Грязь

      Фешенебельное кружево, которое едва скрывает интимные места её тела, вместо безвкусного латекса, и в предпочтениях изделия только из натуральной кожи.       Ирэн никогда не была вульгарной, хоть её профессия и представляла собой довольно компрометирующий бизнес. Всё, что она делала, было утончённым искусством. И Адлер всегда преподносила себя, как искусного художника.       Здесь не присутствовали заезженные фантазии дилетантов о красной комнате для игр, в которой стоят разнообразные приспособления, представляющие орудия пыток для получения сексуального удовлетворения через боль. В помещении, напротив, было много света и ещё большую ослепительную белизну придавали белые обои. И именно на двуспальной кровати, которая стояла возле одной из стен, и проходил сеанс.       Кожаный стек нежно гладит живот её клиентки, а потом следует резкий удар по боку. Когда женщина прогибается в спине, кожаные ремни, которыми она была привязана к кровати, натягиваются до предела. Ей больно. Та, которая нанесла удар, с интересом смотрит на неё. Ирэн нравится смотреть на людей, которые испытывают боль. В этом есть своя романтика: нахмуренные брови, показывающие вертикальные складки морщин на переносице, поджатые губы, которые сдерживают эмоциональный выплеск страданий, крепко сжатые руки в кулаки, на которых видны побелевшие костяшки. Но основным её источником вдохновения были обнажённые тела.       И эта плоть была не исключением.       Родинка под правой грудью её посетительницы, каждый раз заставляла Адлер обращать внимание, но ни в коем случае не отвлекать от процесса. Работа превыше эстетического удовольствия, хоть это ей и сложно разделять.       Снова удар.       Клиентка прогибается в спине и прикусывает нижнюю губу от удовольствия. Ещё большую остроту ощущений придают завязанные чёрной лентой глаза, но это в большей мере прихоть самой Адлер.       Она не хочет видеть их глаза. Они поганят всю эстетику мерзкой плоти. Глаза – слишком правдивы и порой вызывают чувства. Сожаление. Сочувствие. Скорбь. А её «произведения» должны быть безлики.       Именно сейчас все телесные наказания испытывала клиентка, которая занимала высокопоставленную должность и имела безграничные возможности. Имя, разумеется, скрывается.       Назовём её миссис Ди.       Такие люди, как миссис Ди, были нередкими гостями у Адлер. Люди, которые имеют всё и всех, тоже хотят быть ведомыми. В этом заключается парадокс противоречий.       Миссис Ди посещала Ирэн каждую среду, и её единственной просьбой было то, чтобы Адлер командовала ей. Неважно как. Причина всему - муж-подкаблучник и монотонная жизнь без ярких излишеств событий. Она нуждалась во внешнем раздражителе. А муж в постели был слишком нежен и миллион раз извинялся, когда случайно дёрнул её за волосы в порыве страсти.       — Наверно, когда природа создавала его, она задумывала его как женщину, но случайно приделала ему член и решила, что и так сойдёт, — она всегда с издёвкой говорила о своём муже во время сеанса. Но Адлер никогда не отвечала, а лишь выполняла свою работу. Если клиенты хотят, они могут выговориться. Но никаких диалогов. Слова лишь отвлекают от плоти.

***

      После своих посетителей Адлер сидела в своей комнате за столиком с зеркалом и равнодушно смотрела на своё отражение. В глазах слишком много отражений чувств. Наверно, это усталость.       Она берёт салфетку и стирает красную помаду, размазывая по губам. Завтра ожидается важный клиент (будто каждый из них был менее важный) и требуется особое внимание к нему.       Ирэн ходит обнажённой по комнате, прикладывает к себе наряды и выбирает лучшее. Однако в отражении она замечает свою любопытную помощницу, которая подглядывает в щель двери. Наглость тоже должна иметь свою меру дозволенности.       — Почему ты смотришь в пол? Ты же хотела на меня смотреть.       Девушка даже не успела убежать, когда Адлер резко распахнула дверь. Она что-то невнятно бормочет сквозь всхлипы и смотрит в пол, боясь взглянуть в глаза разгневанной Ирэн. Она не желала ничего плохого. Просто хотела получить эстетическое удовольствие.       — Ну же, немедленно посмотри на меня! — тонкие пальцы с острыми ногтями вцепились в её подбородок и заставили девушку взглянуть покрасневшими глазами от слёз на свою хозяйку. — Или вблизи я тебе не кажусь такой привлекательной?       — Вы прекрасны, мисс Адлер, — она падает перед ней на колени и прикасается холодными губами к внутренней стороне её бедра. Она могла бы и сделать большее, если Адлер пожелает. — Я больше не буду так делать. Только не выгоняйте меня.       — Встань, — она приказывает ей и скрещивает руки на груди. Негодяйку следовало бы наказать, но именно поэтому она и наняла её.       Она также неравнодушна к плоти. Пусть даже если её источником вожделения является сама Ирэн.       Заплаканная девушка послушно встаёт и готова выслушать приговор.       — Если дверь плотно закрыта, не смей даже заглядывать сюда. Будешь меня слушаться, и немного приоткрытая дверь моей комнаты будет для тебя приглашением. Всё ясно?       Помилование было для неё наивысшей наградой. И без лишних слов она кивает головой и быстро уходит, чтобы не раздражать хозяйку. И не испытывая никакого чувства стыда при этом.       Адлер накидывает бирюзовый шёлковый халат и снова садится перед зеркалом. Желание что-то делать пропало, и в мыслях ностальгия по прошлому, которое выкрашено в чёрно-белых тонах. В детстве лишь всё закладывается, а в юности формируется личность. Но её личность была отравлена.       Её отец-извращенец любил применять силу и насильно валить на диван или кровать, когда в доме не было матери. Его любовь к дочери была болезнью, а растление наказуемо. Но он был тот ещё хитрый ублюдок.       Нет проникновения – нет улик. А любые обвинения воспримутся как богатое воображение юной мечтательницы.       Вся прелюдия происходила довольно быстро. Она сопротивляется, а он лишь ещё больше сдавливает плечи Ирэн и стаскивает её бельё до колен. И всегда переворачивал её на живот. Потом он трётся своим членом о её клитор. Видимо, в этом он видел какое-то для себя удовольствие. Всё заканчивалось тем, что он кончал ей на поясницу и растирал сперму по спине. Говорил, что это полезно для кожи.       Отец всегда давал ей деньги после «недосекса», целовал в ухо, проникая влажным холодным языком в ушную раковину, и благодарил. А Адлер потом чувствовала себя мерзкой и грязной.       Ирэн никогда не рассказывала об этом матери. Может, просто боялась разрушить семью или то, что она ей не поверит. И мать даже не догадывалась, что происходит между её мужем и дочерью, даже за стенкой соседней комнаты на протяжении многих лет в то время, когда она спала после рабочего дня. Они всё делали бесшумно.       Отец всегда обвинял Адлер в том, что происходит между ними.       «Это ты соблазнила меня».       «Это ты позволила мне делать это».       А сам оправдывался тем, что ничего не может поделать с собой и его влечёт к ней.       Омерзительное влечение к плоти.       Денег, которые отец любезно давал ей, хватало на всё, что она хотела: платья, книги, сладости. Она ни в чём не нуждалась. И не нуждалась в любовных отношениях. Мерзкая плоть всё заменяла. Но всё же человеческая натура склона к любви, как бы это рьяно не отторгалось. И Адлер до сих пор помнит, как от него пахло масляными красками, а руки всегда были испачканы грифелем.       Джаред Эткинсон любил рисовать в парке портреты, зарабатывая этим на жизнь, а Ирэн любила просто прогуляться и разглядывать людей. В девятнадцать лет её тяга к изучению плоти стала сильней. В эти годы она находилась не только в поисках себя, но и в поисках своих предпочтений. Иногда ей казалось, что её влечёт к женщинам, но всё же потом она убеждала себя в обратном.       Их разница в возрасте, равная пятнадцати лет, не стала помехой для их отношений.       Ирэн часто уходила с ночёвкой к нему, говоря, что идёт к подруге. А родители ничего не подозревали. Отцу не нужно было знать, что она уже не девственница. Он будет пользоваться этим. И тогда её плоть станет ей слишком мерзкой. Хотя её отец не раз предлагал ей лишить её невинности, конечно же, за кругленькую сумму, которую он на всякий случай хранил в конверте и каждый раз показывал своей любимой дочери.       Хоть квартира Джареда и представляла полупустую нищую квартиру, она чувствовала себя здесь в безопасности. И здесь она никогда не делала ничего против воли.       В просторной комнате были серые стены без обоев, на одной из которых были наклеены газеты. Возле большого окна на полу лежал матрас, на котором находились смятые простыни и подушка. Хозяин квартиры всегда ленился по утрам заправлять постель. Напротив стоял шкаф, в котором художник и хранил все свои вещи. И повсюду валялись тюбики использованной краски и холсты с его работами. Она считала его гением, но он не считал себя таковым. Мир не признаёт гениев при жизни.       Света в комнате было мало, всего лишь одна лампочка, но ей было достаточно, чтобы рассматривать его тело и запомнить на ощупь рельеф его тела и гладкость кожи. Джаред рисовал картины на холстах, а для Ирэн холстами были тела. Сейчас его портрет кажется ей размытым пятном, или она просто хочет так думать.       «Исхудавший голодный художник с бледной кожей. Темноволосый и кудрявый. Голубые глаза. Острые скулы…»       Для Адлер он навсегда остался лишь ощущением прикосновения к его коже на её подушечках пальцев. И дорогой картиной на стене, выкупленной из музея современного искусства, с незатейливой подписью: «Цветы для Адлер».       Гениев действительно признают только после смерти.       Из воспоминаний к реальности её возвращает вибрирующий телефон на столе.       «У меня есть кое-что вкусненькое для Вас. Фото прилагаются. И этот деликатес скоро будет здесь».       Адлер взглянула на себя в зеркале и улыбнулась. Эта улыбка означала, что для особого гостя прилагается и особая встреча. В её боевом костюме.