какого цвета твое небо

юнги не выбирал, в каком из миров ему родиться и когда. если бы маленькую пленку его жизни достали с полок мироздания с миллиардами таких же, он бы растерялся. отмотать ее на двадцать лет назад и выбрать что-то другое, а? страшно же. он бы побоялся, и это кажется совсем не стыдным. юнги не знает иного, юнги не знает, каким оно бывает: его глаза мир видят черно-белым с самого рождения. может, оно и к лучшему. может, пока не надо. все это кажется нелепым до смешного: люди строят небоскребы, прорезающие небо, люди летают на луну, люди такие вещи изобретают, которые недавно еще совсем казались невозможными. и те же люди неполноценно видят мир до тех пор, пока не встретят кого-то своего — это честно? юнги плевал бы на это, но. хоть на секунду бы посмотреть только, из-за чего вся эта эйфория и улыбка довольная на чиминовом лице. если что-то усердно искать или ждать, вкладывая в это все силы своего сердца, ничего не выходит. поэтому он выбрасывает из своей головы все эти вещи и решает, что совсем не хочет, чтобы это его трогало. юнги пробует с однокурсницей, юнги она нравится и они встречаются с полгода, но не происходит ровным счетом никаких изменений. им вместе неплохо и, в общем-то, все. она улыбается часто и говорит: — все хорошо, юнги. это не главное, понимаешь? он, правда, понимает (а потом она находит то, что ей нужно; юнги не возражает и отпускает: что ему сделать еще? это что-то вроде судьбы — было бы слишком просто, если бы у него были силы на нее влиять). вокруг так много баннеров, витрин, плакатов. юнги иногда думает о том, как красивы ночные улицы его города, или о том, какого цвета, должно быть, небо. на языке горьким осадком остается “голубое же” — оно юнги, если честно, так мало о чем говорит. его мать собирает фотографии неба на своем мобильном, и это тоже, в какой-то мере, грустно. юнги в них ничего такого не видит (и, в ближайшем времени, не сможет). просто полотно с градиентом и облака — куски оторванной ваты — повисшие на нем. это кажется не очень важным (но, на самом деле, внутри него это имеет куда большее значение, так что, может, поэтому) — он цепляется за намджуна оттого, что больше не за кого (чимин не считается, чимин уже свое нашел и цепляется к самому юнги с рассказами о том, какой мир вокруг него чудесный и похож на сказочный). намджун такой же, намджун на два курса старше и у них вроде даже что-то получается. он не говорит, что все хорошо, не пытается убедить в том, что им и не нужно это цветное месиво — с ним ощутимо легче. это не судьба, не то, что она для них приготовила — и это тоской ляжет в нем, тонким слоем пыли, как в старой квартире, в которую давно никто не приходил. намджун записывает треки, намджун носит кеды (судя по тому, как меняются оттенки серого, разноцветные? в надежде на что-то) постоянно разные, намджун улыбается как кот и голос у него нереальный совсем и мурлыкающий. пока с юнги он, такой, есть, зачем ему знать, что такое зеленая трава или желтоватый оттенок его крашеных волос. мама говорит, что он похож на цыпленка. намджун любит поболтать в постели и шептать в юнгинову шею слова своих песен. и вот, что кажется важным. он иногда не может подолгу уснуть и думает о том, что никогда не увидит все по-настоящему. юнги думает, что, вполне возможно, у него изначально пары нет — он почти надеется на это, пролистывая их с намджуном общие фотографии на своем смартфоне. почему судьба решает, что кто-то достоин (а кто-то нет)? просто пиздец какой-то. пиздец и несправедливость этот ваш мир, если он делится на бракованных, потерянных и кого-то, кому повезло больше. чимин бессовестно счастливый, влюбленный и рыжий. — как апельсин, — добавляет он радостно и улыбается, пальцем указывая на корзину с фруктами. юнги мысленно кидает все ее содержимое в его довольное лицо. юнги не понимает, что такое быть рыжим, какого цвета апельсины; он глаза какие у него самого не знает, не то чтобы. чимина юнги знает с глубокого детства, помнит еще совсем маленьким, но он иногда раздражает со всей этой своей любовью. хуже только те случаи, когда юнги видит их с чонгуком вместе — концентрация счастья запредельная, и что-то внутри юнги просто шкалит, стрелка указывает на часть циферблата, где все плохо совсем и кричит что-то об опасности. чонгук похож на черного попугая и постоянно беззастенчиво хохочет, лезет к чимину обниматься и чувствует себя у юнги как дома. стаскивает подушки с дивана на пол, в их гору валится и поднимает вверх большой палец. мол, классно, спасибо, одеяло подкиньте и вообще здорово будет. — я тебя сейчас в него заверну, на плечи закину и вынесу за порог, — чонгук смеется, понимает, что, конечно же, он не, но замолкает и в своем молчании кажется почти хорошим. под его кожей перекатываются тугие мышцы — юнги совсем не завидует, но. во всей этой компании чувствует себя совсем крохотным и косится невзначай на чиминовы бедра, обтянутые узкими джинсами. чимин с чонгуком рассказывает что-то о школе, а юнги кажется, что ему самому семнадцать-восемнадцать было уже целую вечность назад (как будто никогда вовсе). юнги не чувствует себя старым, но у них другие разговоры — юнги вспоминает об отложенной в долгий ящик курсовой и лабораторных, о намджуне, который заедет вечером, и это тоже какой-то тотальный пиздец. юнги всегда такой: не сделает ни черта до тех пор, пока дедлайн не вступит на его порог и не потопчется там в своих грязных ботинках, чтобы лужа натекла приличная. — да нормально, справишься как-нибудь. в первый раз, что ли? — чимин уверенно похлопывает по предплечью, а у юнги и паники-то никакой совсем (пока еще) нет. юнги все равно. с пола неловко улыбается чонгук — юнги почему-то улыбается ему в ответ. если бы не эти двое, было бы, наверное, сложнее (но необязательно ведь им об этом знать, у юнги с обертыванием мыслей в слова не очень). чонгук говорит: — у меня идея, — и ровно в этот момент юнги понимает, что адекватностью она не отличится точно и закончится как-нибудь неважно, — вы ведь близки с чимином и все такое, знакомы еще со времен, когда пешком под стол ходили. так вот. ты ведь хочешь посмотреть на все иначе, а? дружеские привязанности, может, бессознательные детские влюбленности, короче. чимин, целуй его, пока он ничего не понял. — чонгук, я всегда знал, что ты ебанутый и вкусы у тебя специфические, но, — юнги кривится и продумывает, куда ретироваться в случае чего. — ссыкло. — ты меня на слабо берешь, что ли? — юнги никогда не казалось, что это просто, но у него сейчас брови на переносице сводятся и губы сжимаются в тонкую линию. и он почти готов признать, что сдается. может оттого, что вспоминает о намджуне, для которого все это не важно, но который все еще надеется. может это его самая искренняя злость. или цветные конверсы. юнги не знает и вряд ли когда-нибудь у него получится сказать. они долго смеются, глядя друг на друга; дикость, черт возьми, какая-то — чонгук двигается и уже скоро совсем оказывается где-то неуловимо рядом (а юнги понимает, что против воли начинает нервничать). привычная чиминова рука на шее юнги кажется такой тяжелой, он бросает быстрый взгляд на чонгука и все-таки поддается на немного, на немного совсем — чимин везде. пальцами на его коже, теплыми губами на юнгиновых и языком по нёбу. и это странно, непривычно и странно. юнги давится своим отчаянием, когда слышит чонгуков испуганный вздох. его почти трясет, а у чимина не сразу получается спросить, в чем дело. — на секунду все поблекло, как будто щелкнуло что-то и выключили цветность. я не хочу так больше, — чонгук обнимает колени и принимает, что идеи у него и правда дерьмо редкостное. извиняется даже, разом притихший, похожий из-за своих огромных черных глаз на выпавшего из гнезда совенка. — ты покраснел, — юнги знает, что это значит, но, — смутился? — чимин откровенно издевается, скорее, оттого, что ему самому неудобно. — иди нахуй. вокруг после тебя как будто еще тусклее стало. — еще скажи, что тебе не— — чимин, иди нахуй, серьезно, — подхватывает чонгук и бросается подушкой, а юнги ему в кои-то веки за это благодарен (и совесть впервые не позволяет его уколоть). а потом, ближе к ночи, намджун, его спорткар и скорость. юнги почти забывает о том, как дышать, и кажется неправильным желать чего-то еще. беззаботно поглядывает на спидометр (и, если вдруг, умереть сейчас — не худшее из) и кладет свою ладонь на намджуново колено. юнги такой мудак, но намджун мудак тоже и, наверное, поэтому они все еще есть. в колонках — американская попса, но юнги хорошо, он подвывает, а намджун ему вторит и громко смеется. в салоне пахнет цитрусовыми и уличным холодом, еще немного — намджуновым одеколоном; за стеклом мелькают деревья, сливаясь в одно большое темное покрывало, отражаясь у юнги в глазах и в памяти (по крайней мере, он надеется, что). — сигареты в бардачке, — одна из пачки путается в бледных пальцах, зажигается в полумраке маленьким белеющим (юнги не представляет, каким он должен быть) огнем и наполняет легкие юнги туманом, омертвелыми желаниями и призраками давних мечтаний, о которых он забывает. они, мечты, тоже умерли когда-то, и сделать с этим что-то можно с вероятностью в ноль, — если бы можно было уехать в другой мир, да? — ломаное спокойствие, умноженное на надрывающиеся нервы. было бы неплохо, если бы . в какой-то момент юнги понимает, что что-то не так. намджун забирает его огонь, забирает его туман — останавливает машину и его рука уже у юнги в штанах, но. что-то не так. да нормально, справишься как-нибудь. юнги прерывисто дышит и под веками что-то нескончаемо копится. обмануть судьбу, ты говорил? — меня скоро здесь не будет. — сдохнуть собрался без меня? — почти. улететь. в америку. — думаешь, там мир другой? намджун уверенно проворачивает ключ, машина трогается с места и уже, шурша, выезжает на трассу. — господи, просто отвези меня домой. у намджуна билет в один конец и вылет через день, освещенное приборной панелью лицо и напряженные руки, сжимающие руль, а юнги почему-то кажется, что его уже здесь нет (и никогда не было).

***

чимин, сука, звонит каждый день раз по сто, постепенно подключая в это дело чонгука. юнги переименовывает оба контакта в “заебал” и “а ты особенно заебал” и забрасывает свой изрядно побитый телефон под кровать, он жалобно шурует по полу и, в конце концов, финиширует, врезаясь в стену. в яблочко, блять. юнги щурится, когда мать резко одергивает шторы — в комнату струится солнечный свет и режет глаза, как если бы в них засыпали горсть песка. все это, конечно, не дело, но. юнги перестал понимать, что ему делать. с намджуном, судьбой, курсовой и своей жизнью, как бы, тоже. на полу валяются грязные тарелки и штук пять — минимум — кружек, засохших после выпитого кофе. у него почти хобби за это время появляется, вроде как собери всю посуду в доме у себя, и юнги абсолютно точно медленно, но верно движется к успеху. пепел стряхивается все в те же кружки, сигареты тушатся о тарелки. спустя неделю юнги понимает, что такой жизни на год вперед наелся. намджун не звонит ни разу, что не удивительно, а юнги себя пытается убедить, что вовсе и не ждет. чего ему ждать? юнги героически встает с кровати и решает для себя, что быть слабаком это не классно и не приносит никакой пользы. чимина, что ли, набрать? голос такой, словно он сто тысяч лет не говорил. мистер америка идет нахуй — и теперь, кажется, полегчало. рука удалить общие воспоминания не поднимается, юнги вздыхает про себя и откладывает это на когда-нибудь, на потом. юнги долго смотрит в зеркало на щетину, путается пальцами в челке и очень хочет себя убедить, что ему не наплевать на то, что она отросла: пора бы подкрасить корни и подстричься. на пробу ударяет себя по щеке так, что в ушах звенит, и почти приходит в себя. холодные струи хлещут по коже, врезаясь, разбиваясь и разлетаясь по всей кабине, но куда бы они ни отпрыгивали, все равно убегают в слив. юнги мимолетом думает о том, что с судьбой выходит так же. куда ее каким-то каплям обмануть, а? если очень честно, юнги заставляет себя позвонить. глядит на старую и нелепую фотографию, установленную на чиминов контакт, и улыбается. чимин еще недавно был мелким совсем, а сейчас его одной левой уложит, не моргнув глазом. алло выходит каким-то неуверенным и неловким, а чимин по ту сторону все равно как ребенок радуется и успокаивается: он, по крайней мере, живой. живой и напрашивается в гости, потому что устал от дома и всего происходящего больше, чем когда-либо. чимин никогда не отказывает, если это юнги, даже если он вместе с чонгуком (это правильно? юнги сознается, что, наверное, это не очень справедливо и вряд ли он заслужил (каждый из них обоих — в своем смысле)). его обнимают с порога, хотя отнекивается и вообще вырваться пытается даже сейчас. ну, бросили. ну, оставили. ну, сотни пропущенных. ну, что с того? не страшно ведь. чонгук кусает губу и, наверное, ищет нужные слова, но они разбегаются в его голове разом или улетают в небо как распуганные птицы. юнги взглядом говорит свое спасибо и что ему совсем не нужно. чимин приволакивает откуда-то старую потрепанную колоду карт — чонгук снова начинает цепочку пиздеца на сегодняшний день. — давайте на раздевание, — чонгук недвусмысленно двигает бровями. — слушай, я чимина видел, ты чимина видел, тебя я не видел и не хочу, так что съебись. но будь сейчас огромный шоколадный торт, весь бы сожрал и не подавился. я страдаю, мне решать. играем на торт, — он немного лукавит, потому что чонгуково тело наверняка чертовски привлекательное, а еще молится, чтобы проиграл не чонгук (он не настолько на приколе, чтобы жрать потом вместе с отравой для мышей). чимин сокрушенно отбрасывает оставшиеся карты и дует щеки, начиная со слезами на глазах посматривать в сторону портфеля с кошельком внутри, потому что “десять проигрышей подряд? вы серьезно?”. юнги отвечает: “малыш, это жизнь, а теперь пиздуй, апельсиновый мальчик”. оставаться с чонгуком наедине — не лучший вариант, но. юнги начинает говорить первым, потому что чонгук, наверное, никогда бы так и не переступил это (барьер?). чонгук рассказывает о том, что море похоже на отражение неба и наоборот, что у волос чимина теплый цвет, а юнгиновы губы розовые как кораллы и рассвет. что пачка любимого печенья юнги алая как артериальная кровь, ковер, на котором они сидят, одного цвета с баклажанами. юнги слушает внимательно и запоминает на случай, когда (а не если). — твой человек — это продолжение тебя (вы чувствуете друг друга, каждое малейшее колебание, как разбегающаяся по воде рябь). не люблю говорить об этих расколотых надвое душах или половинах: появляется еще большее ощущение собственной неполноценности, что ли. твой человек дает почувствовать что-то родное. ты находишь его, а он находит тебя — это слишком неожиданно происходит. мир не валится вам под ноги, не разрывается от неисчерпаемой радости и ясности. для всех остальных ровным счетом ничего не происходит, но для вас. для вас это начало начал и новая жизнь. я не могу представить свою иначе и с другим человеком; чимин — он в нее впечатался, въелся как чернила. я не хочу и не могу от них избавиться, понимаешь? эта история бесконечна и включает в себя нас обоих, без вариантов. юнги кивает, хоть и не в полной мере может понять. намджун — это все-таки совсем другое (было). — до того момента, ну, у тебя дома, — чонгуку, кажется, жутко неудобно говорить об этом, — я никогда не задумывался о том, что даже бесконечность несовершенна и все такое, так что, в каком-то смысле, спасибо. и извини за. я тебе не особенно нравлюсь и, наверное, вряд ли ты хотел видеть рядом с чимином кого-то вроде меня, но судьба, знаешь, иногда так над нами подшучивает, — чонгук задумчиво рассматривает заживающий ожог на руке, небольшое розовое пятно, а юнги окончательно признает, что все это время был слишком ублюдком, чтобы видеть в нем что-то еще. чимин приходит нескоро, открывает дверь, толкая ее бедром, и вообще выглядит весьма и весьма заебанным (но кого это волнует). ставит на стол коробку и плетется на кухню за ножом, попутно стягивая ветровку и бросая на пол. — а ложки где? — жрите так. юнги, лениво жуя огромный кусок торта, думает о том, что представляет из себя его человек, если предположить, что он все-таки где-то есть. возможно, он и не из этого города вовсе и в ближайшее время встретиться им не суждено, но. когда-нибудь потом? юнги представляет себе кого-то надежного и серьезного, способного разгоняться до состояния нелепой веселости за считанные секунды. кого-то, кто был бы лишен всеобщего лицемерия: юнги просто тошнит от таких ублюдков, окружающих его на каждом шагу. но, каким бы ни был этот человек, судьба ведь не ошибается? юнги ей доверяет, утопая в вязком ожидании. не к месту вспоминается намджун и его вечное молчаливое присутствие — в аэропорт юнги за ним едет все равно, прощается молча и обнимает напоследок. намджун, наверное, рад, что он пришел. намджуну, наверное, тоже больно. намджун, наверное, тоже переживает и сжимает его в своих руках крепко. но что это меняет? сегодня от него пахнет печалью и уже почти — америкой. чонгук живет недалеко от юнги, так что идут они вдоль улицы все вместе, втроем — сытые и немного сонные; чонгук жмется к чимину, замерзая, у порога своего дома прикасается к чужой шее холодным носом, смотря юнги прямо в глаза. а потом говорит, что у него родители, вообще, уезжают на выходные. и если юнги придет, он будет рад. чимин удивляется, а юнги колеблется: толпа пьяных школьников — это не его совсем и не интересно ему, но. приду, конечно. приду. сегодня юнги снится небо и два самолета в нем. он берет себя в руки, ныряет в учебу, чтобы чем-то себя занять, а не потому что в нем в кои-то веки просыпается совесть. юнги просиживает под настольной лампой с обеда до раннего утра, сшибает начисто режим и меняет местами день с ночью, отбивая пальцами по клавиатуре свой ритм. на телефон, наконец, приходит короткое и очень, очень далекое “у меня все хорошо” с неизвестного иностранного номера. у юнги сообщение стоит перед глазами и он, на самом деле, тратит много времени на то, чтобы придумать ответ (но так ничего и не отправляет, а номер даже не заносит в контакты, не понимая, является ли это проявлением его слабости или наоборот). это немного сбивает, но становится необъяснимо спокойнее. пятница приходит с головной болью и звонком в половину третьего — юнги долго не может открыть сомкнутые веки и тычет в экран скорее интуитивно, прикладывает телефон к уху и слышит голос чонгука. уточняет, не передумал ли. юнги, честно, передумал, но говорить об этом не стал. если он завтра придумает тысячу и одну тупую причину для того, чтобы остаться дома, чонгук ему не поверит. может, обидится даже, но какая нахуй разница. чуть погодя юнги решает, что, какими бы блевотными ни были чонгуковские друзья, он заслужил немного отдыха после этого марафона. со временем, почему-то, заставлять себя куда-то выходить все сложнее. если бы его не трогали, юнги бы просидел в своей комнате весь остаток жизни. но чонгук же, блять, трогает. на фоне чимина не слышно (может, тихонько пытает чонгука там паяльником, чтобы он доебался?). юнги задумчиво почесывает подбородок и хрипит в ответ что-то невнятное — юнги удовлетворен, чонгук ничего не понял, но удовлетворен тоже. суббота стучится нервно, как будто напрашивается в гости. дома у чонгука людей тьма тьмущая, юнги едва ли находит во всем этом месиве чимина и почти дает задний ход. музыка грохочет будь здоров — пора, наверное, делать ставки на то, как скоро к ним зайдут соседи. а чонгуку похуй, чонгуку весело. скачет где-то там и болтает со всеми подряд. — ну и, блять, что прикольного в том, чтобы нажраться как мразь и блевать потом на все четыре стороны? — себя пару лет назад вспомни, хён. — ладно, молчу. но спроси у меня, что я здесь делаю? — юнги перекрикивает стоящие рядом колонки, — вопрос чисто риторический. потом подлетает чонгук, изрядно пьяный и смеющийся, хватается за юнгиново плечо и пытается с кем-нибудь познакомить, пока сам юнги закатывает глаза и молится всем известным богам. а чонгук, сука, сильный ровно настолько же, насколько настойчивый. и друзей у него такого вагон и маленькая тележка. друзья, друзья друзей, друзья друзей друзей и все такое. юнги знакомится с пятнадцатью, наверное, разными людьми, они все очень шумные, а лица и имена совсем не застревают в голове. ну и ладно, не очень хотелось. чонгук выдергивает из беседы очередную фигуру и резко разворачивает, говорит, что “а вот это тэхён, не помню, откуда я его знаю, но”. а потом происходит оно. — ебать, охуеть, — двухголосное. юнги понимает: мир правда не валится ему под ноги, не разрывается от неисчерпаемой радости и ясности. для всех остальных ровным счетом ничего не происходит, ничего не лопается и небо не падает на головы. но что-то звенит, и это, кажется, тэхёнов стакан. падает и бьется, как в замедленной съемке. юнги провожает его взглядом, а жидкость в нем темная и шипит, разливаясь на пол, куски стекла разлетаются на половину комнаты, наверное. юнги все это волнует мало, а вот. губы у тэхёна обветренные донельзя и яркие (розовый? это то, что называют розовым?). происходит все резко, как вспышка молнии, и ударяет по глазам так, что они оба жмурятся беспомощно — благо, что здесь полутьма и неоновые светильники. на тэхёне нелепые широкие штаны, открывающие лодыжки, и огромная кофта с рукавами чуть ниже локтей, кепка и съехавшие на кончик носа очки в тонкой оправе. во всей этой одежде он, костлявый, тонет. а еще на ногах у него серые конверсы (и юнги старательно пытается не думать о). тэхён облизывает губы и смотрит прямо на него в изумлении и таком же ступоре. они молча забирают с крючков ветровки в прихожей и уходят (но мало кто это замечает, на самом деле). тэхёну всего восемнадцать — и юнги внутренне смеется. они плетутся в унылую забегаловку неподалеку так долго, оглядываясь то и дело друг на друга и весь мир вокруг с восхищенными вдохами и постоянными остановками, чтобы разглядеть получше. круглосуточная забегаловка выглядит почти как рай на земле, и они оба долго топчутся на пороге, не решаясь войти внутрь. юнги идет к дальнему столику в конце зала, а тэхён идет за ним — ему кажется, что он соображает на целое ни черта, стучит пальцами по столешнице и не может подозвать официантку. юнги рассматривает лицо напротив и находит его привлекательным в своей нелепости. родинка на носу — это вообще край и космический пиздец для юнгинова сердца. встречу, организованную самой судьбой, он представлял немного иначе, но. — ждал кого-то другого, да? — тэхён улыбается, но взгляд не поднимает. юнги все еще смотрит на него, ему отчего-то страшно и странно. тэхён вызывает новое щемящее чувство, а юнги его совсем не знает (ни чувства, ни тэхёна). потому и страшно, потому и странно. тэхёну ничего не лезет, он берет себе зеленый чай и быстро трезвеет. у него столько сомнений (что рассказывать? а что не стоит?), поэтому они все так же глядят по сторонам и иногда пытаются говорить глазами. тэхён моментами не выдерживает и сдержанно смеется — ну дурной совсем — использует экран телефона вместо зеркала, подмигивает сам себе и один раз пытается незаметно щелкнуть юнги, отвлекшегося на ушедшее за горизонт солнце. у тэхёна глупости в голове. и красивая кожа, а юнги, чтобы ее описать, не находит (пока что) сравнений. только потом поймет, что. бронза? все это несуразно, юнги понимает, что это совсем не значит, что они должны бросаться тоннами любви друг в друга прямо сейчас, что они не могут резко стать близки, но, как и ожидалось, в тэхёне чувствуется что-то уловимо свое (судьба ведь не ошибается?). юнги почему-то хочется, чтобы намджун ощутил это тоже, хоть и не с ним. тэхён заматывается в шарф так, что видны только глаза, идет вслед за ним снова, ничего не спрашивая. а юнги мечтал об этом почти всю свою жизнь — что такое черно-белые рассветы? — берет тэхёна за его загорелую руку (такая теплая). оглядываясь на тэхёна, юнги становится ясно, что значит то самое покраснеть, о котором говорил чимин. они оба, если честно, планировали сделать десятки фотографий, а в итоге могут только стоять, застыв, и думать о том, как люди не умирают от счастья, имея возможность видеть всю эту рассветную красоту каждый день. юнги немного трясет, он косится на открывшего рот тэхёна и не глядя ищет его ладонь. новая жизнь начинается с рождением нового дня — юнги замечает в уголках тэхёновых глаз влагу и верит, что именно в этом из всех миров у него все получится как нужно. (юнгиново небо цвета неловких тэхёновых чувств и румянца на его щеках).