Красная осень, жёлтая весна

      16 марта 2288 года.       Первым делом, вернувшись в свои апартаменты после невероятно долгого дня, Линдгрен упал на скамейку возле рояля и на ощупь наиграл какой-то давно знакомый мотив. Мама, царство ей небесное, наверняка была бы рада увидеть, что её непутёвый сын под закат лет всё-таки пристрастился к классической музыке в угоду её чересчур интеллигентной семье.       Музыку Джорджа заставили изучать уже с пяти. Не сказать, чтобы десяток лет обучения сделал из него выдающегося музыканта своих лет, да и вообще хоть какого-нибудь музыканта. Неусидчивому мальчику даже обучение в средней школе давалось непросто, что там говорить об игре на инструменте, а уроки сольфеджио были для Джорджа настоящим адом на земле. Хорошая игра требует, как утверждала мать, усидчивости и аккуратности, которых у её первого и единственного сына как раз и не было. В подростковом возрасте, вырвав для себя право заниматься всем, чем хочется, фортепиано Линдгрен забросил, взялся за гитару, освоил кое-как азы, и в конечном счёте окончательно переключился на другие хобби.       Возобновив занятия уже после войны, в Институте, Джордж понял, что надо было больше слушать не маму, а саму музыку, которая выходит из-под пальцев. Конечно, родительница могла, как профессиональный музыкант и ремесленник, зарабатывающий игрой на жизнь, дать куда больше, чем простой преподаватель, но критика со стороны близкого человека причиняла Джорджу невыносимую боль. Линдгрену оставалось надеяться, что по крайней мере Алиса и Мэри, дочери от первых двух браков, никогда не испытывали подобного стеснения ни со стороны матерей, ни со стороны Джорджа. Отцом быть, пожалуй, проще. Легче противостоять желанию манипулировать собственными детьми для их блага. Интересно, как бы Нора отнеслась к тому, что Шон, будучи похищенным, в конечном счёте возглавил Институт? Наверное, была бы возмущена. Её идеалистическое мировоззрение никогда не подвергалось тяжёлым испытаниям в реальных боевых условиях, где иногда случаются такие вещи, какие лучше не вспоминать. Молодые девочки, нахватавшись политической пропаганды с экранов, порой идеализировали войну – и к чему это привело? Она оставила за собой только пустоши, на земле и в головах людей.       В Институте порой казалось, что мир вообще не менялся.       Сыграв последние ноты, Джордж на выдохе расправил плечи, опустил крышку рояля и вздрогнул от тихих размеренных аплодисментов за своей спиной. Поставленная к краю скамьи трость с тихим стуком упала на пол.       – Бетховен, «К Элизе», – тихо констатировал Х6-88, подходя ближе.       – Не ожидал, – Линдгрен, наконец расслабившись, сложил руки на коленях.       – Прошу прощения, сэр, я думал, Вы в курсе, что я здесь.       Джордж не ответил и со вздохом подпёр голову ладонями, облокотившись на крышку. Стало чуть темнее: в главном холле приглушили освещение.       – Я хотел включить больше Бетховена в ротацию на радио, но так и не нашёл нужных записей, – признался Линдгрен после небольшой паузы.       – Почему бы Вам не записаться самому, сэр? – спросил Х6, наклоняясь и поднимая трость с пола. – Вы неплохо играете.       – Я? Да просто ужасно, – Джордж рассмеялся. – К тому же, у меня недостаточно инструментов и талантливых музыкантов, чтобы записать всё, что хочу, на должном уровне... Слушай! А почему бы тебе не составить компанию Циммеру и не сгонять в Вашингтон? У меня младший брат заканчивал там то ли академию, то ли университет... Играл в филармонии. Сейчас покажу, где примерно. Сядь.       Х6 сел рядом с Джорджем на скамью, зажал его трость между колен и буквально вытянулся стрункой, когда директор слишком уж неформально склонил усталую голову охотнику на плечо.       – Так, где у нас... А, вот. Я не очень шарю по карте без названий, так что... эээ... Да. Вот. Где-то тут. От метро Колледж Парк пять минут.       Ляпнув это, Джордж с запозданием вспомнил, что метро лет двести как не работает, и несколько расстроился. Х6 не хватило наглости упомянуть это. Он сказал:       – Хорошо, сэр. Могу я задать один вопрос?       – Валяй.       – Я думаю, отправлять на задание меня – сомнительный шаг с точки зрения обеспечения Вашей безопасности. Вы не будете сидеть на месте в моё отсутствие, я уверен.       – Если захочу прогуляться, то пойду к Валентайну, – Линдгрен легкомысленно пожал плечами, вытягивая из пальцев охотника свою трость.       Х6 тихо выдохнул – громче, чем обычно, – выражая тем самым своё отношение к версии «два с половиной».       – Или... Мистера Семь возьму, к примеру, – сконфузился Джордж. – Неважно.       И поднялся на ноги, по привычке перекладывая большую часть веса на третью точку опоры. Нарочито громко щёлкая наконечником о пол, Линдгрен подошёл к терминалу, некогда принадлежавшему Шону, включил питание и начал что-то быстро набирать.       – Я сообщил доктору Циммеру об изменениях в изначальном плане. Отдел бионаук собирается на летучку с утра, если придёшь – будет отлично.       – Буду там, – кивнул Х6-88.       – Тогда на сегодня всё. Доброй ночи, Х6.       – Доброй ночи, сэр.       Линдгрен повесил трость на подлокотник и потянулся. Играть дальше было уже поздно, пусть и пальцы чесались неимоверно.       Вообще-то, истинным мотивом послать в Столичную пустошь одного из ближайших подручных была вовсе не возобновившаяся страсть к классической музыке. Что бы там ни думал Шон по поводу того, как стоит руководить – его отца вовсе не устраивало, что отдел рекламации живёт как дуллахан: без головы.       Циммеру Джордж не доверял вовсе. Этот человек оказался слишком стар, чтобы принять новую политику Института, использовал все возможности, чтобы сказать об этом, и был, в конечном итоге, услышан. Принимать поспешные решения касательно него Линдгрен всё-таки не решался. С Джастином Айо получилось как-то слишком сумбурно: засветился, не полюбился и тут же слетел с игровой доски. Возвращать всё к изначальному раскладу было уже поздно; тем более, Бине-отец оказался куда более хорошим человеком и, в общем-то, неплохим отцом, раз сумел вырастить сына, соображающего, что к чему. А что Подземка решила захапать себе чужие достижения – Лиам Бине и вдруг «Патриот», ути бозе мой – так то дела прошлого. Один Дьякон, пожалуй, сделал больше, чем вся эта горстка повстанцев за всё время своего существования: напомнил восточному Братству Стали о доминирующих ценностях Старого мира, – «And the rockets’ red glare, the bombs bursting in air»*, – потом едва не обезглавил Институт. Вот кого стоило назвать Патриотом.       Повезло, что пуля триста восьмого калибра в конечном итоге не сильно навредила Джорджу, а то некому было бы вообще рассуждать на эту тему. Иногда он задавался вопросом, жив ли вообще тот словоохотливый плут, некогда заступившийся за Линдгрена перед рыжей бестией в убежище под Старой Северной церковью?       Этот Дьякон из тех людей, что и Смерть заболтать в состоянии.       28 марта 2288 года.       Посёлок Уайт Марш, что в Мэриленде, встретил караван, идущий с северо-востока, на редкость поганой погодой. Моросил дождь, и гуль, который шёл в авангарде, громко радовался, что, по крайней мере, обошлось без радиационных сюрпризов. Балтимору, да и всему штату в общем, во время Великой войны досталось меньше, чем его ближайшим соседям, и поэтому участок девяносто пятой магистрали, проходивший на территории Мэриленда, остался относительно целым. Неудивительно, что в этот кусок нормальной дороги норовила вточиться зубами каждая мразь разной степени цивилизованности. Хотя девяносто пятая и являлась самым быстрым способом попасть из Филли в Столичную пустошь и наоборот, раньше большие караваны её избегали, выбирая более надёжные пути.       Маккриди вспоминал, что говорила ему Дейзи про лекарство для заболевшего сына Дункана. Довезут – оглянуться не успеешь, говорила она. И Бен говорил. И всё же пройти то же самое своими ногами – другое дело. Если бы ещё Светящееся море не было таким громадным, и не приходилось делать крюк...       – О чём призадумался? – отбарабанил Гудзон.       Он пребывал в на редкость приподнятом настроении последние несколько дней, чуть не вприпрыжку бежал, и даже когда настало время остановиться, поторговать и основательно пополнить запасы, всё никак не мог приглушить свой внутренний моторчик и наворачивал круги вокруг людей: вокруг охранников каравана, предводителя, даже вокруг Роберта.       – Да так.       Маккриди вздохнул и поскрёб обломанными ногтями заросшую щёку. Вгляделся вдаль – показалось, фигура, – но понял, что мусор.       – Ты от самого Убежища сам не свой, парень, – Гудзон уселся на свободный шлакоблок возле костра и дружелюбно пихнул Роберта кулаком в плечо. – Расскажи мне. Вроде бы не левые уже люди.       «Я думал о сыне», – хотел соврать Маккриди, но расспросы в этом направлении, если так подумать, могли оказаться более неприятными.       – Я думал о друге. Вот у тебя было такое, что вроде знаешь человека какое-то время, думаешь, что ничего нового о нём узнать не можешь, а он как возьмёт и как выкинет какую-нибудь х... херню выкинет, а ты что хочешь делай.       – Я не знаю, у меня нет друзей. Кхм-м! Знаешь, люди, они меняются каждый день, и с этим, чёрт возьми, ничего не поделаешь. Плохих и хороших перемен нет. Они просто... есть.       – У тебя нет друзей, – ехидно повторил Маккриди.       – Но слушай, я знаю, что это такое: расстаться на годы с какой-нибудь страшной тёлочкой, а потом, встретившись через много лет, обнаружить, что она ничего так, и что у нас могло бы быть уже всё отлично, если бы прошлый я не был непроходимым мудаком.       – Не думаю, что это мой случай, – пробормотал Роберт, хватаясь за голову. – Я не... В смысле, тот парень, которого мы видели в Филли. С которым я говорил. Он знал мою умершую жену, а я побоялся подойти к нему снова, потому что в его глазах я видел её глаза, и это, чёрт возьми, перепугало меня до одури!       – Да, неловко вышло, – пожевал губами Гудзон.       – И... он ещё не знает, что она мёртвая. И я не хочу об этом говорить.       – Так и не говори.       – Но ведь спросит!       – Я уверен, парень: нормальный друг и отреагирует нормально. Знаешь, я подозревал, что что-то у вас не так, у тебя это на лице было написано, но чтобы так запутанно... Хе.       – В общем, теперь он работает то ли почтальоном, то ли курьером, его начальник сказал, что он ушёл куда-то в Балтимор, а я всё жду, как отбитый кретин, пока выйдет навстречу. Но дорога-то не одна.       – Ладно, ладно, успокойся, – Гудзон похлопал Маккриди по сгорбившейся спине. – Знаешь, в чём разница между курьером и почтальоном?       – Не представляю даже, – Роберт шмыгнул носом.       – Если ты Курьер – именно так, с большой буквы, – то мало просто пронести груз из точки «А» в точку «Б». Нужно ещё по дороге взорвать какую-нибудь махину, набить лучшему другу морду на фоне старого американского флага, набить с лучшим другом кучу морд на фоне старого американского флага...       – А обязательно с флагом?       – Иначе никак! – Гудзон раскинул руки в стороны, словно обхватывая что-то масштабное. – Но я не закончил. В общем! Если всё пойдёт как по маслу, то где-то через месяц мы узнаем об образовании в Балтиморе нового автономного государства, секты или ещё какой-нибудь ерунды, или вылезет какая-нибудь неведомая чертовщина, с которой человечество будет бороться ещё сотни лет, или...       – Окей, окей. Тут был исторический ре... ре... ре...       – Референс.       – Референс был, но я не уловил, – фыркнул Маккриди.       – Ты, между прочим, считаешь меня сумасшедшим, а я был в Мохаве в восемьдесят втором году. Она харкала кусками красных-красных лёгких на жёлтый-жёлтый песок, как туберкулёзник с раком мозга, а потом всё же прогнулась под Легионом Цезаря. Это такие мужики в юбках. Может быть, это что-то тебе говорит.       – Не-а.       – Тогда не забивай голову. Неприятное времечко, – Гудзон вздохнул, подпирая голову руками.       – Расскажи ещё! – Маккриди подёргал его за рукав, чувствуя себя... нет, не ребёнком – дылдой-дегенератом.       – Ну, если хочешь, – работодатель выпрямился, хрустнул затекшей спиной, взял длинную ветку и принялся ворошить угли в костре. – В то время в Неваде ещё сидела Новая Калифорнийская республика. Про неё-то ты должен был слышать.       – Слышал.       – Вот. Первую битву за дамбу Гувера, солидный источник электроэнергии, без особых хитростей выиграла НКР. Прямо в тот самый год, когда в столице взорвалась Мегатонна, семьдесят седьмой. Не перепутаешь. Вот только Цезарь так просто не отступил. За следующие пять лет он собрал у себя много интересных личностей. Двое из них, хотя не являлись формально, как это сказать, легионерами, увлекались доставкой посылок в труднодоступные места – каких только хобби не бывает у хороших людей, да? Однажды один из них, направляясь по дороге с запада на восток, или с востока на запад, по чистой случайности скинул на молодой город ядерный заряд. Это привело к невообразимым природным изменениям, после чего путём, который мог иметь важное стратегическое значение как для Легиона, так для Республики, не ходил никто. Кроме двух Курьеров, двух безумцев, которые и были первыми из разумных, кто ступил на ту гиблую землю после трагедии. К некоторому несчастью обывателей запада, где-то там ещё оставались боеголовки, которые уже второй Курьер хотел закинуть на цивилизованные земли. Но первый, ужаснувшись тем, что делал ранее, удержал его руку. В тот день ничего так и не взорвалось, но весть о событиях, произошедших в Разломе, всё равно как-то просочилась. Со временем слово «Курьер» обросло некими романтично-возвышенными смыслами, вроде патриота или товарища. Почему-то считалось, что те парни должны были быть прям друзьями навек, раз так всё сложилось.       – Постой, ты сказал «товарища»?       – Да, я имел в виду то, что сказал. Друзья, которые по ту сторону баррикады. Все Курьеры немного вещи в себе. Они со всеми по ту сторону, даже если проявляют лояльность к чему-то. И если твой друг причислил себя к такой породе, то я бы на твоём месте начал бояться заранее и нашёл бункер покрепче.       – У-у-у, да ты умеешь поддержать, – усмехнулся Маккриди. – Но в любом случае, спасибо тебе за рассказ.       – Всегда пожалуйста. А теперь, если позволишь...       Гудзон встал, потянулся, хрустнул шеей и широко-широко зевнул, прикрыв рот предплечьем. Дорожную броню он уже снял к тому моменту, и Роберт с некой завистью пронаблюдал, как под тонкой рубашкой двигались крепкие, подкачанные мышцы спины.       – Спокойной ночи, – глухо сказал Маккриди.       – Да-да, не засиживайся допоздна.       Роберт кивнул и ещё немного осоловело глядел на огонь, прежде чем встать с насиженного места и зайти в гостиницу – в кои-то веки представившуюся возможность поспать под крышей нельзя упускать.       17 марта 2288 года.       – Всем доброе утро, – громко поздоровался Джордж.       Учёные, ещё не успевшие толком приступить к своим работам, с тихим приветственным бормотанием стянулись в центр зала и обступили одну из клумб. Собраний в привычном понимании этого слова в помещениях отдела бионаук не проводилось. Если кому-то и пришла бы в голову подобная затея, то для того, чтобы усадить всех селекторов, медиков, химиков и прочих разноплановых специалистов пришлось бы стащить стулья со всего комплекса Института. По крайней мере те из них, что не прикручены к полу.       По большому счёту, какие-либо глобальные изменения в ходе работ инициировать могли только трое из отдела: Фолькерт-старший. Карлин и Холдрен. За весь срок пребывания Джорджа Линдгрена на посту директора Института никто из них не сообщал о проблемах и не создавал их – случай с Хиггсом и Локеном, пожалуй, не в счёт, – и это делало им честь.       – У меня есть для вас задание, которое, возможно, кому-то покажется интересным. Все слышали про наших новых гостей, живущих под Салемом?       – Когтей смерти? – робко спросил Брендан Фолькерт.       – Нет. Чашку кофе этому парню. Я говорил о Преслед... о Последователях Апокалипсиса. Они занимаются исследованиями по вашей части, и я думаю, что у вас найдётся пара-тройка заданий, чтобы проверить их способности.       – Мы как раз раздумывали об этом, – Клейтон Холдрен осторожно положил руку на плечо Джорджу, разворачивая его к себе. – Сегодня без трости?       – Дома забыл, – ответил Линдгрен. – Думаю, конкретно моя помощь в этом деле не пригодится?       – Никак нет, директор. Разве что скоро я попрошу Вас опять лично пообщаться с ними.       – О, меня не придётся уговаривать долго.       – Воодушевление на Вашем лице не может свидетельствовать об обратном.       – Если бы мне не нравились идеи Последователей Апокалипсиса, я бы не просил педалировать их в эфире.       – Действительно, – согласился Холдрен.       – Сэр, прошу пройти-с со мной и посмотреть на результаты последнего эксперимента, – позвал один из учёных, но, видно, сам тут же смутился своей наглости и смущённо скрестил руки на груди.       – С кактусами-то? – оживился Джордж.       – Именно так.       – О, моя прелесть, пойдёмте, конечно... Как Вас, ещё раз?       – Айзек Вишневский, – представился биолог. – Так вот...       Линдгрен отметил, что на поляка этот рыжий субтильный мужчина лет тридцати не слишком походит, скорее на еврея – впрочем, неудивительно, спустя столько-то поколений межрасовых браков.       – …мы сумели воспроизвести некоторые сорта, но для того, чтобы выращивать их в промышленных масштабах, нужна почва, удобрения, особый микроклимат и, что самое главное, место. Все площади, построенные для гидропоники за последние лет пятьдесят, уже заняты другими, более важными сельскохозяйственными культурами. А инженерный отдел не даёт расширение!       – Так куда вас уже расширять, – ужаснулся Линдгрен.       – Если отстраиваться дальше на юго-восток, то упрёмся в русло реки и затопим всё, что можно, – согласился с ним Клейтон Холдрен.       – Ну как, за счёт закрытой лаборатории ВРЭ, например, – предложил Вишневский.       – Напомню, друг мой, что мы уже год пытаемся решить проблему утилизации токсичных отходов оттуда, – возмутился Холдрен.       – Как только решим, так сразу, – пообещал Джордж Айзеку. Тот аж расцвёл. – …Скажите только, зачем вообще выращивать кактусы в больших количествах?       – Мы точно живём в одной Америке? – поразился Вишневский. – Для Ядер-Колы, само собой!       – Не понял, – признался Линдгрен.       Клейтон хлопнул себя ладонью по лицу, тщательно замаскировав это под почёсывание лба, и отправился по своим научным делам, справедливо решив, что сможет поговорить с директором и позднее. Вишневский подошёл к нему ближе и начал тараторить:       – В оригинальной рецептуре для создания ядерки использовали натуральные ароматизаторы и красящие вещества, которые добывались из двух видов кактусов. По понятным причинам мы не можем получить их, допустим, из Мексики, а искусственно подкрашивать и подслащать... так скажем, пробовали, поэкспериментировали немного на соседях сверху, но респондентам не понравился вкус. Да что там, даже наши собственные учёные больше предпочли бы выветрившуюся колу довоенного образца, а не самодельную с пузыриками!       – Продолжайте, – кивнул Джордж.       – Рецепт квантовой Ядер-колы оказался куда проще для повторения, и мы успешно начали внедрять этот продукт на рынок небольшими порциями. Пожалуй, могу с гордостью отметить, что девяносто пять процентов светящейся газировки, которую Вы могли обнаружить на поверхности, была создана в Институте.       – Звучит неплохо, а как насчёт вишнёвой?       Вишневский замялся.       – А вот не сложилось с ней. Её и до войны-то считали полным провалом.       – Мне, между прочим, нравилась. Жена считала, что менее бесполезной статьи расходов и представить сложно, но, чёрт возьми, обожаю вишню. Без газа, само собой, совсем не то... Итак, займётесь?       – Когда закончу один... впрочем, неважно. Да, займусь, – почему-то отчаянно краснея, ответил Айзек, как будто и впрямь отвечал за качество напитка своей собственной головой. Джордж ободряюще хлопнул Вишневского между лопаток. Учёный почему-то весь аж обмяк и сжался, оглядываясь по сторонам: – И... ещё кое-что, директор. Могу я обратиться к Вам с очень личной просьбой?       – Попробуй, – кивнул Линдгрен.       – Одна птичка из инженерного нашептала, что в отделе высших систем что-то пошло не по плану. Я пытался уточнить у приятеля, который там работает, но, как бы это сказать, он потерялся.       – В каком смысле потерялся? Институт, прямо скажем, не громадный мегаполис.       – Он не появлялся ни в обед, ни за ужином. Не исключена возможность, что он просто работает в ночное время из-за реактора, но в таком случае он нашёл бы способ хотя бы предупредить!.. То есть, я так думаю.       – А почему бы не навестить его на рабочем месте в таком случае?       – У меня нет доступа в ОВС, сэр, – несколько обиженно констатировал Вишневский.       – Ладно, я поищу твоего друга.       – Спасибо, директор! Его зовут Кайл Стэнфорд.       Джордж кивнул и, скрестив руки, направился обратно в главный зал отдела бионаук. Там его встретил Х6 и открыл было рот, чтобы извиниться за опоздание, но Линдгрен молча махнул рукой, предлагая ему следовать за собой.       – Вы сделали всё, что хотели, сэр? – спросил охотник.       – Здесь – да, но, думаю, в твоё отсутствие мне будет, чем заняться.       – Вы уверены, что в таком случае будет целесообразно отправлять меня в Вашингтон?       – Да, я уверен.       – Тогда прошу прощения, что усомнился, – сказал Х6-88, как показалось Джорджу, с некоторой обидой.       – Когда Циммер планирует начать свою операцию?       – Мы покинем Институт после обеда.       – Ладно, до тех пор тебе стоит расслабиться. Или пройтись со мной, если сам хочешь.       – Пожалуй, воспользуюсь последним предложением, сэр.       – Хе.       Улыбаясь своим мыслям, Линдгрен молча дошёл до своих апартаментов. Взял трость там же, где оставил её ночью – на спинке кровати, – и повернулся лицом к Х6. Охотник стоял у рояля, скрестив руки на груди, и особо задумчиво молчал.       – Волнуешься? – высказал неожиданную догадку Джордж, уж точно не ожидая признания:       – Разве что за Вас, сэр.       – Больше никаких роботов. И... попыток приручить Когтей смерти. Я обещаю!       – Не обещайте того, что всё равно не будете выполнять. Тем более, я совсем не тот, перед кем стоит оправдываться.       – Тебя послушать, так я большая шишка и не должен отчитываться ни перед кем.       – Я не говорил такого.       Линдгрен сел за рояль и вместо ответа наиграл что-то недовольное.       – Когда-нибудь Вы научите меня играть, сэр? – ловко перевёл тему Х6.       – Когда-нибудь, – согласился Джордж, снисходительно улыбнувшись, и вернулся к тревожной мысли, которую подкинул Вишневский. Что-то эти парни из технологий задумывали, и, что самое главное, под крылом Мэдисон Ли, презиравшей любую ложь! Всё это тревожило Линдгрена на глубоко интуитивном уровне, но неясная причина злости – не повод срывать её на друге. Тем более на охотнике.        Ноябрь 2281 года.       Ночи в Мохаве редко блюли тишину. По ночам пустыню выворачивало наизнанку, и все звуки, которые днём неслышны и незаметны, выходили на передний план. Только лагерь Форлоун-Хоуп, как правило, хранил угрюмое молчание обречённого на гибель. Не всегда.       Щёлк-щёлк.       Язычок пламени из позолоченной зажигалки проявил на фоне темноты пару окровавленных рук и два интеллигентных мужских профиля. Сначала прикурил один, потом, уже от зажжённой сигареты, второй. Первый на прицел, второй на выстрел, как сказал бы любой снайпер. Бывший стрелок первого разведбатальона Крейг Бун, уснувший сидя на стуле, тревожно приоткрыл глаз, нашёл взглядом своего курьера, и, не обнаружив более ничего интересного или подозрительного, закрыл обратно.       Два человека сначала курили в молчании, затем один из них сказал:       – Неплохая работа, док. Едва ли я бы сам справился лучше.       – Спасибо, док Ричардс. Я многому научился от Вас, – лукаво подмигнул Кларенс, чего, впрочем, в темноте наверняка видно не было.       – Правда? Я ведь ничего не делал, доктор... как твоё имя, кстати?       Снова повисла пауза.       – Скрейк? – не то утвердительно, не то вопрошающе заявил курьер, как будто доктор Ричардс мог знать это точнее. Почему-то казалось, что врачу без имени будет честно назвать фамилию. Может, ему так не будет обидно.       – Да, похоже на тебя, – кивнул Ричардс.       Кларенс Скрейк выдохнул, вытирая ладонью потный лоб, и тем самым размазал чужую кровь по лицу. Это подтверждение было в какой-то мере необходимо. Поразительно, как этот второй врач прочитал ситуацию. Или это просто было его стилем вести беседу – в саркастичной манере высказывать всякие нужные вещи в нужный момент.       – Возьми это, – сказал Ричардс, вытягивая из кармана голокассету и вложил в испачканную руку. – Рекомендации майору.       – О, благодарю, – Кларенс сжал пальцы и вымученно улыбнулся. – Правда что, мои старания всего лишь капля в... море.       Мёртвом море, сказал бы он, но решил, что именной каламбур будет слегка не в кассу. Ещё ведь поймут неправильно.       – Любая капля в пустыне на вес золота, а ты, золотце, за день совершил больше значимых поступков, чем иной солдат Республики за всю свою карьеру сможет.       – Да. Да. Иногда жаль, что я – не он.       Тут до Курьера дошло, что он как-то совсем нагло напрашивается на похвалу, и когда Ричардс открыл рот, чтобы сказать ещё что-то в настолько же иронично-заигрывающей манере, Кларенс поднял руку и добавил:       – Я не воюю в этой войне, понимаешь? Одним добрым самаритянином больше, одним меньше – не думаю, что это будет иметь какое-то значение, когда множество людей погибнет за бетонную стену посереди реки.       И на этот раз Республика падёт, завершил Курьер про себя без каких-либо эмоций.       – Тогда дай-ка угадаю, тебя привёл красный берет? – осторожно спросил Ричардс.       – Да, – кивнул Кларенс. – То есть, нет.       – Или нет?       – Он ищет что-то. Я ищу кого-то. Если не знаешь, где и когда, то лучшая точка отсчёта – здесь и сейчас.       – Я понял мысль. Но у тебя есть какие-то опознавательные признаки того человека?       – Ну, он много знает, – Кларенс почесал в затылке. – И если бы проходил здесь, я бы уже заметил это.       – Не хочешь говорить? Ладно, – доктор Ричардс докурил сигарету, присел на корточки и опустил бычок в помятую консервную банку, где таких скопилось к тому моменту уже больше половины объёма.       – Я в порядке, – последовав примеру, лаконично заверил коллегу Кларенс. Уже хорошо узнав свою шальную натуру, он едва удержался от того, чтобы полезть обниматься прямо из такой дурацкой позы и выплеснуть на Ричардса нахлынувшие с внезапностью цунами тёплые чувства. Вряд ли доктор был против крепкой мужской дружбы с привилегиями, конечно (Скрейк бы хоть свою голову поставил на обратное). Просто Курьер чувствовал, что надеяться в Форлоун-Хоуп ни на кого не стоит.       Неделей спустя, после недолгой и, к несчастью, одинокой прогулки на восток, Кларенс воссоединился с Буном в том же самом лагере. Снайпер, как выяснил Курьер, ни с кем из сослуживцев особо не общался, и это его несколько удивило: ему сложно было представить для Буна место лучше, чем пристанище отчаянной надежды.       – Привет, дружище. Как дела? – сказал стрелку Кларенс.       – Сходи к врачу перед тем, как отправимся, – порекомендовал Бун. Вот так, без назойливых расспросов о том, где был, чем занимался, и, что самое главное, как выжил.       – Да. Спасибо за, ээ... в общем, спасибо, – махнул рукой Курьер и нырнул в палатку доктора Ричардса. На трезвую голову грузить терпеливого спутника не было совершенно никакого желания.       – О-о, дружочек мой, да у нас всё плохо. Раздевайся, – присвистнул коллега, едва завидев Скрейка.       – Плечо. Вправить не смог, – зачем-то сказал Кларенс, хотя диагноз ему поставили уже с порога.       – Конечно. И, наверное, рюкзак тащил. Вот имей в виду, добегаешься и ляжешь с позвоночником.       – Кого Вы запугиваете, док? Скорее меня пристрелят где-нибудь на большой дороге.       – Да, врачей лечить – та ещё задача... – пробормотал себе под нос Ричардс, почти равнодушно наблюдая за процессом раздевания. Глубокие царапины и гематомы по всему телу – всё-таки не та вещь, которой можно кого-нибудь соблазнить.       – Ох, не сгущайте краски, – улыбнулся Скрейк и стиснул зубы, вытерпев укол Мед-Икс в основание шеи. И хотя доза была небольшой, ноги стали ватными, а неприятное, болезненное напряжение в плече быстро начало спадать.       – О боже... Тебя что, душили?       Знакомый голос доносился как будто из-под перины, и Кларенс неопределённо промычал что-то, медленно моргнул и закрыл глаза. Но когда повреждённый сустав встал на место, распахнул их и от неожиданности заорал:       – Да, да! – с придыханием.       Ричардс усмехнулся, потёр одну ладонь о другую:       – Золотце, ты в других ситуациях тоже так кричишь?       – Разве я кричал? – смутился Скрейк.       – Не удивлюсь, если весь лагерь теперь думает, что я провожу на бедном тебе медицинские опыты. Если понимаешь, о чём я. Как будто у меня на это время есть.       – Вскоре Вы сможете распоряжаться своим временем как захотите, – заверил Ричардса Кларенс. – Вообще, как я уже говорил, с наличкой у меня сейчас туго, но кое-какие медикаменты с собой. И сувениры.       Накинув рубашку на плечи, Курьер с угрожающим грохотом покопался в рюкзаке, извлёк сначала несколько ампул Мед-Икс, а затем крупный, поблескивающий в полумраке кусок металла. Ричардс посмотрел на Кларенса круглыми глазами, и, пока он одевался, открывал и закрывал рот, словно рыба.       – Это же, ну, пресс-папье? – спросил в конце концов. – В форме золотого слитка. Которое весит как золотой слиток и по цвету как золотой слиток.       – Да, это так, – важно кивнул Курьер. – Я тут подумал, Вам ведь нравились благородные металлы. Я всё равно с бумагами не работаю. А так, знаете ли, заебался с собой таскать. Пусть хоть поработает на благо Республики.       – Действительно...       – И если Вы не поняли – это настоящий слиток.       – Ох, чёрт возьми, – прошептал Ричардс.       – Надеюсь, это покроет Ваши затраты. А я пошёл, – Скрейк махнул рукой на прощание.       – Нет, постой! – окликнул его республиканский врач, но тщетно. Бегать за дарителем по лагерю озадаченный мужчина, очевидно, не счёл нужным.       На этом Курьер посчитал, что деятельность в Форлоун-Хоуп можно сворачивать, окликнул Буна и навострил лыжи – на этот раз точно в направлении Нью-Вегаса.