Серебряная львица

1606 год. Феодосия. Западная Украина — Не дайте уйти этой ведьме! — За ней! Голоса, больше похожие на голодный вой стаи, тонули в реве стихии. Огненные языки факелов, шипя и плюясь в потоках дождя, вырывали из ночи уродливые, пляшущие тени. Они были близко. Слишком близко. Мара, задыхаясь, не знала, успеет ли. Оставалось лишь беззвучно молить древних богов уберечь ее дитя, что уже так отчаянно рвалось на волю, в этот безумный мир. Ледяные, словно сплетенные из шипов, ветви хлестали по лицу, оставляя багровые ссадины. Перед глазами все плыло, и виной тому был не только безжалостный ливень. Мир тонул в мутной пелене боли и страха. В чернильном небе с оглушительным треском рождались и умирали молнии. Под ногами чавкала холодная, жадная грязь, грозящая поглотить ее, и каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Она чувствовала, как недовольные крики становятся громче. Ей казалось, что преследователи уже за спиной, что их смрадное дыхание обжигает затылок. Еще мгновение, и грубые руки вцепятся в ее волосы. Растерзают, убьют ребенка... Но родной дом был уже виден. Коста. Он должен встретить. Он должен защитить. Но успеет ли? Папский инквизитор, этот вестник праведного гнуса, наступал на пятки. Его ядовитой уверенности и сладких речей о спасении души хватило, чтобы склонить на свою сторону большую часть деревни. Шепотки о порче, о падеже скота и болезнях, что он так умело сеял, проросли густым бурьяном ненависти в сердцах соседей. По щелчку его пальцев, в их глазах Мара из знахарки, лечившей их детей и принимавшей роды, превратилась в богомерзкую ведьму. Мелькнула родная околица, истерзанная ветром. — Коста! — голос сорвался на хриплый крик. Обернувшись, она увидела их — убийцы были в какой-то дюжине шагов. В ту же секунду из дверей дома вырвался медвежьей мощи силуэт — муж, сжимающий в руках верный кузнечный молот. Ведомая последним инстинктом, Мара, держась за живот, качнулась, и мир окончательно ушел из-под ног. — Мара! — бас Косты был полон животной тревоги. Он летел к ней, не замечая преград. Она не успела подняться. Перед глазами мелькнуло одухотворенное фанатизмом лицо инквизитора. Ведьма почувствовала, как раскаленное серебро, чистое и злое, вонзилось в ее живот, отравляя кровь и магию. В следующее мгновение тяжелый молот с глухим, влажным хрустом размозжил голову святоши, отбросив его сломанное тело на несколько шагов. Воспользовавшись коротким замешательством, Коста поволок умирающую жену к дому. Мара прошептала слова силы, и вокруг их скромной ограды взвился щит из мерцающего света, о который бессильно бились разъяренные крестьяне. В дом полетели факелы, но ливень, ставший на миг их союзником, тут же затушил пламя. — Отпусти… — захрипела она, когда муж опустил ее на соломенный тюфяк у очага. — Я больше не могу, Коста. У меня отошли воды. Ребёнок рвется наружу… Кровь, заливающая горло, мешала говорить, придавая словам металлический привкус. Жизнь утекала из нее с каждым ударом сердца, которое билось все медленнее. Вся ее отчаянная борьба за существование свелась к одному — дать жизнь дитя внутри. Серебряный клинок, благословленный и проклятый, проник слишком глубоко. Сильные руки мужа, пахнущие металлом и дымом, крепко держали ее, но она знала — своих сил не хватит. Призывая богов, женщина шептала слова заклинания вместо криков агонии. — Боги… даруйте мне силу, дабы привнести в мир это дитя! Мужчина рухнул на колени: — Мара, тужься! Каждый толчок отзывался душераздирающим криком. В небесах, казалось, разверзлись хляби: молнии рвали на клочья черные небеса, низвергая на землю серебряные потоки скорби. Наконец ребенок вышел. Коста, трясущимися руками, принял в ладони окровавленное, скользкое тельце. Он вознес его к ревущим небесам, и холодная вода омыла новорожденного. Тишину хижины пронзил его первый, слабый крик. — Он живой, Мара! Наше дитя живо! — вскричал кузнец. Из его глаз, не стыдясь, брызнули слезы. Ледяные пальцы Мары с последним усилием вцепились в его руку. — Обещай… что вырастишь его. Что защитишь. — Мара! — Обещай! — Я даю слово, — обреченно прошептал он, склоняясь над ней. — Прощай, Коста. Я люблю тебя. Больше не надо было бороться. Мара закрыла глаза, чувствуя, как ее душа покидает истерзанное тело. Ее кровь навсегда останется внутри их ребенка, как и частичка магии, что передалась с кровью сквозь рану от серебряного клинка. Дух ее всегда будет рядом, чтобы защищать свое дитя. Внизу, в пропахшей дымом и дождем хижине, мужчина безмолвно рыдал над угасшим телом. А на руках его кричал младенец, на маленьком плече которого алым клеймом горел серебряный шрам.

***

Наше время. Лос-Анджелес Плотный, пульсирующий бит ввинчивался в самую суть, заставляя тела двигаться в едином, первобытном ритме. Воздух был густым и влажным, он пах потом, дорогим парфюмом и откровенным, неприкрытым сексом. Идеальное охотничье угодье. Вся эта людская масса, сбиваясь в тесные, вспотевшие толпы, хотела лишь одного — забыться, высвободить внутреннего зверя. В их расширенных зрачках, подсвеченных неоном, плескались самые примитивные инстинкты. Простейшая пища. Не нужно уловок, не нужно сомнений. А падшие, о, падшие всегда были на вкус изысканнее праведников. При этой мысли по языку скользнула призрачная сладость, и вампирша невольно облизнулась. Последние дни прошли впустую, в пути и томительном ожидании. Верховная власть — как же она ее допекла. Эта кучка самовлюбленных идиотов, чьи жизни, по их собственному мнению, стоили дороже миллионов жизней таких, как она. В этот раз они подняли тревогу, всполошились из-за какого-то одиночки, якобы истребляющего их собратьев. Должна быть веская причина, почему эта свора древних шакалов так перепугалась. Но, как всегда, бестолковое собрание не дало никаких плодов; лишь пустая демонстрация силы, где каждый старался блеснуть длиной и остротой своих клыков. Этот утомительный фарс вымотал ее дочиста, и на обратном пути она решила поддаться искушению и заглянуть в город Ангелов. Огромный клуб, утопающий в бардовых и смоляно-черных тонах, предлагал внушительный ассортимент заблудших душ. Вампирша медленно, словно тень, скользила сквозь толпу, оценивая, выбирая. Но ничего достойного. Одна лишь скука. Наконец она опустилась на высокий стул у барной стойки. Услужливый бармен тут же поставил перед ней идеально отполированный бокал, в котором отражались огни танцпола. — Хороший вечер, чтобы забыть о проблемах, — заметил он, протирая стойку. — Посмотрим, что он мне принесет, — ее голос был низким и бархатным. — И чего же леди желает в этот вечер? Вампирша усмехнулась, не отрывая взгляда от соблазнительной жилки, что пульсировала на его шее. — Для начала, граммов двести мартини. Со льдом и вишенкой. — Будет исполнено, — хмыкнул он. Она устало окинула зал взглядом. «Совсем никчемная добыча. Пропал тот азарт, что делал охоту искусством». На стойку перед ней мягко опустился бокал. Прохладное стекло приятно холодило пальцы. Вампирша заглянула в прозрачную жидкость, как в омут, и внезапно ощутила его. Сладкий, пьянящий, почти осязаемый аромат живой крови, что звал и манил. Она медленно повернула голову. Их взгляды встретились. «Ну, здравствуй, вкуснятина!» — пронеслось в ее голове, когда тело охватил острый, хищный голод. У незнакомки были прямые, блестящие как вороново крыло, волосы и гипнотизирующие зеленые глаза. Ее точеная фигура в облегающем, словно вторая кожа, платье была немым криком, обещанием: «Возьми меня». — Мне то же, что и той даме, — проворковала незнакомка бармену, не спуская с вампирши обворожительных, чуть раскосых глаз. Та, в свою очередь, нарочито медленно и эротично облизала мокрую от мартини вишенку. — Я давно за тобой наблюдаю. Кажется, ты умираешь от скуки. Вампирша позволила себе ленивую улыбку, оценивая столь раздутое самомнение. «Мой ужин полагает, что я бы не заметила слежку? Наивно». — Сдаюсь, твоя правда. Я так долго мечтала о прекрасной незнакомке, что спасет меня из этих цепких лап тоски. Каков будет твой следующий шаг? — блеск неживых, вечных глаз стал ярче. Зрачки незнакомки расширились в предвкушении. Блики светомузыки ломались и плясали в двух полных бокалах мартини.

***

— Мм… Отполированные ноготки впились в холодные плечи охотницы. Та плотно прижимала к себе свою жертву, целуя ее полные, горячие губы с отчаянной страстью. Оторвавшись, девушка тяжело дышала, ее слова были едва слышным шепотом: — Как же я тебя хочу… Когда колено охотницы властно втиснулось меж ее ног, а настойчивые руки разорвали тонкую ткань декольте, девушка выгнулась дугой, сгорая от огня, что полыхал внутри. Вампирша наслаждалась красотой податливого тела, игрой света на ее коже, и одновременно — своей собственной жаждой, что кипела в крови. Она чувствовала, как под нежной кожей бешено пульсирует жизнь, и этот ритм сводил ее с ума, делая рабой первобытного голода. — Возьми меня! — простонала девушка, изнывая от желания. Внезапно вампирша отстранилась. Приблизила свое лицо так близко, что их разделяли лишь миллиметры, и жертва заглянула в ее глаза, полыхающие теперь неземным, потусторонним огнем. — Помолимся… перед едой. Девушка не успела ничего сказать. Клыки, острые и чистые, вонзились в податливую плоть, так же как и пальцы, что проникли внутрь жертвы, которая именно этого и хотела. Вампирша убивала с шиком: даря запредельное удовольствие и забирая жизнь, чувствуя, как изнемогающая от страсти девушка умирает в ее объятиях. Когда все было кончено, она провела пальцами по своим окровавленным губам, мурлыкнув, словно сытая кошка. Кровь, этот вечный магнит, в тусклом свете фонарей казалась почти черной. Она облизала палец и развернулась, чтобы раствориться в ночи, но внезапно ее живот скрутило спазмом невыносимой боли. Мерзкая, неправильная кровь разъедала ее изнутри. Вампирша взвыла, и ее желудок изверг свое содержимое на каменную мостовую. Сделав еще пару шагов, она рухнула без сознания, составив компанию своей мертвой жертве. В темных лужах на асфальте зловеще отражался одинокий свет фонарей.