стоит. Сомехолдеру просто хотелось схватиться за голову и спросить девушку: «Что за ерунда?», но он держал себя в руках, хоть и пребывал в полном замешательстве. — Ладно, — рассеянно пробормотал он. — Значит, займёмся этим после рождения ребёнка. — Не думаю, что тогда у нас останутся силы заняться организацией свадьбы, — сказала Нина. — Кроме того, Йен, подумай сам: родится малыш, с кем мы его оставим? Наши родители должны праздновать с нами. Няне такого маленького я точно не доверю. Взять ребёнка на свадьбу? Это мероприятие точно не для детей младше двух-трёх лет. Мы сами не отдохнём и его измотаем. И это будет уже не праздник, а нервотрёпка с мыслями о том, когда же это всё закончится. Слова Нины звучали настолько категорично, что Сомерхолдер задумался: а таковы ли на самом деле причины такого нежелания болгарки выходить замуж — по крайней мере, в ближайшее время? Может быть, у неё есть другие мотивы… Только вот какие? Она не раздумывала ни минуты, когда Йен предложил ей стать его женой и с энтузиазмом рассказывала ему, какой видит их семью. Что могло измениться за такой промежуток времени, он не понимал. — Нин, мы же не будем жить всю жизнь в гражданском браке, — сказал он, но его голос прозвучал несмело. — Я понимаю, — ответила болгарка. — Но, Йен, сейчас для свадьбы уже не время. Совсем скоро у нас будут совершенно другие хлопоты. Помнишь, ты сам всегда говорил, что штамп в паспорте для отношений абсолютно не важен, если люди чувствуют, что стали друг другу родными. Йен молча стоял перед Ниной, скрестив руки на груди и смотря куда-то сквозь неё. — В таком случае я даже не смогу дать ребёнку свою фамилию, — наконец проговорил брюнет. — Вот с этим точно как-нибудь разберёмся, — сказала девушка. — Я просто хочу называть тебя своей женой, — произнёс Сомерхолдер, взглянув на возлюбленную. Нина встала с софы и дотронулась рукой до его щеки, поняв, что немного перегнула палку и была слишком резка с ним. — Я давно считаю тебя своим мужем, — прошептала она. — Посмотри, Йен: мы с тобой давно стали единым целым. И сейчас наши жизни оказались связаны навсегда, потому что ты — отец моего ребёнка. Без свадьбы, брака и остальных формальностей. Это действительно ценно. Брюнет хотел что-то ответить ей, но в этот момент Нину позвала Микаэла, и она поспешила уйти, чтобы помочь маме, оставив его наедине со своим тяжёлыми мыслями. The end of the flashback Нина озвучила то, о чём подумал Йен, когда только узнал о её беременности, но эти слова почему-то не успокоили его, и даже наоборот, вселили какое-то недоверие, потому что звучали, скорее, как отговорка, и напоминали фразу: «Я уже забеременела, куда я теперь от тебя денусь?» Ещё не раз Сомерхолдер прокручивал в голове этот разговор, пытаясь убедить себя в том, что Нина действительно просто хочет погулять на свадьбе, будучи независимой от своего физического состояния, но сомнения грызли душу всё сильнее, а задать напрямую вопрос «Ты боишься?» он не осмеливался, чтобы не поссориться вдрызг. С того самого дня Йен ощущал какое-то неприятное чувство, которое было сродни обиде: ему казалось, что Нина не была в нём достаточно уверена и именно поэтому откладывала свадьбу. Фраза её матери о том, что теперь они станут друг другу ещё ближе в их случае не оказалась правдивой: сами того не замечая, постепенно, день за днём, ребята начали друг от друга отдаляться.