Красная осень, жёлтая весна

      (...правде равносильна*.)       Ноябрь 2281 года.       Во второй раз поднимаясь в пасть динозавра в Новаке, Кларенс не ожидал, что первым делом ему ко лбу приставят ствол крупнокалиберной винтовки. Курьер улыбнулся, поднял руки вверх на всякий пожарный, – знал, что человек по ту сторону ствола просто так не выстрелит, – и спросил:       – Это ты Бун?       – Я, – снайпер, крепко сбитый мужик среднего роста и с крупными чертами бледного не по климату лица, бесшумно выпустил воздух из лёгких, опустил оружие и добавил: – Не надо тебе здесь быть.       – Мне говорили, что ты не особо разговорчивый. Видимо, не наврали. Ладно, я пошёл. Если, тебе, конечно, не нужна помощь с дилеммой, которую отчего-то в состоянии решить только человек, который случайно мимо проходит. Не нужна? Ладно, теперь я на самом деле ухожу. Удачи тебе, чем бы ты у себя тут не занимался, хотя очевидно, что, наверное, снайпингом. И как, много удалось настрелять? Впрочем, господи, почему я спрашиваю, я же совсем-совсем забыл, что мне нечего тут делать. Пока, до свидания, адиос, калиспера, буэнос ночес.       – Постой, – оборвал курьера, оправившись от неожиданного напора, Бун.       – Что? – тот с надеждой сцепил руки в замок на уровне груди, поправил шляпу, почесал нос и снова сцепил руки.       – Ты сказал, что в городе недавно. На самом деле, это могло бы мне пригодиться.       – Я знал, что ты предложишь! – громко обрадовался Кларенс, чуть ли не хлопая в ладоши. – Как раз на днях я случайно получил докторскую степень по решению чужих проблем! Бун поджал губы, то ли раздумывая, как начать, то ли попросту сожалея, что ввязался в тесное общение с безумцем, да ещё и без свидетелей. В конце концов, смирившись с жёсткой иронией судьбы, снайпер пояснил:       – Тут я никому доверять не могу. Кто-то из местных продал мою жену Легиону. Не знаю, кто именно. Но ты можешь выяснить это, не вызывая подозрений.       – И что делать дальше? Убить, тоже продать быкам, чтоб знал наших?       – Нет, – Бун снова вздохнул, снимая с головы свой красный берет. – Я просто хочу убить этого ублюдка своими руками. Вот, возьми. Курьер с недоумением моргнул и схватился пальцами за красную ткань, а потом, подумав, снял свою широкополую ковбойскую шляпу и нахлобучил на бритую голову снайпера. Но он и это снял.       – Зачем? – спросил.       – Ну, я подумал, что мы меняемся шапками в честь контракта. Нет что ли?       – Этот берет будет опознавательным знаком, – покачал головой Бун. – Выведешь виновного на площадку перед динозавром, наденешь – и я убью того, кто будет рядом. И мы не должны говорить до тех пор, как дело будет сделано.       – А-а, – немного разочарованно протянул Кларенс. Бун невозмутимо водрузил шапку на её законное место, и курьер нервно рассмеялся, с трудом подавив желание поймать нарушителя личного пространства за запястье и сделать с ним что-нибудь непотребное: – Ладно.       С каждым днём, что ближе становились огни Нью-Вегаса, идея пробраться на Стрип казалась курьеру не настолько поганой, как в прошлом месяце. Новак был первым городом за долгое-долгое время, где он встретил настоящих людей, не расфасованных по банкам и не разобранных, как какой-нибудь извращённый конструктор, на составные части – но люди, в общем-то, были поганые, в подмётки не годились тем, чьи мимолётные благодарности грели душу и помогали выбраться даже из самых сложных ситуаций. Всё-таки какой огромный смысл у слов! Интересно, есть ли где-нибудь в космосе громадный приёмник, который записывает всё, что когда-либо было сказано на Земле и прочих обитаемых планетах?       Если абстрагироваться от странной философии, то трахаться, помимо прочего, хотелось неимоверно, а если под ментатами, так вообще. Второй снайпер, Мэнни Варгас, даже не понял, что с ним флиртуют, зато сказал, куда отправился Бенни – так звали пижона, который всадил курьеру две пули под Гудспрингс. В конечном итоге Кларенс даже согласился помочь стрелку послать гулей с какой-то станции к такой-то матери, пусть и рассчитывал уже на несимволическую сумму в крышках, нежели на то, что обломится хоть сколько-нибудь ответного внимания от стрелка. Ночной снайпер, Бун, особого желания подкатывать не вызвал. Более того, его сердце уже было занято двумя женщинами: усопшей женой и Республикой. Уж ей курьер ещё планировал строить глазки, не из особой симпатии, но из уважения к наследству довоенной Америки.       Под утро, вялый от ментатовой ломки и бессонной ночи, Кларенс уже караулил Дженни Мэй Кроуфорд на пороге её жилья, зажав между зубов тлеющую сигарету:       – Доброе утро! – вежливо поздоровалась с ним хозяйка мотеля. – Чего так рано не спите?       – Да вот, – курьер закашлялся дымом. – Нашёл кое-что интересное, теперь даже спать не могу. Хотите посмотреть?       – Ладно, идёмте. И что же это?       – Тут совсем рядом. Перед динозавром.       Странно, подумал курьер, что она даже не спросила ничего про красный берет. Впрочем, вполне могла сделать вывод, что Кларенс – один из НКРовских солдат. Оказавшись прямо перед пастью динозавра, курьер поймал краем взгляда вспышку между его больших кариозных зубов, достал из кармана сложенную напополам бумажку и, развернув, показал её Дженни:       – Узнаёшь?       Она посмотрела на Кларенса с каким-то обиженным удивлением, и в следующую же секунду – бам! – и на месте её головы – кровавая каша. Курьер даже не успел осознать, поняла ли старая женщина что-нибудь из того, что было написано на бумаге, и почему вообще состоялась эта казнь. Но, в конце концов, какое за ним право читать нотации свободным людям. Он помахал рукой Буну и вприпрыжку зашагал обратно в «Дино Дилайт», сплюнув по пути вязкую и горькую от смолы слюну.       – Назовите меня печенькой и намажьте взбитыми сливками, если это не мой старый друг из Гудспрингс! – радостно поприветствовали курьера у выхода в холл. Кларенс сначала вздрогнул, а потом, узнав того, кто с ним разговаривает, радостно улыбнулся, насколько позволяли болевшие почему-то щёки.       – Привет, Виктор!       – Давно не виделись, парень. Сколько, уже дней двадцать?       – Или двадцать один, – уточнил курьер.       – Да, двадцать один, – согласился Виктор. – Решил послать к чёрту того пижона и обосноваться в Новаке, а, дружище?       – Нет, просто мимо прохожу. А тебя какими судьбами?       – Да вот, качу себе по дороге в Нью-Вегас.       – Какое совпадение, я тоже, – не без иронии сказал Кларенс.       – Ну, дорога-то одна. Если ты не любитель агрессивной фауны, конечно.       – Фауны мне и без того достаточно, спасибо. Могу я рассчитывать на экскурсию по Стрипу, если таки дойду?       – Ко-о-онечно.       – Отлично. А теперь, наверное, я пойду. Столько всяких дел.       – Счастливо, парень!       Кларенс махнул рукой, а Виктор как ни в чём не бывало покатил дальше по трассе в сторону Нью-Вегаса. Курьер проводил его взглядом медленно почесал в затылке и похлопал себя по карманам куртки. Где-то там должен был заваляться ментатик. Собственных ресурсов на то, чтобы проанализировать информацию и сделать выводы, уже не хватало.       21 марта 2288 года.       – Во ублюдки, – сказал Дино закрывшейся двери и сплюнул сквозь зубы: искусственная кровь уж больно отдавала ржавчиной и томатной пастой, да и щипала заднюю стенку горла прямо как настоящая.       Из полумрака подсобного помещения за ним настороженно наблюдали пять пар глаз. Ненависти, впрочем, не было. Знали бы они, как Лис учил своего приёмыша отлавливать и «выжимать» таких вот дегенератов – были бы не столь благосклонны.       – Отлично, – громко высказался кто-то у задней стены. – Очередной сварливый идиот в нашей тесной компании неудачников.       – Ты кого здесь идиотом назвал? А ну покажись! Я сейчас твою «умную» рожу так разукрашу, мамка родная не опознает!       Он вышел на свет. Не то чтобы Вэнс пришёл в какой-то ужас, хотя мужчина был на полголовы выше и в полтора раза шире в плечах, чем он сам, но по шее сзади пробежалась стая колких мурашек. Это и есть Риз, мгновенно понял Дино. Битва врукопашную не была его сильной стороной, на самом деле. Лис не просил драться, только немного поиздеваться над теми, кто будет «показывать голову», и всё же в тот момент, когда Дино увидел оранжевый тельник Братства Стали, кулаки сами собой зачесались. Ненависть к этой организации являлась чем-то априорным, не требующим под собой оснований, хотя их и достаточно, но Дино сам не ожидал, что она вспыхнет так ярко, стоит только в первый раз в жизни встретить одного из представителей.       Возможно, Лис натаскивал свою собаку Динго слишком хорошо.       – Закрой свой рот уже, недоносок, – пробасил парень из Братства, подойдя и глядя сверху вниз. – Видно, жизнь тебя вообще ничему не учит, если так расквасили.       – Вы только посмотрите, какой авторитет тут нашёлся! Знаешь что, я бы прислушался к твоему мнению... может быть, не будь у тебя этой сраной побрякушки на шее. Мужик набрал в грудь побольше воздуха, чтобы выдать какую-то гневную тираду в ответ, но был прерван единственной женщиной из присутствующих:       – Тише!       Одновременно с этим возгласом помещение заполнил мерзкий высокий звук, заглушивший остальные шорохи, и все схватились за головы в стремлении закрыть уши. Дино попытался крикнуть, но почувствовал только напряжение голосовых связок, выделить какую-то отдельную частоту не удалось.       Эта пытка продлилась меньше минуты, но секунды показались вечностью. После чего радушный мужской голос, прекрасно знакомый Дино, из тех же скрытых динамиков сообщил:       – Пожалуйста, проявите терпение и соблюдайте тишину. Нарушения акустической дисциплины влекут за собой последствия, которые вы могли только что наблюдать. Спасибо за понимание.       Кто-то показал средний палец в пустоту.       Дино долго, с прищуром смотрел в глаза парню из Братства (тот даже ни разу не моргнул!), а потом, тряхнув головой, забился в свободный угол и обхватил колени ладонями. Рабский ошейник немилосердно давил на горло, хотя расстояние до металла – два пальца. Наличие взрывчатки под ним тоже не прибавляло уверенности. Что бы там ни говорил Лис про «аутентичность» образа и мастерство доктора Скрейка с подобного рода механизмами, опасность есть опасность.       Потом Вэнс снова вспомнил про Маккриди и обиженно засопел, не решаясь даже представить, что он делает сейчас там, на свободе. Виделся ли с Доктором и Дженнифер, не расстроился ли, не застав на означенном месте? По крайней мере, не бездельничает, с другой стороны. В конечном итоге Дино решил, что слишком много думает о делах далёкого прошлого. Но стоило зацепиться за эту мысль, как не самые приятные воспоминания обрушились едва не фонтаном.       Знакомство с Лисом, к примеру. Тогда, при первой встрече, у него было множество поводов убить того бестолкового мальчика, которым Динго был в нежном подростковом возрасте. Вполне оправданных как морально, так и юридически. Дальняя дорога сплотила лису и собаку, сделала надёжными союзниками, но не друзьями.       Или первая любовь: бурная, как мартовские реки, и оказавшаяся весьма плодотворной, что бывает весьма редко. Дино пронёс её через целую декаду лет, не столько из сентиментальности, сколько, напротив, из-за того, что рано очерствевшее сердце не смогло взрастить никакого иного столь же бурного и одновременно светлого чувства. Вэнс пробовал, конечно, но тупое раздражение в отношении каждой и каждого, кто влюблялся в него впоследствии, не лечилось даже сексом. Возможно, потому что почти все эти отношения начинались вопросом «что у тебя с рукой?» Кто знает.       Погружаясь всё глубже и глубже в бездны своей памяти, Дино сам не заметил, как по щекам потекли слёзы.       Август 2279 года.       Даже несмотря на сильные боли в руке, Эдварду удалось уснуть сладким поверхностным сном, наполненным ужасающими, пусть и красочными, видениями. Когда Смотритель разбудил его, было около половины пятого утра. День обещал быть тяжёлым. Любой день из тех, что начинались с перевязок, был тяжёлым; вдобавок ко всему, сам Вульпес Инкульта решил побеседовать с молодыми нарушителями военной дисциплины. С Эдвардом и его сестрой.       Согласно всё тому же Смотрителю, Дженнифер виделась с главой фрументариев ещё с вечера, и это показалось Эду весьма странным, ведь важные дела с вечера не решают. С другой стороны, вряд ли накануне сборов может получиться долгий, душевный разговор. Не то чтобы Эдвард на него надеялся и так хотел откромсать самый лакомый кусочек чужого времени. Он вообще не надеялся услышать ничего хорошего и заочно ненавидел человека, который спутал все карты одним своим появлением.       Вопреки ожиданиям Эда, Вульпес Инкульта оказался не седым стариком, но совсем молодым человеком, едва ли старше тридцати – и потому неприязни к нему несколько поубавилось. Поначалу он долго и многозначительно молчал, сцепив руки в замок, пока Эдвард с тупым выражением разглядывал его ухоженные ногти и делал вид, что чувствует вину. В конце концов фрументарий сказал:       – Никогда не думал, что с группой тринадцатилетних подростков можно нажить себе столько проблем. Ваш командир сделал верное решение, и теперь, возможно, научится отличать если не девушек от юношей, то хотя бы одну пару близнецов друг от друга.       – С ним всё в порядке? – поднял голову Эдвард.       – Он жив, – уклончиво ответил Инкульта, – и точно будет работать над ошибками. А вот ты и твоя сестра... после всего, что я увидел, я бы предпочёл видеть вас мёртвыми, но Цезарь щадит юношей. Как твоё имя?       Он знает, понял Эд, но спрашивает потому, что хочет усилить воспитательный эффект своей лекции. Тем не менее, в этой ситуации сложно не подыграть.       – Эдвард.       – Эдвард. Такое благородное имя, а досталось маленькому, заносчивому лжецу. Тебя устраивает, как всё сложилось?       – Вполне. Я знаю, что заслужил наказания куда большего, но я, м-м, знал, на что иду.       – Я понял, что цирк с подменой мальчика девочкой и наоборот был не зря. Вы добивались чего-то. Я слышал одну версию. Хочу послушать твою. Не пытайся лгать мне. Ты и так ходишь по тонкому льду.       – Я хотел, чтобы мать была счастлива, – Эдвард неопределённо пожал плечами.       – Вряд ли женщину может сделать счастливой смерть второго мужа. Если ты хотел её предотвратить, то промахнулся.       – Я не хотел её предотвратить. Я хотел его убить.       – Не ты убил его.       – Я предоставил доказательства его вины, этого было достаточно. Другой фрументарий... курьер. Он исполнил волю Цезаря, когда проходил той же дорогой, что и Вы, но в другую сторону.       – И где сейчас эти доказательства?       – Курьер забрал кассету с собой. Мне не нужны воспоминания о том, что пришлось сделать, а ему доказательства законности совершённого убийства придутся кстати.       – Несомненно, ты знал, что и когда записывать.       – Я немного подтолкнул этого ужасного человека к пропасти. Он не заметил подмены, как и... декан, если не ошибаюсь. Курьер понял, в чём дело, но пренебрёг разницей и вникать не стал. Его гложет другая скорбь. Жаль, не смог ему ничем помочь.       – Никто не может, – сказал Инкульта неожиданно мягким голосом. – В любом случае, ты добился, чего хотел: в связи со спецификой твоей травмы, для декана Кита твоё обучение будет весьма трудоёмким и бесполезным. Ты останешься на своём месте, но будешь смотреть и слушать вместо того, чтобы совершать необдуманные поступки. Ты искупишь долг перед Цезарем, не сделав ни одного выстрела.       – Я понимаю, о чём речь. Сделаю всё, что смогу. Даже если это значит... то, что значит, в общем.       – О, несомненно сделаешь. Рад, что не пришлось прибегать к воспитательным мерам.       Июнь 2282 года.       Под алой тенью в палатках Легиона спится как-то особенно крепко. Это ощущение ни с чем не сравнить, как будто возвращаешься назад в утробу матери. Эдварда обычно не беспокоили по ночам, и именно поэтому ему нравилось оставаться в лагере. У легионеров строгий дневной режим – почти неосуществимо для Убежища более чем двухсотлетней давности, где людям приходится работать круглые сутки хотя бы для того, чтобы крыша не свалилась им на головы.       Новый декан и комендант по совместительству (ей богу, с каждым новым назначением они становятся всё моложе и моложе) был не против иметь под боком медика и предоставлять при этом только рабочее место и еду. Его даже не смущал юный возраст Эда. Будто сейчас в Юте найдёшь кого-то старше. На время второй битвы за дамбу Гувера почти все старшие офицеры и мало-мальски опытные рекруты были перенаправлены в Аризону, на передовую, остались только два младших командира. Иногда, раз в два-три дня, на горизонте появлялся центурион, задвигал какую-нибудь не слишком интересную речь – иногда вдохновляющую, иногда оправдательную – и отправлялся дальше по своим центурионским делам, пока молодняк не начинал засыпать вопросами про Горелого. Снова. Иногда Эдвард гадал: это его так боятся по-странному или уважают по-своему? Факт: подростки от двенадцати до девятнадцати в лагере Спаниш-Форк остались предоставлены почти что сами себе в тени ужасающей живой легенды.       Ночной сон, как и прочая роскошь, хорош в небольших количествах. С первыми лучами солнца лагерь поднимался – и грохотал так, что слышно было, наверное, на много миль вокруг. Немного покрутившись в спальном мешке и послушав, как дрожит земля от чеканного шага полусотни молодых бойцов, Эдвард потянулся, выполз из тепла и уполз делать повседневные дела. Первым делом, даже до умывания, проверил сейф с лекарствами. Всего одна недостача Мед-Икс – и кто-то может повиснуть на кресте, особенно если дойдёт до центуриона. Благо, в этот раз всё было нормально.       Ближе к обеду прибежал какой-то двенадцатилетний пацан и сказал, что Курьер (именно так, с большой буквы – интонация подразумевала его незаурядность на фоне прочих) вскоре прибудет за медицинской помощью, и сердце у Эда защемило от надежды и беспокойства. Курьер действительно оказался незаурядный, и, к счастью, на вид вполне здоровый. Эдвард даже вспомнил его, в конце концов. И всё же это был не тот, кого он смутно ожидал увидеть последние месяцы.       – Здравствуйте, – почтительно начал Эд, но так и не смог удержать грустные нотки. – Ветераны битвы за дамбу. В плоти и крови, не только в золоте.       – Привет, – ослепительно улыбнулся курьер. – Рад найти наконец кого-то, кто старше шестнадцати. Рекруты сказали, что я могу найти волт-боя в медицинском.       – Я из Убежища, что в трёх милях отсюда, это так, – кивнул Эдвард. Ситуация, на его взгляд, становилась неловкой. – Не думаю, что у кого-то с подобной репутацией в Легионе могли возникнуть проблемы с попаданием внутрь. Чем могу помочь?       – Вот, голова побаливает. Не продашь ментатов, парень?       – Увы. Хоть я и гражданский медик, на территории Легиона действуют законы Легиона. Лекарства, которые есть у меня, либо найдены, либо конфискованы; я не имею права распространять их, а уж тем более продавать. Ну, ничего личного, конечно. Даже если бы Цезарь просил, я бы всё равно вынужден был отказать.       – Ясно. Но не просто же ты тут сидишь на наследии довоенного мира, как собака на сене?       – М-м, если есть серьёзные показания для использования лекарств, я их использую. Исключительно в пределах больницы.       – Тогда я могу немного поваляться тут, изображая... то есть, конечно, испытывая страшные мигрени, и ты в таком случае покормишь меня с рук красными таблеточками?       – Проще, на самом деле, спросить в Убежище, но если не хотите ни с кем оттуда связываться, я всё понимаю.       – Похоже, патриотизмом ты не страдаешь.       – Не страдаю, – согласился Эдвард. – Живой мертвец, запечатанный в компании мужланов-психопатов под тоннами горной породы – мягко говоря, не та судьба, к которой стоит стремиться. Для кого-то, быть может. Не для меня.       Курьер снова улыбнулся, неожиданно ласково:       – Так почему бы тебе не уйти в таком случае? В тот же Легион. Леонид отзывался положительно о твоих способностях к логистике. Это голова койота на твоей голове. Подумай об этом.       – Вексиларием? Центурион? Меня? – с сомнением пробормотал Эд, отходя назад и стремительно пунцовея. Курьер оказался вдруг слишком близко, и это несколько смущало. – Нет, серьёзно. У меня есть обязанности. Я не торгую... лекарствами, умасливать не нужно.       – Всё божественная правда, – Курьер скрестил руки на груди. – Я всё понимаю, но спросить всё равно стоило. Эх.       Его лицо приобрело скорбное выражение, и Эдвард неожиданно почувствовал себя очень виноватым. И сказал:       – Я всё ещё могу забить координаты Убежища в Ваш «Пип-Бой». В отличие от меня, у матери нет причин отказывать в квалифицированном лечении.       – Матери? – изумился Курьер, уже явно по рефлексу открывая карту и протягивая руку. – Так у вас, получается, медицинская династия?       – Ну да. Так оно и работает в Убежищах. Кому-то необходимо занимать важные позиции, чтобы всё не покатилось к чертям. Хотя сейчас дефицита во врачах мы не испытываем, если спросишь меня.       – И именно поэтому ты сбежал.       Эдвард приподнял одну бровь, аккуратно схватившись за чужое запястье:       – Сбежал?       – Именно так оно и выглядит с учётом того, как ты отзываешься о доме.       – И снова: я был бы рад уйти, если бы меня не держало на этой земле... многое. Семья в первую очередь. Всё готово.       Забив нужные данные, Эд отпустил руку Курьера и отошёл от него на комфортную дистанцию.       – Ух. А я-то не верил, что можно быть настолько ответственным! – тот развернулся на пятках и пошёл к выходу. – Ладно, приятно было с тобой познакомиться, в любом случае.       – Удачи, – Эдвард махнул рукой вслед.       С улицы уже доносились привычные крики центуриона, а это значило, что вскоре утренняя линейка рассосётся, молодые военные займутся своими делами, и начнётся очередной день, полный синяков, ушибов, а если не повезёт – переломов и растяжений. С другими проблемами сталкиваться особо не приходилось. Оно и к лучшему, по большому счёту.       Пользуясь случаем, Эдвард занял себя ведением заметок, и не сразу заметил, что привычный шум приобрёл какой-то тревожный оттенок. Только поднялся, чтобы встать и проверить, как в палатку снова ввалился Курьер, но на этот раз держа на руках бессознательного рекрута. Лицо несчастного парня было наполовину бордовым, нос сломан, под глазом виднелся кровоподтёк.       – Кто его так отделал? – спросил Эдвард, оказываясь рядом. Курьер повертел головой, глядя, куда положить свою ношу, и врач схватил его за локоть, направляя в нужную сторону, а затем поспешил за медикаментами.       – Знаешь, парень, ты не поверишь, – последовал ответ. – Или поверишь, я не знаю, как у вас тут принято, но... Я не расслышал, вообще-то, но бедолага упомянул моё имя и Горелого в одном предложении, отчего командир разозлился и расквасил ему физиономию. Бил до тех пор, пока я сам не подошёл и не попросил остановиться. Остальные даже не повернулись.       Курьер выглядел в крайней мере расстроенным, и Эд, хотя не испытывал к нему ни малейшего сочувствия, поспешил пояснить:       – Их учат безукоризненному повиновению, но есть сила, которую они бы ставили выше Быка. Подержите его...       – Боком, – закончил за него Курьер. Эдвард уже в который раз за утро немного устыдился, вспомнив, что герой дамбы сам был, помимо прочего, отличным хирургом. Если смотреть с этой стороны, то ему, вообще-то, стоило командовать, а не какому-то мальчику, которому скальпель полтора года назад в руки доверили. Но Курьер, прославившийся в Мохаве своей добротой и справедливостью, не стал возникать, и это смущало ещё больше, чем его близость в разговоре. Эдвард подумал, что не такой уж этот мужчина дурной для взрослого – вот только эти мысли ничуть не помогали сосредоточиться. Руки, обрабатывавшие синяки, под внимательным взглядом старшего врача резко подрагивали. Впрочем, Курьер это никак не комментировал, как и страшное увечье на левой руке. Хвала ему. Немногие бывают настолько вежливы.       В конечном итоге от прикосновений к лицу пострадавший проснулся. Закашлялся и сплюнул в вовремя подставленную чашку немного крови с кусочками выбитых зубов.       – Ну, как дела, герой? – дружелюбно спросил Курьер.       Рекрут выпучил глаза и в немом ужасе уставился на Эдварда, потом задёргался и попытался избавиться от крепкой хватки на плече. Впрочем, Курьер сам убрал руку и отошёл.       – Не переживай, – сказал пациенту Эдвард. – Как себя чувствуешь?       – Голова... болит, – слабым голосом пробормотал парень.       Ему помогли перевернуться на спину и подложили под голову пару подушек. Из носа рекрута тут же тонкой струйкой потекла кровь, и Эдвард, готовый к этому, приложил смоченную спиртом ватку.       – Не тошнит, не кружится? – уточнил.       – Кружится... немного. Когда двигаю ей.       – Держи, – попросил его Эдвард, передавая тампон. – Закрой глаз. Теперь левый. Отлично.       Зрачки на яркий свет фонарика в «Пип-бое» слабо, но реагировали, и это оставляло надежды на быструю реабилитацию.       – Помнишь что-нибудь? – поинтересовался Курьер, скрещивая руки на груди.       – Наверное, – размыто ответил рекрут.       – Расскажи, что помнишь последнее, – поддержал инициативу Эдвард.       – Был на утреннем построении. Легат пришёл, рассказывал опять про особенности пограничных постов, а я спросил, ну, неудачно спросил. Дальше не знаю, что было. Но догадаться несложно, да?       – Да уж, – фыркнул Эд и отошёл за журналом. – Мне придётся подержать тебя на стационаре немного. Сам понимаешь, в твоём состоянии тренироваться не стоит. Как твоё имя?       – Рейес из Альбукерке.       – Альбукерке? Далековато же тебя унесло, – заметил Эдвард, вписывая имя в больничный журнал.       – На самом деле, не меня. Мою мать, – сказал Рейес и тихо рассмеялся. Последнее можно было считать хорошим знаком: вряд ли парень сильно переживал за свою голову.       – Мы слушаем, – вставил ни с того ни с сего Курьер.       – Она шла на север в поисках лучшей жизни, ну, не знала, что беременна мной. Потом волей случая попала в рабство, и вот я здесь.       – Вот оно как. Тебя обучали грамоте? – спросил этот же невыносимо любопытный человек.       – Немного. Знаю цифры разные – арабские, римские. Умею умножать и делить в столбик.       – А читать?       – Не-а.       Курьер вдумчиво кивнул и отошёл к выходу из палатки, похлопал себя по карманам, очевидно в поисках сигарет, но вовремя вспомнил, что на территории лагеря курить нельзя. Вздохнул. Воистину милосерден Цезарь, принявший этого человека, невзирая на пороки. А Курьер, вне сомнений, собрал всё самое худшее по меркам Легиона: профлигатское прошлое, наркомания, курение... не исключено, что и гомосексуализм. Тем не менее, вряд ли на месте Эдварда Сэллоу Эдвард Вэнс поступил бы как-то иначе.       Неожиданная идея настигла его, когда он вписывал план лечения.       – Как долго планируете остаться в лагере? – спросил он Курьера.       – После обеда, может, двину в Убежище, – пожал плечами тот.       – Вот и зайдите в обед. Я сделаю биттер в дорогу.       Курьер приподнял одну бровь. Эдвард указал взглядом сначала на Рейеса, потом на свой журнал. Курьер улыбнулся.       – Конечно, зайду.       – Спасибо, что подсуетились, док.       Это не слишком сложно: записать одну дозировку ментатов, назвать другую. У Курьера тоже травма, оправдывал себя Эдвард, и этого хватило, чтобы не чувствовать вину при упаковке «расширенного пакета медицинской помощи» – обычно так назывались посылки со шпионскими заметками, адресованные Вульпесу Инкульте, но на этот раз пошли лекарства. Фрументарий не посылал гонцов уже очень давно, поэтому несколько толстых тетрадей так и пылились в Убежище.       Курьер, когда Эдвард передавал ему коробку, отреагировал весьма странно: взвесил на ладони, ощупал, даже потряс.       – Спасибо, – сказал. Расплатился и ушёл.       Намёк был понят: сверх цены, установленной на традиционные лекарства, Эд обнаружил лишние четырнадцать динариев. Это делало честь герою дамбы, но как вписать лишний доход? Не мог же он, в самом деле, сделать «отрицательную» скидку такому человеку. Плюс к тому, у сделки был свидетель. Воровать у Легиона Эдвард не собирался тем более.       Оставалось надеяться на караваны – вот только с тех пор, как Нью-Ханаан разрушил тот же Легион, это всё равно что сидеть на берегу и ждать, пока по речке проплывёт труп. Конечно, мелкие предприниматели – благодатное подспорье для бизнеса, но им не хватало того, что было одним из главных достоинств хаанитов: организованности.       Конечно, в иных ситуациях Эдвард, возможно, не стал бы тревожиться из-за мелкой суммы, но с учётом того, как она была получена...       Снедаемый тяжёлыми мыслями, он вернулся к притихшему пациенту. Парень из Альбукерке на удивление быстро уснул, и Эдвард решил не будить его только для того, чтобы дать лекарство. Сон – сам по себе неплохое средство от всего.       Июнь 2282 года. Вечер того же дня.       Эдвард побаивался и невольно избегал Леонида, центуриона, который курировал учения в Спаниш-Форк, а также присматривал за парой соседних поселений – которые, впрочем, редко посещал, предпочитая наблюдать за «родным детским садом» из окон отреставрированного довоенного здания. Для страха были все причины: поговаривали, что центурион был шаманом какого-то племени, отбившего первую атаку бойцов Цезаря с помощью настоящих прирученных когтей смерти, и в конце концов присоединившегося к Легиону только из-за смерти военного вождя. Леонид обучал собаководов только приручению койотов, если и был какой-то секрет по части более смертоносных жителей Пустоши – центурион держал их при себе. С другой стороны, Леонида было за что уважать: он был одним из немногих, кто тратил своё праздное время не на развлечения, а на подробное освоение грамоты. Эдварду оставалось лишь надеяться, что мудрости командира хватит на то, чтобы принять наиболее верное решение в вопросе, который необходимо обсудить.       – Можно?       – Неужели с утра нельзя было... – вскинулся было центурион, но, опознав вошедшего, оборвал себя на полуслове. – Да, заходи.       – Добрый вечер, – прежде всего прочего начал Эдвард, робко оглядываясь по сторонам. Ему не доводилось бывать в бараках старших офицеров ранее; по большому счёту, после отхода ветеранов почти всё довоенное здание начальной школы (а именно, его восстановленная часть) превратилось в личные апартаменты Леонида. Вряд ли он от радости по потолку скакал, на самом деле.       Командир сидел за столом с бумагами, в которых Эдвард узнал счетовые книги – в отсутствие вексилария, которые в Легионе выполняют роль счетоводов, вся бумажная работа, конечно, свалилась на центуриона, как уполномоченного и способного справиться с такой работой. В вечернем сумраке, разбавленном только слабым светом уходящего солнца из окна и масляной лампы, как-то особенно чётко обозначилось: командир недосыпал. И вряд ли дело только в неумении правильно распределять время на сон и бодрствование. Кожа в тусклом свете отдавала желтизной. Может, печень? А с руками что? Не мог взрослый человек, обучавшийся борьбе, так повредить кисть при ударе о чужую физиономию, чтобы по всей тыльной стороне ладони расползлась гематома.       – Перестань тратить моё и своё время, мальчик, – центурион щёлкнул пальцами, выводя Эдварда из диагностического транса, и тот, вздрогнув, выпалил (успев, между делом, отметить депрессию как симптом в своей воображаемой карте больного):       – Я хотел поговорить о парне, с которым приключился инцидент с утра.       Леонид аж присвистнул:       – Считай, я оценил твои попытки срезать углы, но в этом нет нужды. Солдат по имени Рейес очернил имя Цезаря своей клеветой и заслуживает казни более жестокой, нежели та, что я пытался осуществить с утра, пока не пришёл Курьер. Можешь распоряжаться жизнью своего пациента так, как велит тебе твой долг. Я выполню свой.       – Вы ведь понимаете, какое это безумие – убивать людей за любопытство? Просто взять и вычеркнуть из истории целую эпоху неподвластно даже богам, даже Цезарю.       – Ты вроде умный человек, но услышал легенду, которая тебе понравилась, и тут же возомнил, что так должно быть. Вы, младшее поколение, видите... дым, но не знаете, где костёр. Горелый мёртв.       – Может, я и без понятия. Но Вы знаете прекрасно, так зачем проливать лишнюю кровь? Вам же будет хуже, если вождь племени, сокрушившего Белоногих – действительно «талантливый молодой военный вождь некогда мирного племени на юго-западе Юты», – Эдвард даже кавычки показал пальцами, уж сколько обычно старался лишний раз изуродованную кисть не показывать. – Но правда в том, что никакого нового «вождя» нет. Зато есть... дух усопшего, если хотите. Святой дух, в связи с особенностями географических названий закрепившийся за определённой областью и считающий её своим домом.       – Продолжай, – Леонид по-птичьи склонил голову набок.       – Земля, на которой жили его предки, и предки нью-хаанитов, называлась Зайон. Это просто совпадение, но, может, там дух всё-таки нашёл покой?       – Я не знаком с их книгами, но после того, как ты провёл подобную параллель, всё неожиданно начало иметь смысл для меня, – сказал центурион, и Эдвард мысленно поставил галочку в список достижений. Нашёл пути к друидскому мировоззрению. Как говорил один хороший человек, если хочешь склонить кого-то на свою сторону – обратись к его прошлому. – ...Но не для тебя. С чего бы вдруг человеку Убежища оперировать духовными понятиями?       – У наших предков тоже были определённые взгляды на необъяснимое. Я просто передал похожую концепцию другими словами.       – То, что ты смотришь с двух точек обзора, делает тебе честь. Даже среди командиров редко встречается такая сознательность, – не слишком понятно ответил Леонид, заглядывая Эдварду в глаза. Очень красивыми, между прочим, глазами цвета лаванды, удивительно гармонично сочетающимися с изжелта-русыми волосами. На какой-то момент Эд даже забыл, что объяснял минуту назад, поймал себя на том, что смотрит на чуть приоткрытые в ожидании ответа губы, смутился и переспросил:       – Что?       – Явно пребываешь в мире духов сегодня больше, чем на грешной земле, – немного обиженно сказал Леонид.       – День выдался непростой, – пожал плечами Эдвард, искренне надеясь, что компрометирующего румянца на его щеках не видно.       – А у кого он был простым? – всё так же беспощадно отрезал центурион, в то же время с какой-то несвойственной ему робостью пряча кисть повреждённой руки под стол.       – Конечно, я крайний человек здесь, но если какие-то душевные проблемы тревожат, то я, как врач, всегда готов их выслушать.       – Да, молодости свойственно развешивать уши. Но вряд ли ты по-настоящему представляешь, как проблемы решать.       – Некоторые вещи достаточно просто... озвучить, – Эдвард приподнял уголки рта.       – Твоя правда. Подойди сюда.       Удивлённый подобной просьбой, Эд сделал шаг вперёд.       – Ближе. И ещё шаг.       – Теперь дай свои руки, доктор.       Эдвард не без смущения протянул сначала правую руку, потом левую, покалеченную. Леонид сжал обе кисти одной своей левой и сказал:       – У тебя доброе сердце, но столько яда на зубах. Скажи, герой, ради чего ты столько врёшь?       Сердце забилось чаще, а кровь мигом отлила от лица, когда Эдвард понял: центурион уже знает про наркотики. Поражённый внезапной догадкой, повёл мысль дальше. А если взрослые изначально договорились вообще обо всём? Но ради одного подростка? Зачем вообще?       – Говори, – поторопил центурион.       – Verum est quod pro salute fit mendacium*. Есть человек в Легионе, которого я считаю особенным, и есть трое, кому не могу отказать, – наконец отбарабанил Эд, не переставая смотреть прямо Леониду в глаза, хотя колени уже начинали подкашиваться.       – Ты понимаешь, что я должен казнить тебя за нарушение закона? – центурион приподнял бровь.       – Если бы только оно не произошло с Вашей подачки.       – У тебя нет доказательств, – Леонид взялся за тонкие мальчишеские запястья уже двумя руками и тряхнул так сильно, что Эдвард потерял равновесие и завалился вперёд, прямо в распростёртые центурионовы объятия. Дело приняло в самом деле ужасающий поворот. Эдвард взвыл:       – Да что Вы от меня хотите?!       – Тихо, тихо, – широкая ладонь щёткой прошлась по голове, приглаживая выбившиеся пряди в каштановой шевелюре. Эдвард почувствовал волну тепла, прошедшую от шеи до основания позвоночника, и замер, как мышь в зубах хищника. Леонид тоже застыл, по-видимому испугавшись своего внезапного порыва.       – Если дело только в... ну... я бы и так согласился, просто... раньше никогда не было, и... не надо меня убивать, хорошо? – бессвязно бормотал Эд, пока командир окончательно не решил свернуть неугодную тему и не прижался губами к его губам в головокружительном, терпком поцелуе. Сперва робко, не веря своему счастью, а дальше с жаром, будто никогда в жизни не касался человеческого существа, Эдвард отвечал. Не сразу заметил, в какой именно момент оказался сначала на руках, потом в другом месте, и куда именно подевалась одежда после того, как Леонид стянул её с обоих.       Так мелкая экономическая проблема ушла на второй план, но встала новая, более комплексная: как спрятать дым от костра?