Серебряная львица

Скай втянул носом воздух. Камень, сырой, древний камень, пахнущий тысячелетней темнотой и отчаянием. Тонкие ручейки воды, просачиваясь сквозь щели в кладке, тащили за собой запах земли и тлена. Он ненавидел этот запах. Ненавидел плотное, почти осязаемое давление магии, что сковывало его не цепями, а самой тканью реальности. Он был хищником, запертым в клетке, сотканной из воли другого. Ярость, холодная и острая, как осколок обсидиана, горела в его груди. Он сидел неподвижно, но его разум метался, проигрывая раз за разом сотни кровавых сценариев. Вот он срывается с места, и его когти вспарывают горло тюремщика. Вот он ломает его позвоночник одним ударом руки. А вот… А вот он продолжает сидеть на холодном камне, потому что невидимая преграда, что мерцала в воздухе зыбким маревом, была несокрушима. Там, за этой преградой, в густой, бархатной черноте сидел он. Пленитель. — Долго будешь прятаться, трусливая гиена? Выходи на свет! — рык, вырвавшийся из горла Ская, был низок и полон ярости. Каждое слово отдавалось эхом от мокрых стен. — Желание убить меня ослепляет тебя, — раздался в ответ голос, спокойный, как поверхность замерзшего озера, и такой же холодный. — Ты рвешься вперед, не видя, что сам попал в силки. Разве так поступает великий охотник? — Когда я доберусь до тебя, я вырву твой язык, чтобы ты больше не смел произносить мое имя, — прошипел Скай. — Но твое имя — моя цель, — вампир медленно шагнул из тени. Лунный свет, пробивавшийся сквозь единственную решетку под потолком, очертил его высокий, аристократичный силуэт. — Плоть вампира. Особенно такая древняя и могущественная плоть. — Нечистый… — в голосе Ская впервые прозвучал оттенок ужаса, смешанного с отвращением. — Ты служишь ему. Пожирателю. — Умные слова для того, кто стоит на пороге небытия. Да, Белый Ягуар, я служу. И ты станешь достойным подношением. Последний из Семёрки. Вампир сделал еще шаг. Его глаза, два алых уголька во тьме, впились в Ская. В них не было гнева. Лишь вселенская усталость и холодный, беспристрастный голод. И когда он поднял руку, сознание Ская треснуло, рассыпаясь мириадами осколков прошлого. Он не хотел, он боролся, но разум уже тонул в воспоминаниях, ведомый чужой, безжалостной волей.

***

1618 год. Джеймстаун. Английская колония Виргиния. — Ха! И это все, на что ты способен? — сплевывая на утоптанный песок смесь грязи и крови, с кривой усмешкой прохрипел худощавый блондин. — У тебя ещё есть силы язвить, помятая уличная шавка?! — презрительно бросил коренастый противник, утирая пот со лба. Рефери, такой же прожженный портовый тип, лениво махнул рукой, объявляя конец боя. Следующие несколько крепких ударов обрушились на парня, и тот мешком рухнул на землю, жадно глотая влажный, тяжелый воздух. Разочарованная скорым зрелищем толпа взревела, изрыгая ругательства в адрес побежденного. В него полетел песок, а особо ретивые пинали его в бока. Когда свинцовые тучи, наконец, разверзлись, холодный дождь заботливо смыл с его тела кровавые разводы. Скай попытался открыть глаза, но один из них полностью заплыл. Мир вокруг качался, и кровь до сих пор шумела в ушах. Тело ныло так, словно по нему прошлась стая бизонов. Волосы слиплись от крови и грязи. Только дождь был сейчас его другом. Парень поднял голову к враждебному серому небу, и невыносимая боль пронзила его. Боль не от сломанных ребер. От людского равнодушия, от его собственной никчемной, собачьей жизни. — Когда-нибудь вы все об этом пожалеете! — сквозь боль, сплевывая горькую слюну, надрывающимся голосом прокричал он, обращаясь ко всем и ни к кому. — Вы ещё обо мне узнаете! Вы запомните моё имя! Скай пытался встать, но ослабевшее, продрогшее тело не слушалось. Сломанные ребра при каждом движении впивались в плоть. Он снова и снова падал в грязь. Скоро ночь, а с ней на улицы выползут «Падальщики» — те, кого горожане называли безвольными. Совсем отчаявшиеся, лишенные дома, семьи и подобия чести. Все, что ими двигало — это нестерпимый, звериный голод. С наступлением темноты они, словно стервятники, рыскали в поисках беспечной жертвы. Однажды Скай едва унес ноги, наткнувшись на их пиршество. До сих пор в ушах эхом отдавался тот нечеловеческий крик, а в ноздрях стоял запах крови и гниющей плоти. Его пробрала дрожь. Еще одна попытка подняться провалилась. Похоже, это его последняя игра в прятки со смертью. Сегодня он станет ужином для падальщиков. Свернувшись калачиком, он пытался хоть чуть-чуть согреть коченеющие конечности. Внезапно до его слуха донесся чужой звук — не шлепанье босых ног Падальщиков, а уверенный хруст гальки под тяжелыми сапогами. Парень замер, зная, что перед смертью угостит гостя парой сильных ударов. — Вставай, — раздался низкий, грубый голос из темноты. Скай сжался еще сильнее, как забитая в угол гремучая змея. — А ты попробуй возьми меня! Придется тебе постараться, чтобы раздобыть себе еду! — клацающими зубами прохрипел он. Тяжелые ботинки незнакомца оказались прямо перед его лицом. — Вставай! — повторил голос. — Я не причиню тебе вреда. А вот падальщики, что крались за мной, могут. Так что, если хочешь жить, поднимайся. Скай сделал несколько отчаянных усилий, но лишь рухнул обратно в грязь. — Я... я не могу! Думаешь, мне приятно валяться в этой жиже?! — раздраженно крикнул он. Незнакомец обернулся, его силуэт был едва различим в сгущающихся сумерках. — Если хочешь жить — поторопись. Падальщики тоже хотят есть. — Помоги мне! — парень протянул руку, но в ответ получил лишь деревяшкой по вытянутой ладони. — Какого черта?! — взвыл Скай, потирая ушибленную конечность. — Я не собираюсь тебе помогать. Если хочешь жить, ты встанешь сам, — незнакомец снова начал оглядываться. — Торопись! Его слова подстегнули крики приближающихся тварей. Еще несколько попыток, и парень обреченно рухнул на песок. — Я не могу! Ребра сломаны, я дышать не могу, не то что шевелиться! Его крик потонул в звуках схватки. Незнакомец, орудуя своей палкой, отбивался от голодных полулюдей. — Слушай, ты для этого родился — чтобы стать для них ужином?! — прорычал незнакомец, нанося очередной удар. — Зачем тогда ты кричал о своем имени? Борись за свою жизнь! Один из Падальщиков, оголодавший полузверь, обошел его и устремился к Скаю, ощерив желтые зубы в подобии улыбки. Он улыбался своему ужину. Но Скай с яростью лягнул его, вдребезги раскрошив гнилые остатки зубов. Он собрал последние силы и рванулся наверх, чувствуя, как обломки костей вонзаются глубже в его нутро. Боль заставила его почти задохнуться. — Держись! Бежим! — незнакомец, отбросив очередного нападавшего, подхватил Ская и, таща его за собой, бросился в чернильную темень ночи.

***

Наше время Холод каменного пола отрезвил ее. Она открыла глаза и осознала, что лежит в луже собственной застывшей крови. Липкая, хрупкая, как тонкий лед, она покрывала ее кожу и одежду. Ярость. Чистая, первобытная, затопила ее сознание. Она, Серебряная Львица, Гроза Востока, прославленный генерал и бессмертное существо, валяется в грязи, как смертная рабыня! Ее тело, подчиняясь не воле, а чистому инстинкту, сорвалось с места. Удар о стену был чудовищной силы. Но древний камень лишь насмешливо молчал. Инерция отбросила ее назад, и она снова рухнула на пол. Скрежет. Решетчатое окошко в двери отворилось. Безликое лицо наёмника-вампира, чей взгляд был пуст, как высохший колодец. — Тщетно, госпожа. — Голос его был ровным, безэмоциональным, и от этого становилось только страшнее. — Стены, пол, потолок — всё пропитано чистым серебром. А камеру держит древнее заклинание. Вы отсюда не выйдете. Зачарованный вампир. Такое унижение. Некогда дитя ночи, гордое и могущественное, теперь — лишь безвольная кукла, говорящая чужими словами. — Кто твой хозяин, прихвостень?! Назови его имя! — прорычала Роксолана. — Пленникам не положено этого знать. Еда не должна задавать вопросов. Вам принесут свежую кровь через неделю. Если, конечно, переживете. Ваш нынешний яд довольно силен, — он равнодушно окинул ее взглядом. — Мне хватит сил, чтобы вырвать твое сердце, даже из могилы! Она метнулась к двери. Ее рука, ставшая размытым пятном, прошла сквозь прутья. Пальцы сомкнулись на груди наёмника, но прежде чем они смогли пробить плоть, ее рука уперлась в невидимый барьер. Жгучая, невыносимая боль пронзила ее от кончиков пальцев до самого плеча. Плоть шипела и плавилась, словно воск. Запах горелого мяса ударил в нос. Стражники, подоспевшие на ее крик, без труда оторвали обугленную, дымящуюся кисть от ее руки. Она отшатнулась, в ужасе глядя на черную, сочащуюся ихором культю. — Я сожгу этот мир дотла! Я построю трон из костей вашего хозяина! — кричала она, но это был лишь вой бессильной ярости. Она была в отчаянии. Рука будет регенерировать слишком медленно без живой крови. Да и выпитая ею мертвая кровь давала о себе знать, иссушая изнутри. Такой слабости Роксолана не чувствовала никогда. Казалось, еще немного — и она рассыплется прахом. Все вампиры знали великий запрет: не пить мертвую кровь, если не хочешь стать окоченевшим мертвецом. Ее учили сражаться с воинами, но не с магией. Ее учили вести армии, но не бороться с ядом, что сейчас высасывал из нее жизнь. Мертвая кровь. Та девушка в клубе. Она была лишь наживкой. Сосудом, наполненным ядом, который должен был не убить ее сразу, а медленно лишать сил, делать слабой, уязвимой. Для чего? Разум воительницы, привыкший к тактике и стратегии, лихорадочно заработал, отсекая боль. Зачарованный вампир. Сложная магическая ловушка. Мертвая кровь в живом теле. Все это указывало на врага, который был не только силен, но и дьявольски хитер. Врага, который знал ее слабости. Она откинула голову, прижавшись спиной к холодному, инкрустированному серебром камню, и хрипло рассмеялась, глядя в непроглядную тьму своей темницы. — Что ж, львица... Похоже, ты нашла достойного противника.