Красная осень, жёлтая весна

Лето нам ничего не скажет, эта луна ничего не ответит. Ты и я среди огромного поля, и кто-то там зажигает звезды. (Дом Кукол — Ядерная зима)

      Март 2288 год.       История мужчины по имени Гудзон началась в Добрососедстве, баре «Третий рельс». Строго говоря, Гудзон была фамилия, а возможно и кличка. Наверняка этого сказать не смог бы никто из завсегдатаев или работников заведения. Даже Чарли, знавший всё обо всех. Даже Роберт Джозеф Маккриди, вновь прописавшийся в дальних комнатах после того, как выполнил обязательства по последнему контракту, а вместе с тем получил неограниченное время для наблюдений за всякими неблагонадёжными субъектами в надежде, что в разношёрстной, но тусклой тусовке замаячит знакомая с пелёнок каждому жителю Содружества фигура в тёмно-сером плаще и шляпе. Но у народной легенды последние несколько месяцев были дела интереснее, чем помогать простому населению за символические суммы.       Если так вспомнить, последняя оздоровительная прогулка с Джорджем, тем парнем из Убежища сто одиннадцать, закончилась многочисленными ожогами, несколькими пулевыми ранениями и лёгким сотрясением мозга — с конечной точкой маршрута в медпункте. В общем, спасибо роботу-охраннику и напарнику, который вовремя закинул гранату в открывшуюся секцию ядерных блоков. Он, конечно, извинялся за просчёт очень долго, даже выделил денег на лечение, пока не пропал окончательно со всех радаров. Но ощущение его неуловимого присутствия постоянно витало в спёртом воздухе бывшей станции бостонского метрополитена, как пары спирта, отбивая вкус к жизни горчинкой надежды. Потому что парень всегда возвращался. Как и Институт, он был везде, и, судя по последним новостям, Джордж и был Институт. Интересно, у многих ли людей, знавших выходца из Убежища до той взорвавшей эфир трансляции, волосы на шее встали дыбом, когда знакомый добрый голос равнодушно вещал про светлое будущее, находящееся, несомненно, в надёжных руках? Разумеется, отморозка можно было понять, сложно, но можно, хотя нужно ли — тот ещё вопрос. Одно ясно: Джордж был уникален. И никто из меломанов, бродяг, наркоманов и пьяниц, составлявших основной контингент бара в Добрососедстве, и в подмётки не годился со своей историей.       Кроме Гудзона. Прошло много дней, прежде чем он примелькался Роберту, и того больше — прежде чем начал обращать на себя его внимание. Обычно этот мужик с лысой лоснящейся головой и ржавой бородкой сидел на разваленном диване, пил пиво с водкой, а иногда, когда напивался, взвывал, как подстреленный яо-гай, разом привлекая к себе внимание всех, кто сидел поблизости. Но пение Магнолии не прерывал, так что всем было по большому счёту плевать.       Всё поменялось тем несчастным вечером, когда Гудзон наставил пушку на Маккриди. У мужика всегда было с собой ружьё. Впрочем, и у Роберта оно было тоже, это даже не секрет, но в тот раз достать оружие у него не вышло. Он не ждал, что в ответ на комментарий по поводу качества пива (это было первой репликой, случайно обращённой к Гудзону, потому что он стоял неподалёку) может быть такая резкая реакция.       — Ты! — рявкнул мужик, и, поставив кружку, обернулся к Маккриди, посмотрев при этом с таким гневом, что ему тут же захотелось спровоцировать ещё больше, к тому же, это было первое громкое членораздельное слово, которое вообще услышали от этого странного гостя.       — Эй, успокойся, — сказал в ответ Роберт. Как известно, более удачного слова, чтобы вывести человека из себя, до этого не придумали. — Протри глаза, потому что я твою харю, например, точно вижу впервые.       — Не лги мне, — отрезал Гудзон, — ты каждый день тут тусуешься. Следишь за мной.       — Да на кой х… хрен ты мне сдался! — искренне удивился Маккриди.       — Тебе-то может и не сдался, а вот Институту…       — Да ты параноик, — Роберт немного сбавил громкость, потому что беседа начинала привлекать много внимания, крайне нежелательного всегда, когда дело доходит до этих учёных из-под земли.       — На месте Института, парень, мне точно не пришло бы в голову подменять ботом асоциальный элемент, — вклинился в разговор Уайтчепел Чарли.       — Спасибо за поддержку, — с сарказмом процедил Маккриди.       — Молодой человек, — осторожно вставила Магнолия, — у нас тут все свои. Если есть какие-то возражения, то Хэм проводит на выход. Хэм!       — Всё, всё, я понял, — стушевался Гудзон.       На следующий день он сам подошёл к Маккриди, и наёмник не упустил шанса подколоть:       — Ну что, как дела? Появились ещё какие-то претензии, о которых я должен знать?       — Вообще-то я, ну, извиниться хотел, — Гудзон потёр гладко выбритый затылок. — Погорячился. Тяжёлый период в жизни.       — Оу.       — А дальше шанса, может, и не представится. Уезжаю в Столичную пустошь, знакомых повидать, родственников, раз тут не сложилось. Роберт не понимал, почему этому парню вдруг припекло рассказать свою историю незнакомому, в сущности, человеку, особенно такому, кого сам сутки назад назвал институтским шпионом, а потому ответил как можно осторожнее:       — Ну, дыра та ещё, работы особо не найдёшь. Я знаю, сам оттуда начинал.       — Да и чёрт бы с ней, с работой, — чересчур легкомысленно начал Гудзон, но сам же себя оборвал: — Пока что. Надо и пожить когда-нибудь. Наработался я в последнее время и без того крепко, да так что… Ну, ты видел. Бросаюсь на каждую тень. Извини ещё раз.       Маккриди очень внимательно оглядел этого отчаянно извиняющегося человека и, скрещивая руки на груди в жесте недоверия, слабо кивнул:       — Ну, в таком случае не мешай тем, кому эта работа всё-таки требуется.       — Ты работаешь тут? — вполне искренне удивился Гудзон. — Тайный покупатель или что-то в таком духе? Потому что со стороны выглядит так, будто ты сидишь на месте и пьёшь.       — Я наёмник, — едва не рассмеялся Маккриди. — Но если бы мне платили за то, что я просто пью в барах… в этом суть, да?       — Звучит неплохо. Я про то, что наёмник… На самом деле, я был бы не прочь тебя нанять.       — Да ну? — теперь уж настала очередь Роберта удивляться.       — Охранники в караване, который я присмотрел для путешествия, конечно, весьма и весьма, но я предпочёл бы иметь своего человека в любой непредвиденной ситуации по пути. Ну, ты понимаешь. Маккриди замолчал, обдумывая предложение, и Гудзон заговорил дальше:       — Не хотелось бы обращаться к Стрелкам. Во-первых, вряд ли бы кто-то из них согласился покинуть пределы Содружества, а во-вторых — меня, скорее, пришьют, если я сунусь на их территорию.       — Резонно, — кивнул бывший Стрелок.       Ещё полгода назад перспектива подмазаться к лёгким деньгам обрадовала бы его, но в том подвешенном состоянии, в котором оставил прошлый наниматель, Маккриди думал ещё тысячу раз, прежде чем согласиться. Сидеть на берегу и ждать у моря погоды оказалось на редкость приятно, особенно с карманами, полными крышек. Зажрался, охарактеризовал он это состояние про себя. И выдал:       — Пятьсот крышек, плюс расходы на сборы, путь неблизкий. И я не торгуюсь, — Роберт надеялся, что горе-наниматель, услышав о такой сумме, решит, что дело не стоит свеч, но тот лишь присвистнул:       — Да ты хорошего о себе мнения, надеюсь, оно того стоит. По рукам?       Скрепя сердце Маккриди протянул руку, думая о том, что вся эта чертовщина неспроста, не хотелось ему верить человеку, который ещё на днях тыкал пушкой и осыпал бессвязными обвинениями… но, в конце концов, это может быть какая-то подачка от судьбы для интуиции, доверие к которой Роберт давно и безоговорочно потерял. Может быть, это как раз повод встретиться с сыном, о судьбе которого, не считая факта счастливого выздоровления, Роберт не справлялся уже давно — да и не знал, как это делать и зачем. Детский мир в его понимании всегда был отгорожен от взрослого железным забором, да что там — здоровенной стеной, длиннее и выше Великой Красной.       — По рукам.