Танцуй на битых стёклах и молчи

Гарри Стайлса начало тошнить от фамилии «Хоран». Если раньше она звучала только на втором этаже, то с приходом мая месяца ушлые горничные-омеги притащили ее и «сенсационные новости» в комнаты слуг. Весь персонал, начиная с юных кухонников и заканчивая главой горничных, только и обсуждал, что таинственного омегу – красавца-ирландца, за которым ухаживает наследник графа Ратленда. К всеобщим воодушевленным разговорам не присоединялись лишь двое. Дворецкий мистер Келли, считавший подобные сплетни выше своего достоинства, и камердинер Стайлс, держащий язык за зубами и лицо в тени чисто из соображения безопасности. Гарри боялся, что, стоит ему открыть рот, как он не сдержится и вывалит перед первыми попавшимися людьми всю неприглядную правду. Слуги-омеги всех возрастов томно вздыхали, представляя себе влюбленного молодого лорда и его пассию, делились своими фантазиями об их свиданиях и гадали, целовал ли уже лорд Луи своего избранника. И только Гарри знал ответ на последний вопрос, знал подробности всех свиданий… И, конечно же, перед глазами все еще стоял Луи – с влажными глазами, в которых плескалось отчаяние. Этого было достаточно, чтобы внутри запылало что-то, очень похожее на ненависть к человеку по имени Роберт Хоран. Ведь именно его внезапно открывшиеся упрямство и принципиальность разрушили все планы лорда Джона. Вопреки ожиданиям, ирландец вовсе не был настроен на деловое сотрудничество с представителями высшего сословия Англии, о чем он не постеснялся сказать на встрече тет-а-тет с лордом Марком. Роберт Хоран ценил старую дружбу, прочные партнерские отношения и, конечно же, семейные узы. Новые знакомства, пусть и с родовитыми людьми, бизнесмен воспринимал как полезный бонус для поднятия своей социальной значимости. Все это Гарри узнал от Луи Томлинсона – или его бледной тени, желающей уединиться в северном крыле. И с того самого момента у слуги не было ни одного спокойного дня. Какой-то частью своего сознания Гарри понимал, что, по сути, Роберт Хоран был прав, оберегая свои богатства от посягательств. Но эта правота стоила камердинеру так дорого. Май прошел в постоянном напряжении. Луи только раз съездил в Лондон, однако новая встреча с Найлом Хораном не принесла никакой ясности. Гарри разрывался между двумя истинами: либо альфа закрылся и больше не рассказывал ему о беседах с отцом и идеях лорда Джона, либо граф-омега и вправду взял передышку, не раскрывая сыну своих идей. Луи настаивал на последнем, и в итоге Гарри предпочел ему поверить. Страх перед неизвестностью отодвинул на задний план мысли омеги об очередной течке, но в итоге в последний день мая природа запоздало напомнила о себе. И речи не шло о том, чтобы провести цикл в одиночку. Камердинер цеплялся за любую возможность побыть со своим альфой, и Луи, пусть выглядел измотанным, легко согласился на его просьбу. *** Представить, что они остались в мире только вдвоем, было на удивление легко. Знакомая агония вытеснила из головы камердинера все посторонние мысли, оставив лишь самое в данный момент важное. Гарри целовал лорда, обнимал его, цеплялся за него, метил его укусами – делал все, чтобы доказать себе и не имеющему сейчас значения остальному миру, кому принадлежит Луи Томлинсон. Старая кровать под ними яростно скрипела, когда омега неистово объезжал своего альфу. Каждым дюймом кожи он чувствовал на себе взгляд лорда – прожигающий, откровенный, ждущий, но одновременно нежный и любящий. Луи смотрел на Гарри так, как любой омега хотел бы, чтобы на него смотрели. Камердинер застонал от этой обрывочной мысли и с силой провел ладонью по своей груди, намерено задевая твердые соски. Пальцы Луи крепко держали его ритмично двигающиеся бедра, наверняка тоже оставляя метки – и Гарри как никогда сильно хотел их получить. Хотелось, чтобы они впитались в кожу и остались на нем навсегда, чтобы Луи, наконец, физически заклеймил его. Эти желания только подгоняли и без того не нуждающегося в дополнительной стимуляции омегу. Течки давались легче – он мог переносить жар, мог переносить тяжесть во всем теле, даже справлялся с постоянно бьющим его под дых болезненным желанием. Единственным, чего Гарри до сих пор не выносил, была необходимость разрывать связь с альфой. Это мешало. Отвлекало от удовольствия, грубо вырывало из теплой пелены и бросало его на твердый холодный пол. Это глупое правило, которому они следовали уже год, не давало Гарри возможности познать Луи до конца, почувствовать его всего, разделить главное таинство отношений альфы и омеги… Гарри больше не думал, он не мог сосредоточиться ни на чем. Все его инстинкты метнулись в одном направлении – туда, где было так жарко и где они с Луи соединялись. Только представив, как альфа, будучи внутри его тела, выпускает узел, омега откровенно застонал, лаская себя. Гарри сделал глубокий вдох и тряхнул волосами, оголяя шею. Взгляд альфы прошелся по нему, словно горячий влажный язык, – от яркой головки, мелькавшей в мерно двигающемся кулаке, до полуприкрытых глаз. Луи выглядел почти разрушенным – будто один взгляд на Гарри, одно прикосновение к нему оставляло альфу в немом восхищении. Его внимание и негаснущее желание заставляло омегу трепетать, каждый дюйм его кожи покрывался мурашками, и Гарри был уже не в силах терпеть разделяющее их пространство. Он упал на альфу сверху, продолжая принимать его внутрь, целуя со всей возможной страстью. Язык брал его спереди, член – сзади, и Гарри почти полностью принадлежал Луи Тмлинсону. Почти, но не до конца. Когда плоть альфы стала знакомо набухать внутри, камердинер вцепился в плечи лорду, не разрывая поцелуя, и усилил движения тазом. Луи, укусив его напоследок за губу, чуть откинул голову назад на подушку и прошептал: - Родной, уже скоро. Гарри пропустил его сбивающийся голос мимо себя, зацеловывая подставленную шею и кадык. Вкус кожи альфы оставался на губах и языке, посылал какой-то сигнал в мозг, заставляя гнуть свою линию, идти до конца. - Гарри… Томлинсон взял омегу за плечи, пытаясь отстранить его от себя. Но тщетно – в камердинера словно вселилась огромная сила. Гарри вцепился зубами в плечо альфы, заставляя того вскрикнуть и перестать сопротивляться. Эффекта хватило лишь на несколько секунд. В следующий миг Луи уже громче позвал его по имени и вновь схватился за подрагивающие бедра омеги, силясь снять его со своего члена. Камердинер резко выпрямился и оцарапал обе ладони лорда. Луи зашипел от боли. И хотя лорд не убрал от него рук, но хватка ослабла, и омега, ловя момент, опустился на член альфы до конца. - Гарри, нет! Черт! Мир взорвался множеством ярчайших красок. Его сознание заволокло ароматным туманом, омега чувствовал легкость во всем теле… И одновременно с этим – безумное, незнакомое, до невозможности приятное давление. Узел альфы был внутри – плотный и такой желанный, он связывал их, сцеплял на долгое время. Гарри ощущал подрагивающие ладони на своих ягодицах, пульсирующую внутри плоть и разливающееся тепло. Голову затопила эйфория. Трудно было поверить, что все омеги переживают то же со своим альфами… Нет, это таинство принадлежало только ему одному, только с Луи можно было испытать подобное. Невероятное ощущение единения, будто две части порванной картины после многих лет нашли друг друга и воссоединились, создавая целостность и гармонию. Они идеально подходили друг другу, Гарри обнимал член альфы собой, наконец, принимая его истинную сущность, позволяя природе вести себя, руководить, шептать о том, как поступить. Омега широко открыл рот, чтобы глотнуть так необходимого сейчас воздуха, и вдруг громко застонал. Каждое прикосновение жгло огнем, вдохи давались с трудом, по горлу будто текла раскаленная лава, но и она была приятна по ощущениям и на вкус. В голове все-таки родилось одно слово – правильно. Луи снова был на своем месте, как и в самую первую их близость больше двух лет назад, как и в первую совместную течку. Но теперь он окончательно заклеймил лежащего на нем омегу. И это, как твердил голос у камердинера в голове, было правильно. И никак иначе. Посреди ароматного тумана омега видел только одно – распластанного под ним лорда. Челка Луи падала ему на глаза, альфа беспорядочно облизывал губы, что-то шепча. Гарри совсем не слышал его слов, но четко знал – это все новые и новые признания, вербальное подтверждение их любви, которого камердинеру никогда не было нужно. Достаточно было лишь поцелуев и ласкающих его рук, которые сейчас так крепко держали омегу за талию. Его сильные руки были символом безопасности, защиты, комфорта. Омега вновь закутывался в жаркий, уютный кокон, коим окружить его мог лишь один человек – дарящий сейчас тепло и ощущение безграничного счастья и свободы. Гарри, улыбаясь, устроил голову у альфы на груди. Яркие вспышки все еще мелькали перед глазами, вперемешку с отдающимся в ушах мелодичным звоном. Его тело было создано для этого. Оно не сопротивлялось, омега покорно открылся перед тем, что когда-то его страшило. Гарри не чувствовал боли. Не было ожидаемого дискомфорта. Только тепло, ясность и принятие – себя, своего тела, тела любовника. Это было так естественно – лежать в объятиях Луи, покорным, измученным, но счастливым, сцепленным и наполненным… Реальность утягивала его за собой с садисткой медлительностью. Сначала Гарри почувствовал, как ноют онемевшие руки, обнимающие альфу подмышками, и широко расставленные ноги. Следующей заболела вытянутая шея. Давление узла внутри вдруг стало изматывающим. Омега завозился и приподнял голову, оглядывая альфу под собой. Луи лежал, закрыв глаза и отвернувшись, хотя его пальцы медленно перебирали влажные локоны омеги. Гарри осторожно склонился и оставил на подбородке лорда короткий поцелуй. Луи едва заметно вздохнул. Что-то было не так – альфа хмурил брови, не реагировал на ласки… Затуманенный разум камердинера никак не мог охватить всю картину разом, понять причину. Со стоном Гарри попытался сесть. Тело прошиб болезненный спазм, прошедшийся от паха до груди. Осознание происходящего обрушилось на него беспощадной лавиной. Гарри часто задышал и, поддавшись панике, дернулся вверх, вскрикнув от резкой боли. Луи моментально принял сидячее положение и, не говоря ни слова, по-медвежьи обнял омегу, вновь заставляя его лечь на себя. Гарри покорился, и теперь уже зажмурился сам. Камердинера трясло. Разум прояснялся, и с каждой секундой затапливающий омегу ужас становился все сильнее. Гарри зарылся лицом в шею Томлинсона и впился пальцами в подушку. Изо рта рвался отчаянный стон или даже крик, но омега сжал зубы, позволяя лишь дрожи завладеть собой. Альфа под ним лежал неподвижно и больше не играл с его волосами. - Луи…, - тихо шепнул камердинер, еле сдерживая всхлип. - Луи, прости… Альфа не ответил, только тихонько пристукнул пальцем по его лопатке. Омега завозился и попытался привстать, чтобы заглянуть ему в лицо, даже несмотря на боль от движений. Но Луи положил одну ладонь на заднюю часть его шеи, другую – на бедро, и силой удержал камердинера на месте. Гарри сдавленно охнул. - Лежи так, - спокойно сказал альфа. – Подожди минут пятнадцать. Омега неуклюже кивнул, насколько мог в таком положении. В конечности будто впивались сотни мелких иголок, член альфы перестал приносить удовольствие, остался лишь дискомфорт, которого, возможно, они сумели бы избежать, если бы лежали в другой позиции. Но физическое неудобство было ничем по сравнению с тем, как плохо было омеге морально. Луи даже не смотрел на него, не ласкал, не успокаивал. Альфа просто молча ждал, когда им можно будет разъединиться, и Гарри страшно было представить, как Луи поведет себя после этого. Он пытался сформулировать какие-то слова, но все они застревали поперек горла, казались неуместными и глупыми. И сам он выглядел глупым, позволив инстинктам и низменным желаниям победить здравый смысл. Да, Гарри не нравилось, когда Луи прерывал их близость. Но альфа делал это ради их же блага, предотвращая поистине ужасные для формально одинокого омеги последствия. А Гарри сам же все испортил и теперь не был уверен, что сможет с этим справиться и, главное, как-то все починить. Время ползло со скоростью подстреленной улитки. Каждую секунду, когда громко тикала стрелка на висящих над изголовьем постели часах, камердинер ощущал, что запас его самоконтроля вот-вот иссякнет. Но он удерживался на самой границе, переживая пик страха снова и снова. Гарри боялся пошевелиться. Собственное тело казалось врагом, за которым он наблюдал со стороны. Живот болезненно крутило, и омеге ясно представлялось, как внутри него происходит то самое таинство, ради которого пары и ложились вместе в течку. Лишь мысль об этом заставляла разгореться желание любой ценой покинуть постель – пусть покалечившись, но не опозорившись. Безумно долгие пятнадцать минут завершились для него болезненным шипением, когда Луи, чей узел еще не до конца спал, покинул тело любовника. Гарри давно не чувствовал неловкости, находясь с ним в одной постели, но сейчас он не смел поднять глаз. Хотелось прикрыться, что омега и сделал, закутавшись в одеяло. Луи продолжал молчать. Альфа глянул на свой член, вытерся простыней и остался сидеть на краю постели. - Луи, - вновь позвал омега, будучи не в силах выносить отвратительной тишины. – Это… Это не специально, я клянусь! - Я понимаю, - отозвался лорд бесцветным голосом. Гарри подполз ближе к краю, все еще держа одеяло у груди. Луи не повернулся к нему, продолжая смотреть куда-то в стену. - Все эта ситуация, - продолжал лепетать Гарри в попытке хоть как-то себя оправдать. – Эти Хораны… Я с ума схожу, когда думаю о тебе с ним… И мне… Я не знаю… Мне захотелось стать твоим, полностью твоим, узнать, каково это… Луи... Да посмотри же на меня! Последние слова Гарри почти прокричал. Альфа вздрогнул и, наконец, повернул к нему лицо. Гарри пытался перехватить взгляд лорда, но Луи быстро взял его лицо в ладони, притянул к себе и коротко поцеловал в лоб, после прижавшись к нему своим. Гарри держал глаза открытыми. Луи был так близко, его дыхание обжигало нос и губы, но альфа опять не давал ему своего взгляда, будто не хотел, чтобы камердинер лишь по выражению глаз прочел все его мысли. - Я понимаю, почему ты это сделал, - сказал Луи, все еще держа омегу рядом. - Прости… - Гарри, я делаю это не просто так… - Я понимаю, но… - Раз понимаешь, - перебил его альфа, - значит, должен думать и о последствиях. Гарри автоматически схватился на место, где толстое одеяло прикрывало его живот. Луи открыл глаза, посмотрев прямо туда, и у омеги поджались пальцы на ногах. Слуга задрожал, к горлу подступил комок, а глаза увлажнились. Он хотел сделать глубокий вдох, но несколько попыток оказались провальными, что только подстегнуло панику. Успокоился камердинер, лишь почувствовав, как альфа взял его за руку и нежно взлохматил волосы. Гарри удалось-таки перехватить взгляд Луи. И хотя голубые глаза покрылись давно не видимой коркой льда, в них не было неприязни, злобы или даже раздражения. Только беспокойство. Пока что этого хватало. Новая волна смятения не заставила себя долго ждать – она накатила в момент, когда пришел час расставания. Луи, до этого успокаивающий омегу объятиями и редкими словами, быстро оделся и дежурно поцеловал Гарри в лоб на прощание. Едва за ним закрылась дверь, камердинер поднялся на неверные ноги и отправился в ванную. Нужно было привести себя в порядок к приходу Джеймса. Каждый шаг давался с трудом, между ног все ныло – еще хуже, чем в «рядовые» течки. Фантом узла альфы все еще был с ним, мешая ходить и думать. Камердинер сделал последний шаг, останавливаясь у старой чугунной ванны. Забраться внутрь, перекинув ногу через борт, было трудной задачей, но он справился. Сперма альфы потекла по внутренней стороне бедра. Гарри зашипел сквозь зубы, зачерпнул прохладную воду из бадьи и принялся остервенело отмываться. Чувствительная кожа гудела под грубыми касаниями, но камердинер не делал себе поблажек. Он все еще ругал себя. Он заслуживал наказания, хотя бы такого. Стоящие в глазах последние полчаса слезы все-таки покатились по щекам, но всхлипов и причитаний не последовало. Гарри просто совершал необходимые манипуляции, не обращая внимания на текущую из глаз влагу – то была лишь реакция организма, не более. Мысли, атакующие омегу, требовали не слез, а крика, но позволить себе его камердинер не мог. Обстоятельства и так были предельно плохи. И Гарри Стайлс понимал, что, возможно, своими необдуманными действиями сделал все еще хуже. *** Казалось, что все вокруг знают его самый постыдный секрет. Знают, осуждающе смотрят, обсуждают за спиной, но в лицо ничего не говорят. После возвращения в Бивер-Касл за считанные дни камердинер графа Джона Ратленда сделался дерганным и перестал походить на себя прежнего. Дворецкий мистер Келли уже несколько раз ругал его за глупые ошибки, лакей Николас пытался подбодрить неловкими советами, повар Джеймс все норовил покормить и утянуть камердинера в доверительную беседу. Лорд Джон, каждый день наблюдавший за неуклюжестью и рассеянностью своего слуги, поначалу был снисходителен, списывая все на объединяющую их омежью природу, но спустя некоторое время и граф начал терять остатки терпения. Стайлсу было все равно. Он бесстрастно наблюдал за тем, как из рук падают хрупкие вещи, мог ответить на вопросы невпопад. Громкие претензии лорда Джона, не обнаружившего в гардеробной ни одной отглаженной рубашки, камердинер пропустил мимо ушей, а позже прожег на шелке дыру. Граф, на удивление, не стал ругаться. Он без сожаления вышвырнул испорченную вещь в окно и твердым голосом потребовал объяснить, что же происходит с его слугой. Гарри придумал какую-то историю, которую, при всем желании, не смог бы повторить спустя полчаса. На удачу, лорд Джон и не переспрашивал. Все попытки обитателей Бивер-Касла пробить броню юного камердинера оказались тщетны. Но, конечно же, фасад был обманчив. В рекордные сроки Гарри выстроил вокруг себя стену, заперев за ней в несколько клеток все чувства и эмоции. Они выплескивались лишь ночью, когда камердинер, оставшись наедине со своим внутренним голосом, мог покричать в подушку и облить ее слезами, которые предательски катились по лицу. За стеной были заперты страх и ужас, стыд и отчаяние, ненависть к себе и своему телу. За ее пределы выбиралось лишь желание обнять одного особенного альфу, но, увы, его никак нельзя было удовлетворить. Луи Томлинсон уехал в Лондон, оставив камердинера наедине с его кошмарами на долгие недели. Поначалу омега, вернувшийся в замок после течки, горел желанием увидеть лорда, но до его сведения быстро донесли, что граф-альфа и его сын накануне отбыли в столицу с какой-то ответственной миссией. Гарри смутно догадывался о целях поездки, что стало первым кирпичом в основание его стены. Известие о том, что граф и наследник не планируют возвращение в течение ближайших трех-четырех недель, добавило к стене еще с метр высоты. Гарри не мог отделаться от навязчивого голоса, что повторял, как мантру, одно и то же изо дня в день, каждый час – альфа бросил его в момент, когда омега так в нем нуждался. Однако едва проклюнувшаяся обида быстро иссохла, когда к камердинеру по-настоящему пришло понимание ситуации. Его не бросили. Его наказывали за ужасную ошибку. Глупо было мечтать о перемещении назад во времени, но Гарри все равно мечтал – в моменты особенного отчаяния. Слова рвались наружу и драли горло, хотелось поделиться своей бедой хоть с кем-то, но каждый раз камердинер вовремя себя одергивал. Никто не должен был знать его секретов. Омега мог говорить об этом только с Луи, который был так невероятно далеко. И, кто знает, может, альфа и вовсе больше не хотел разговоров и встреч. Гарри каждый день внимательно разглядывал себя в зеркале. Сначала с толикой отвращения, затем – с замиранием сердца. Его пытливый взгляд выискивал малейшие изменения, глаза неизменно опускались к животу. Здравый смысл подсказывал, что тот не начнет расти еще очень долго, но перепуганный омега ничего не мог с собой поделать. Мысль о том, что внутри него может расти новая жизнь, была волнующей и ужасающей. Он понятия не имел, через какие перемены должны пройти его тело и разум. Он понятия не имел, как объяснить свое состояние Джеймсу и Николасу, а особенно – лорду Джону. Он понятия не имел, хочет ли Луи вообще заводить ребенка именно с ним. Гарри пытался представить младенца в своих руках, но неизменно ронял его – а на самом деле ронял флаконы духов и стопки с одеждой. Камердинер находился на пороге девятнадцатилетия, и да, многие омеги уже были замужем и рожали в этом возрасте, но Гарри не стоял с ними в одном ряду. Он был слугой в графском доме, человеком незаметным, практически не имеющим права на личную жизнь, тем более вне законного брака. Его снова начали преследовать навязчивые образы разоблачения. Как неумолимо растущий живот становится заметен, как настойчивый лорд Джон щипцами вытягивает из слуги признания, как графы отрекаются от сына, как Луи обвиняет глупого омегу во всех бедах и уходит, громко хлопнув дверью незнакомой холодной халупы. На этом моменте он неизменно открывал в страхе глаза и еще долго смотрел в потолок своей спальни. Рука сама ползла в сторону, трогая матрас, будто желала нащупать кого-то знакомого, лежащего рядом. Каждый раз она ловила пустоту. *** Легче стало с приходом июля. Когда паника начала спадать, к изводящему себя камердинеру вернулись воспоминания о словах Джеймса, когда тот откровенничал с ним на подобные темы. Рассказывая о том, как носил собственных детей, повар несколько раз упоминал, что понесшие омеги уже через десяток дней чувствуют внутреннюю перемену. Редко кто ждал два месяца, чтобы получить подтверждение беременности из-за отсутствующей течки – тонкая организация омежьего организма с самого начала направляла все помыслы и силы на вынашивание потомства. Гарри, до этого лишь изучавший отражение в зеркале, попытался прислушаться к себе и своему телу. В висках все еще пульсировал страх, но омега отодвинул его в сторону, по-настоящему оценив свое состояние. Он был физически и морально измотан, похудел и подурнел, и точно не чувствовал какого-то радостного прилива, о котором говорил Джеймс. Но для повара его дети были желанными, а для камердинера – самым жутким из кошмаров. Гарри допускал, что обстоятельства могут сыграть с ним злую шутку. За пеленой опасений он рисковал просто не разгадать истинного своего состояния. Сразу представилось, как в конце июля знакомая агония не приходит, возвещая о «деликатном положении». Разумеется, мысли камердинера тут же бросились и в другую крайность – можно было бы избавиться от нежелательного приплода. Вот только о способах свершения этого преступления Гарри ничего не знал. Обращение к врачу в Бингаме означало бы разоблачение. А обращение к любому из многочисленных шарлатанов – высокий шанс истечь кровью и умереть прямо в кресле. Благо, Гарри слышал достаточно страшных историй, чтобы уберечь себя от такого отчаянного шага. Оставалось только ждать конца июля и бесконечно прислушиваться к своему организму. И это ожидание уже напоминало какую-то изощренную, особо жестокую пытку. *** Когда от второго летнего месяца оставалась всего неделя, Бивер-Касл облетела новость – граф Ратленд с сыном возвращались домой. Гарри, у которого в груди все еще зияла черная дыра, вдруг ощутил почти забытый прилив тепла – будто одно приближение Луи Томлинсона к родному дому и к отцовскому камердинеру заполняло внутреннюю брешь. Он уже ясно представлял себе, как обнимет своего альфу, как они сядут и обсудят все произошедшее. Тем сильнее было его разочарование, когда в день прибытия молодой лорд почти не покидал своих покоев, не давая им шанса на встречу. С наступлением темноты Гарри пробрался на второй этаж и попросился в синюю спальню их условным стуком. Из-под двери пробивалась полоска света, мелькала одинокая тень, но камердинеру так никто и не открыл. Пришлось признать поражение и уйти к себе. Только засыпая в одиночестве, Гарри позволил себе подумать о том, что наказание продолжается. Луи не простил ему ужасной ошибки и продолжал злиться. Терпения слуге хватило меньше, чем на сутки. Не в силах больше мучиться догадками, ближе к вечеру омега затаился в одном из укромных мест второго этажа, в нише с видом на просторный холл. Луи не заставил себя долго ждать – альфа вышел из покоев лорда Марка и медленно направился в сторону своей спальни. Дождавшись, когда Томлинсон завернет за угол, Гарри выскользнул из укрытия, в два шага нагнал альфу и, схватив его за рукав, утащил несопротивляющегося лорда в ближайшую пустую комнату. Потребовался весь самоконтроль, чтобы не хлопнуть громко дверью, и осторожность в итоге победила. Гарри вжался спиной в створку, будто боялся, что «похищенный» альфа попытается уйти. Он лихорадочно оглядывал растерянного Луи, пытаясь заметить какие-то перемены, но не мог сосредоточиться. В голове бился только один вопрос, и он требовал немедленного выхода. - Ты наказываешь меня?! – без обиняков выпалил Гарри, заглядывая лорду в глаза. Луи моргнул пару раз, медленно, словно возвращался в реальность из своего транса. Альфа недоуменно мотнул головой. - О чем ты? - Как будто ты не понимаешь! – горько воскликнул камердинер, обнимая себя за живот. – Я не… Я не чувствую ничего. Джеймс говорил, что омеги сразу все чувствуют, уже через пару недель... Но тут пусто! Понимаешь? Так почему ты продолжаешь меня наказывать?! Все эти сбивчивые вскрики были так не похожи на подготовленную им речь, на ту витиеватую обиду, сложившуюся в четкие, емкие слова. Но, оказавшись рядом с любимым, Гарри уже не мог мыслить рационально. Им вновь овладевали эмоции, любовь и тоска туманили разум, и внутри не оставалось ничего, кроме желания броситься в объятия Луи и забыть о последних нескольких неделях, как о страшном сне. Глаза лорда скользнули вниз, к животу слуги, и на мгновение Гарри показалось, что он увидел тень разочарования. Но Луи быстро сморгнул и со вздохом произнес, распахивая руки: - Иди сюда. Омега не мешкал ни секунды, тут же оказываясь в знакомом захвате сильных рук. Луи счастливо выдохнул, крепко обняв его за спину и зарывшись лицом в ворох кудрей. На висок приземлился легкий поцелуй, и омега почувствовал, как глаза начинают жечь предательские слезы. Все обиды забылись, претензии и извинения вылетели из головы, когда Луи, все еще обнимая омегу, усадил их на кровать. Гарри вцепился в сюртук лорда, словно боялся его исчезновения. Но Томлинсон не таял в воздухе, он тихо гладил камердинера по волосам, и они упивались на удивление комфортной тишиной. Через пару минут молчания у Гарри на языке, вроде бы, закопошились какие-то слова, но он проглотил их, не желая разрушать эту хрупкую идиллию. Луи заговорил первым. - Ты уверен в этом? – альфа осторожно пристукнул пальцем по животу камердинера. Гарри, не поднимая головы с его плеча, осторожно кивнул. - Почти уверен… Через неделю узнаем точно. Луи издал тяжелый вдох, обнимая слугу сильнее. - Прости меня, - пробормотал Гарри, зажмуриваясь и сжимая пальцы на одежде лорда. – Это было глупо… И эгоистично. Я никогда больше так не поступлю. Томлинсон не ответил, и камердинеру пришлось-таки отстраниться от альфы, заглядывая в голубые глаза. Луи в задумчивости кусал губы и смотрел мимо него. Гарри знал это выражение лица – когда альфа перебирал в голове воспоминания и идеи, когда строил планы, когда просто погружался в свои мысли. И слуга очень хотел, чтобы лорд поделился ими. - Так ты прощаешь меня? – повторил камердинер, чтобы вытянуть альфу из омута. Луи не дрогнул, не встрепенулся, он просто неспешно повернулся к омеге лицом и коротко кивнул. И Гарри принял этот кивок, хотя его было до боли мало. Ему нужны были слова, взгляды, касания и поцелуи – что угодно, любой знак, что с этого момента все вернется на круги своя. Поддаваясь порыву, омега потянулся за поцелуем и получил его – мягкий, трепетный и ужасно короткий. Они не виделись больше месяца, но Луи не бросался на него, как раньше, не был голодным до ласк, не пытался стереть воспоминания о поездках в столицу близостью. Его альфа был здесь физически, но Гарри совсем не ощущал единства, не мог нащупать связывающую их пуповину. Пытаясь заполнить эти пробелы, камердинер поцеловал альфу в нос и прижался щекой к его плечу, запустив руку под сюртук лорда и укладывая ладонь на мерно вздымающемся животе. Луи, будто автоматически, накрыл его ладонь своей сквозь слой плотной ткани и легко сжал пальцы. - Ты, наверное, думаешь, что я отстраненный? – невесело усмехнулся альфа. - Немного… Но я все понимаю. - Что – все? Гарри стерпел и этот резкий вопрос. - Вы опять встречались с Хоранами? - Естественно, - бросил Луи, явно стараясь звучать как можно безразличней, но ему это плохо удавалось. - Как все прошло? - Ты хочешь знать? - Конечно, - с жаром ответил камердинер, заглядывая альфе в глаза. – Ты же знаешь, я переживаю за вас. И я… Я подержу тебя. В любом случае. Гарри сильнее вцепился пальцами в край рубашки лорда. Он не был уверен в том, что говорил, но желание вновь сделать Луи прежним, расположить его к себе, заставляло омегу давать сомнительные даже в собственных глазах обещания. Луи разомкнул их объятия, и Гарри с сожалением пришлось убрать от него руки, теряя так необходимые сейчас контакт и тепло. Альфа сел напротив, внимательно окидывая камердинера взглядом. На секунду Гарри стало неуютно – его будто оценивали, прикидывали, можно ли ему доверять. Ощущение было не из приятных, но омега опять смолчал. Луи будто решался на что-то, долго подбирал слова, и Гарри боялся, что одно неосторожное слово заставит альфу отступить и снова замкнуться. И, наконец, Луи произнес: - Я должен жениться на нем. Ты поддержишь меня в этом? Гарри моргнул раз, другой. Омега открыл рот, но вырвалось только непонятное мычание. Он во все глаза смотрел на альфу, который, по всей видимости, вовсе не шутил… Но, о боже, Гарри бы все отдал, чтобы эти слова оказались шуткой! Способность говорить и ясно мыслить возвращалась медленно, камердинер будто прорывался сквозь заросли колючего шиповника. Произнесенные альфой слова в итоге нагнали его, и Гарри, заикаясь, переспросил: - Жен-жениться? Луи в ответ моргнул. - Но… Почему?! - Я уже говорил тебе. Хоран не ведет дела с посторонними людьми. Но для семьи он готов на все, и точно поддержит зятя и сватов. Гарри пытался осмыслить эти слова, найти в них логику, смысл, но у него никак не получалось. Картина не складывалась воедино, хотя должна была, ведь Луи говорил так четко и уверенно. В голове проносились сотни вопросов, и омега никак не мог вычленить один, самый важный. Взгляд Гарри беспорядочно забегал по комнате, камердинер принялся кусать губы и заламывать пальцы. Все это заняло от силы пару секунд, но прошла будто вечность. В реальность омегу вернули ласковые прикосновения и голос. Луи перехватил его руки и теперь осторожно гладил подрагивающие ладони. - Послушай. Это ненадолго. Это будет деловое партнерство. - Партнерство? - Да. Как сделка, - глаза Луи загорелись энтузиазмом. – Мне не нужно ничего от Найла, только от его отца. И когда я это получу, брак будет расторгнут. Понимаешь? Гарри неловко кивнул. Ласковые пальцы альфы, знакомые до каждой впадинки, вырисовывали на его коже узоры, и это мешало сосредоточиться. - Нужно просто доиграть спектакль, - продолжал мелодично говорить Луи. – Джон и сам не в восторге, что так все получается, но даже он признает, что после свадьбы мы недолго будем связаны с Хоранами… - Милорд придумал это? – тихо спросил Гарри. - Да. Ты же знаешь… У него много идей, - голос Луи дрогнул на мгновение, но спустя долю секунды уже звучал как прежде. – Это лишь на несколько месяцев, не больше. Родной мой… Гарри почти задохнулся от прилива жара, который обрушился на него, стоило услышать свое прозвище. Это была одна из тех деталей, что делала их ими, один из интимных секретов, который приносил столько великолепных воспоминаний… А в следующий момент его нос вовсе обожгло горячим дыханием, когда Луи подсел ближе и поцеловал слугу – медленно, глубоко, со вкусом, так, что у Гарри подвернулись пальцы на ногах. Какая-то часть разума еще кричала о том, что стоит держать голову холодной, но другая уже сдалась под напором сладких губ. Луи забрал у него дыхание и волю, снял с языка все вопросы и, отобрав, проглотил. Альфа отпустил его спустя великолепную минуту, облизнув напоследок губы и чмокнув в нос. Гарри сморщился от щекотки и не смог сдержать улыбки. Они вновь становились прежними, их оборвавшаяся связь крепла, и казалось, будто ничто уже не сможет ей навредить – ни смертельный ураган, ни брак по расчету. - Так ты согласен? – на выдохе спросил Луи, водя носом по его гладкой щеке. – Ты будешь со мной? Поддержишь меня? Гарри замешкался на мгновение, а затем положил ладони на щеки лорда, разглядывая его лицо. Почему-то сейчас Луи выглядел младше своих лет – должно быть, молодильный эффект создавали его просящие глаза и чуть приоткрытые, что-то беззвучно шепчущие губы. Гарри облизнулся, чтобы не сказать лишнего. Согласие уже рвалось наружу, но камердинеру нужно было кое-что еще. - Скажи мне это. - Что сказать? – альфа удивленно приподнял брови, и они стали выглядеть почти ровесниками. - Ты знаешь… Что я больше всего хочу услышать. Луи задумался по пару секунд, а затем понимающе улыбнулся. Гарри не был из тех омег, кто жаждал комплиментов или витиеватых речей. Ему хватало простых слов, которые он впервые услышал совсем недавно. - Я люблю тебя, - Луи расплылся в улыбке, и пальцы Гарри дрогнули на его щеках. – Только тебя. И другого не полюблю. Этого было достаточно. Омега привстал на одном колене, чтобы казаться выше, и склонился над своим альфой, зацеловывая алеющие губы и бормоча несвязный бред, который на самом деле имел большой смысл. *** Уже через шесть дней Гарри Стайлс мог назвать себя почти счастливым человеком. Ощутив приливы жара и знакомые спазмы внизу живота, омега едва не расцеловал собственное отражение в зеркале и сам помчался в коттедж. Впервые течка была встречена с восторгом, ведь она означала, что глупая ошибка омеги не повлекла за собой самых ужасных для него и Луи последствий. Но, разумеется, простой слуга не мог получить все и сразу. Течку он проводил в одиночестве. Луи предупредил его, что будет занят встречами с фермерами, и Гарри принял это объяснение, но изнутри его все равно грыз червяк-сомнение. Видимо, альфа просто не хотел повторения июньской осечки, и теперь желал предотвратить ее радикальным способом. Гарри не нашелся, что возразить на это. Чувство вины все еще мучило его, и он старался не расстраивать альфу, который и без того переживал не самое лучшее время. В первую после разлуки встречу Гарри не заметил этого, но после, присмотревшись к Томлинсону, начал по-настоящему волноваться. Не он один похудел за те нервные полтора месяца – Луи тоже сбросил пару фунтов, стал молчаливее и раздражительнее. Все его срывы были обращены к родителям и слугам, но с Гарри он старался держать себя в руках. Сам же камердинер делал все, чтобы, не дай бог, не произнести лишнего слова, не сделать чего-то неправильного. И согласие Гарри на брак своего альфы с другим, на шанс спасти имущество и имя семьи Ратлендов, было, пожалуй, лучшим способом попросить прощения и выразить свою поддержку. Знойный август стал месяцем контрастов. Хозяев замка лихорадило: графы и их сын то были спокойны, то срывались на крики и взаимные оскорбления. Долетающие до слуг обрывки фраз только подстегивали любопытных на нижнем этаже и стали поводом для новых сплетен. - Я думаю, это все из-за того омеги… Хорана, кажется? – со вздохом сказал Джеймс в один из последних летних вечеров, проводимых на кухне. - С чего ты взял? – мгновенно отозвался Николас, выглядывая из-за газеты. - Сам посуди! Милорды уже почти год собачатся… Это и раньше происходило, но чтоб так! Нет, это началось с появлением того омеги. Похоже, лорд Луи действительно влюблен, раз… - Ай! - Гарри! Ты в порядке? Камердинер, пришивавший пуговицу к рубашке лорда Джона, взял палец в рот, чувствуя вкус крови. Стоило ему дрогнуть от слов Джеймса, как игла глубоко вонзилась в кожу. Николас покачал головой, словно осуждая его неуклюжесть. - Оклемается, - махнул рукой лакей. – Так ты считаешь, это из-за Хорана? - Ну-у, - протянул повар. – Мы все знаем, как лорд Джон щепетилен, когда речь заходит об окружении семьи… Вспомни рассказы мистера Келли – милорд всерьез думал, стоит ли продолжать общаться с мистером Тристаном, когда тот пошел за альфу без титула! Разумеется, он хотел бы для своего сына омегу из родовитой семьи. - Да, ты прав… Думаю, у него уже были омеги на примете, а тут лорд Луи влюбляется в этого ирландца. Я не говорю, что это плохо, нет! Но родители наверняка хотели для него чего-то иного. Такая известная семья… - Гарри, а ты что думаешь? Камердинер выпустил палец изо рта и затравленно оглядел своих старших друзей, заменивших ему семью. Они оба фатально ошибались, но сказать им правду Гарри не мог. Поэтому омега лишь вяло пожал плечами, стараясь звучать как можно безразличнее. - Не знаю. Лорд Джон не делится со мной такими деталями. - И ты ничего не слышал? – с любопытством спросил повар. Гарри помотал головой, уткнувшись взглядом в пуговицу. Он очень старался не пускать компрометирующий румянец на свои щеки, но тот, судя по ощущениям, все-таки вылез. Джеймс и Николас издали какие-то странные хмыкающие звуки, что говорило об одном – камердинеру не поверили. Гарри в который раз почувствовал укол совести. Лакей и повар всегда были так добры к нему, и не подозревали, что их младший товарищ уже три года как плетет паутину изо лжи. И, по всей видимости, будет продолжать это делать. Улучшить настроение ему смогло только приближающееся девятнадцатилетие. За пару дней до даты Луи сказал ему попросить у графа отгул на несколько дней. Альфа не посвящал его в свои планы, но Гарри все равно сделал, как было велено: омега хватался за любую возможность побыть наедине с любимым, хотя бы час, а теперь ему предлагали сразу несколько дней наедине. Ему даже не пришлось надевать на лицо маску воодушевления, когда он рассказывал лорду Джону придуманную историю о визите давно бросивших его родственников в Бингам и об их желании встретиться. Граф слушал его с непроницаемым лицом, после чего легко отпустил на неделю. Внезапно все складывалось на удивление легко. Гарри даже не спрашивал у Луи, что тот соврал родителям о своем отсутствии, это было уже не столь важно. Все мысли омеги устремились в Бистон, городок под Ноттингемом, где альфа ждал его в снятом арендном доме, хозяева которых никогда не задавали лишних вопросов. Лорд и слуга почти не покидали стен своего пристанища: во-первых, из опасений, что Томлинсона могут узнать, во-вторых – они и так были заняты сутки напролет. Ощущение свободы затопило их с головой. Гарри спал, сколько хотел, ел, когда хотел, и мог в любой миг обрушиться на Луи с объятиями и поцелуями. Постель почти не просыхала, и в итоге приходилось искать все новые места для любви – и пусть они были не столь удобны, зато руки альфы неизменно держали омегу крепко-крепко, не давая ему упасть и помогая возвратиться в реальность после момента экстаза. Они наглухо задернули шторы и ходили голыми по дому, позабыв о стыде. Гарри не мог насмотреться на своего любимого, взглядом скользя по очертаниям его ключиц, по животу, по крутому для альфы изгибу бедра. Хотелось насмотреться на месяцы вперед, запомнить каждую деталь, хотя он и так знал Луи со всех сторон. И Гарри почему-то краснел, когда ловил на себе такой же жаждущий, изучающий взгляд. Они любили друг друга страстно и громко, отдаваясь этому с упоением. Гарри и представить не мог, что секс бывает таким – почти бесконечным, на границе яви и сна, на острие удовольствия, когда оно практически перерастает в приятную боль. И хотя за три года вместе они пробовали многое, никогда Гарри не был так близок к Луи, как сейчас. Он хотел навсегда приклеить свои руки к его плечам, навсегда оставить во рту тяжесть от члена альфы, расплавиться и соединиться с ним… Все эти бредовые идеи взрывались красочным фейерверком, когда Гарри кончал в очередной раз – он члена Луи, от его пальцев, от его рта, языка и, казалось, просто от его взгляда. Пожалуй, эту неделю можно было поставить на пьедестал даже выше памятной поездки в Шотландию. И тем горше был момент, когда пришлось собирать вещи и, поцеловав Луи на прощание, в одиночку возвращаться в Бивер-Касл. Сидя в поезде и глядя на мелькающие за окном деревья, поля и станции, Гарри не мог избавиться от начавшей наполнять его хандры. Неделя в Бистоне была великолепной, но лишь по ее завершению вновь пришло осознание того, какие события грядут уже в самое ближайшее время. Наступил сентябрь. А значит, в любой день Луи мог отправиться в Лондон, чтобы там в каком-нибудь дорогом ресторане или красивом парке, которые не были доступны им, сделать предложение совсем другому омеге. И хотя Гарри прекрасно понимал – сердце Луи Томлинсона останется с ним, а рука лишь временно будет принадлежать Найлу Хорану, камердинеру становилось тошно от того, что весь мир будет видеть это иначе. *** Луи вернулся в Бивер-Касл через день после Стайлса, и уже через сутки камердинер графского сына снова собирал его чемодан. Понимая, что лорд уезжает надолго и, главное, с какой целью, Гарри физически не мог его отпустить. Они прощались долгим поцелуем и редкими словами, и омеге потребовалась вся внутренняя сила, чтобы в итоге разомкнуть тесные объятия. Покидая синюю спальню, он не мог отделаться от мысли, что видит Луи в последний раз. Конечно же, это не могло быть правдой, но воспаленный разум омеги почему-то упорно об этом твердил. А одна малюсенькая часть его сознания подкинула еще одну безумную, но такую привлекательную идею – что Найл Хоран может вовсе отказаться от предложения, или что Роберт Хоран может вмешаться и запретить сыну связываться с англичанином. Последнее, впрочем, было сомнительно. Вместе с Луи в Лондон уезжал его отец-альфа, что означало лишь одно – перед тем, как наследник задаст главный вопрос, граф будет обсуждать возможность брака с отцом потенциального жениха. И хотя лорд Марк не отличался красноречием, Гарри прекрасно знал, что, а точнее, кто может вложить нужные слова ему в уста. Лорд Джон, пусть и оставался в замке, много вечеров провел наедине с мужем, и из обрывков их разговоров, что слышал камердинер, складывалась вполне ясная картина. Весь Бивер-Касл замер в ожидании, ведь цель поездки хозяев в столицу не была секретом. Нельзя было спуститься вниз и не услышать фамилию «Хоран», что на вторую неделю отсутствия Луи стало уже действовать камердинеру на нервы. Спрятаться от этого на втором этаже тоже было невозможно. Лорд Джон почти каждый вечер звонил в лондонскую резиденцию, и после каждого разговора еще долго о чем-то думал, заставляя своего личного слугу по нескольку минут ждать приказов и ответов на заданные вопросы. После случая в гардеробной граф больше не обсуждал с камердинером возможную женитьбу сына, а Гарри был этому только рад. Желание узнать последние новости из Лондона было сильным, но не сильнее страха выдать себя какими-то реакциями. Слабая надежда на отказ ирландца умерла в тот миг, когда по главному холлу, где стоял телефон, разнесся победоносный вскрик лорда Джона. Гарри, несший в графские покои кипу свежего постельного белья, замер на лестнице, не в состоянии сделать следующего шага. Лишь когда граф пронесся мимо него и приказал пошевеливаться, Гарри смог заставить свое сердце заработать снова. Теперь Бивер-Касл кипел, обсуждая новости, интерес к которым подогревал сам граф-омега, охотно отвечающий на порой неуместные вопросы слуг. Присутствуя при разговоре лорда Джона с дворецким, Гарри узнал, что Луи задержится в Лондоне до начала октября, ведь требовалось обсудить детали довольно таки скромной ноябрьской свадьбы и начать подготовку к торжеству. Камердинер принял весть без особых эмоций. В середине сентября он, как обычно, помог графу справиться с его течкой, а через несколько дней загодя отправился в деревенский коттедж, заверив Джеймса, что не нуждается в его помощи. Там, в пустом доме, Гарри смог-таки дать волю эмоциям, вдоволь накричавшись, попинав стены и разбив несколько тарелок. Даже течка прошла быстро и почти незаметно – ноющее сердце заглушало желания остального тела. По возвращению в замок через три дня омегу ждал очередной удар. Все слуги столпились вокруг стола на кухне, разглядывая свежую газету. На одной из полос красовался небольшой снимок Луи вместе с незнакомым омегой, явно сделанный на каком-то светском мероприятии. - Лорд Луи Уильям Томлинсон, сын графов Марка и Джона Ратлендов, и мистер Найл Джеймс Хоран, сын ирландского бизнесмена Роберта Хорана, объявляют о своей помолвке. Проведение свадьбы планируется на ноябрь, - громко зачитал официальное объявление мистер Келли. Вечером Гарри утащил злополучную газету к себе в комнату. Буквы ничего не значили для него и, в принципе, не интересовали. В тусклом свете ламп Гарри изучал фото, наконец-таки разглядывая злополучного ирландца. Впрочем, Луи был мало похож на себя настоящего на снимке, а значит, и Найл Хоран наверняка в жизни выглядел иначе. Но Гарри все равно ревностно осматривал его фигуру в элегантном темном костюме, его светлые волосы, широкую улыбку. Камердинер не мог понять, красив ирландец или нет. Не потому, что не понимал красоты. Просто ревность уже через несколько секунд начала подстрекать его к поиску изъянов в незнакомом омеге. Лорд Марк и Луи вернулись в Бивер-Касл еще через два дня. Мистер Келли выстроил всех слуг в торжественную колонну, чтобы те поприветствовали хозяев, возвращающихся с такой важной вестью. Луи, сдержанно улыбаясь, выслушал поздравления слуг с грядущей свадьбой. А в тот же вечер Томлинсон буквально набросился на отцовского камердинера, уволок его в северное крыло и любил всю ночь напролет, будто и не было никакого жениха. Гарри боялся задавать какие-либо вопросы, казалось, будто одна крупица информации может придавить его. Луи сам рассказывал о поездке, вновь ничего не тая. Только о моменте предложения альфа умолчал – видимо, рассудив, что это будет лишним. Зато вскорости он огорошил омегу иной вестью. Новобрачные не собирались жить в Бивер-Касле, в распоряжение им предоставлялось поместье Томлинсонов в графстве Ратленд. Услышал это, Гарри вновь ощутил, как его многострадальное сердце замедляется. Луи, заметив выражение его резко побелевшего лица, поспешил обнять омегу и поцеловать его в щеку. - Родной, ты не так понял, - успокаивающе шептал альфа, гладя камердинера по волосам. – Разумеется, я не оставлю тебя. Ты поедешь со мной. - В поместье? А как же граф? - Уверен, он найдет нового камердинера. - И кем я там буду? Луи ответил не сразу. Гарри, заподозрив неладное, вывернулся из его объятий, заглядывая лорду в лицо. Томлинсон закусил губу и смотрел на него, болезнен сведя брови. И когда камердинер понял, к чему это идет, с его губ, вопреки желанию, слетело бранное слово. - Я должен буду служить… ему?! Луи тяжело вздохнул, будто предвидел такую реакцию. - Родной, послушай… - Луи, я… Это уже…, - омега запинался, не в силах сделать вдох и подобрать слов. - Гарри! Давай рассуждать здраво, пожалуйста, - взмолился альфа, хватая его за плечи. – Пойми, я не хочу расставаться с тобой, и это единственный способ. Как еще объяснить наличие камердинера-омеги? Конечно, можно придумать другую должность… Но это в любом случае понижение, и оно выглядит странно. А то, что ты был камердинером графа, вряд ли останется секретом на новом месте. Ты же сам не раз рассказывал, на нижних этажах слухи распространяются быстро, а потом и вовсе идут наверх… Гарри слушал мерный голос альфы, впитывал все доводы, но не был уверен, что они находят отклик в его душе. Только когда Луи вновь попытался обнять его, просящее заглянув в глаза, омега сломался. Луи действительно думал об этом, разработал целый план, лишь бы они не расставались. А Гарри своими вспышками ревности снова рисковал все испортить… Поэтому омега позволил заключить себя в объятия и сам поцеловал альфу в ощетинившуюся щеку. - Я знаю, что тебя обрадует, - мягко прошептал Луи ему в скулу. – Ты так любишь Николаса и Джеймса… Они поедут с нами. Николас станет дворецким… Вряд ли они откажутся. И снова все складывалось на удивление легко, но Гарри не знал – радоваться этому или нет. Джон Ратленд, по всей видимости, после разговора с сыном, спокойно поинтересовался у слуги, согласен ли тот на переезд, и в итоге без обиняков согласился с планом Луи – конечно же, официальной его стороной. Молодой омега, новый член графской семьи, нуждался в близком по возрасту камердинере, и Гарри, как благосклонно заметил лорд Джон, был идеальным кандидатом. Омега, не слышавший от милорда много слов похвалы, сохранил ее в одном из уголков своей памяти. С Николасом было еще проще. Лакей, едва услышав лично от лорда Луи о предлагаемом повышении, с радостью согласился и тут же вызвался руководить тамошним штатом слуг во время глобальной уборки замка. Новоявленный дворецкий собрался в рекордные сроки и отбыл с поручениями в Ратленд, а мистер Келли теперь с двойным усердием просматривал газетные объявления, ища новых камердинера и лакея. На миг Гарри испугался, что Джеймс, как человек семейный, не согласится на переезд. Уже через секунду омега поругал себя за этот нездоровый эгоизм, но терять такого друга и наставника, как Джеймс, очень не хотелось. Повар дрогнул в тот момент, когда Луи пообещал ему существенную прибавку к зарплате, добротный просторный дом в деревне близ поместья, и расписал преимущества недавно открывшейся школы в Океме, которую наследник патронировал. Гарри слышал энтузиазм в голосах обсуждающих новые места Николаса, Джеймса и еще нескольких слуг, и не мог сдержать редкой в эти дни улыбки. Луи столько делал ради него, думал о том, чтобы камердинеру было комфортно на новом месте, и Гарри не мог представить себе более заботливого и внимательного альфы. Ведь у Луи Томлинсона было столько работы, столько забот о предстоящей свадьбе, но он все равно выкраивал время, чтобы уделить внимание простому омеге с кухни… Смотря на него, Гарри чувствовал все тот же прилив тепла, как и всегда до этого. Даже предстоящая свадьба не умалила его чувств, скорее, она их усилила. Они с Луи творили историю. Свою историю, общую, преодолевали трудности вместе, бок о бок. И если это не было проявлением настоящей любви, Гарри не знал, что же тогда могло бы им быть. Уже через три недели, в начале ноября, когда в замке появились новые слуги, «старички», собрав вещи, попрощались с персоналом и вместе сели в повозку, которая должна была отвезти их на вокзал. Глядя на скрывающиеся за почти голыми кронами деревьев башни Бивер-Касла, Гарри не мог не улыбнуться. Омеге ярко представилось, как закрывалась одна глава его жизни, и открывается другая – новая, чистая, ходом которой он точно сможет управлять сам. ***