ее интервью оказалось концентрированной консервой боли, запертыми чувствами, не выпускаемыми за пределы ее головы, ее тела, годами. в этих удивительно бесконечных минутах умещались годы. интервью было пощечиной, отвергнутой открыткой на день всех влюбленных, указывающим на нее маленьким детским пальцем, дрожью от шагов за спиной, дрожью от слова спина

привидения лагеря "редвуд", сгорающие со скуки, перепробовали все, что могли, перепробовали друг друга. но это первый раз, когда ксавье надеется, что за ними никто не смотрит, что никто не материализуется у него за спиной. ксавье просто хочет, чтобы ему позволили монтану. немного времени с ней в этой вечности наедине

у тебя вдруг не нашлось ни одного убедительного честного слова, что способно было бы передать то, что ты испытывала к донхёк. к тому, как она морщила нос, когда смеялась; к тому, как ее живот собирался в складочки, когда донхёк отсматривала снятое за день на своей камере, скрутившись в кресле из комиссионки; к ее круглый год смуглой коже, словно сохранившей в себе все двадцать три лета ее жизни. ты так сильно любила ее, что не знала, как об этом сказать

появляется донхёк — и озаряет собой все вокруг. мир нем, и только одна веснушчатая малышка, подойдя к нему, дергает за штанину и в восхищенном испуге задает свой вопрос: — вы и есть солнечный бог?

ты снова встречаешь его в новом обличье: у света столько имен, столько пылающих и уже сгоревших оболочек, внеземных секретов, трепетных огней в уставших глазах — ряби на черной спокойной воде, отражений желтеющих фонарей набережной, потерянных золотых монет на озерном дне, капель пролитого шалфейного меда, искр костра в ночи. у света всегда один взгляд, и ты его узнаешь