Эрик и Кристина

      Мадам Жири устало опустилась в кресло, позволяя себе на миг прикрыть глаза. Где-то над землёй едва брезжил рассвет, а ночное небо медленно окрашивалось в мягкие розовые оттенки, но женщина не могла этого видеть. Жар, продержавшийся целую ночь, наконец-то спал, и теперь Эрик, кажется, провалился в долгожданный сон.       Вернувшись в подземелья с пакетом в руках, Антуанетта стремительно направилась к мужчине, который так и не пришёл в сознание. Она не могла разобрать бессвязные слова, которые Эрик шептал в бреду всю эту ночь, но отчётливо понимала: он звал её, свою Кристину, которая предала его и которая не могла слышать его обессиленный, охрипший голос.       Эрик заметно осунулся; его измождённое лицо казалось бледнее полумаски, которую мадам Жири незамедлительно сняла. Уж она-то видела его настоящий облик, она знала его тайну — но также осознавала, что та, которую он полюбил, ещё не готова принять ни его изувеченное лицо, ни — свидетелем тому он сам — его убийство, ни его граничащую с безумством любовь.       Эрик был слаб, и его единственная подруга подозревала, что его нынешнее состояние длилось уже целую неделю — ровно столько, сколько времени отделяло его от роковой премьеры. Его лицо, ещё мгновением ранее бледное, горело, и Антуанетта не раздумывая приложила к его лбу смоченную холодной водой ткань и приподняла голову, чтобы мужчина смог проглотить лекарство. Она прекрасно знала, что делать, поскольку в детстве Мэг часто болела и, находясь в полузабытьи, неслышно звала мать — так же, как Эрик теперь обращался к Кристине. Забывшись, Эрик что-то кричал, порывался вскочить с постели, тяжело дышал — но мадам Жири крепко удерживала его, время от времени сменяя холодный компресс. Ему было нелегко, и даже в бреду мужчина не мог избавиться от невыносимой боли: вероятно, он видел мать — и ненависть, пылающую в родных глазах; юность — и страх вперемешку с презрением, отвращением, капелькой жалости и этой самой ненавистью в тысячах чужих взглядов. Он видел всю свою жизнь, которую едва ли можно назвать жизнью, он не мог освободиться, не мог забыть самого себя — но всё-таки шептал в пустоту её имя, всё-таки боготворил его, не веря минувшему предательству, не зная грядущих страданий. Антуанетта мягко обнимала его, и, когда Эрик наконец затихал, то чувствовал — хотел чувствовать, — что она, его ангел, рядом.       Мадам Жири знала, что Кристина решила навестить свою дальнюю родственницу, но никогда бы не стала тревожить её, даже если бы та была здесь. Как догадывалась Антуанетта, Кристина рассказала виконту де Шаньи именно то, что Эрик так боялся услышать. Кристина была влюблена в Рауля, и мадам Жири не могла осуждать её, но теперь, в эту минуту, она всеми силами старалась разделить непрекращающуюся боль Эрика и искренне надеялась, что ему станет легче.       Где-то рождалось утро, и тяжёлая бессонная ночь оставалась позади. Эрик — нет, не Призрак и не Ангел, в это мгновение просто Эрик— наконец-то уснул и видел во сне что-то желанное, всё так же шепча в никуда одно-единственное имя.

***

       — Скажи мне, что ты меня услышал, — голос Антуанетты Жири был серьёзен, но её собеседник только закатил глаза, устремляясь к органу. — Эрик!        — Может быть, ты наконец прекратишь меня опекать? — в серо-зелёных глазах блеснула искорка раздражения. — Как видишь, я в полном порядке, — женщина поднялась, едва сдерживаясь, чтобы не высказать всё, что думает по поводу последней фразы.        — Ты едва держишься на ногах, — опровергла мадам. Как выяснилось, возвращаясь в подземелье после премьеры "Il Muto", Призрак был настолько опустошён и разбит, что оступился на одной из многочисленных ступеней и сильно травмировал ногу — так, что до сих пор заметно хромал. — Ты только оправился после лихорадки, — сильный жар, настигший Эрика в первую ночь, когда с ним была балетмейстер, повторился ещё несколько раз, и за несколько последующих ночей мадам Жири так и не удалось уснуть — только немного задремать под утро. —  В конце концов, Эрик, ты... Ты слышишь, о чём я говорю?       Эрик что-то писал — по всей видимости, ноты только сочинённой им мелодии — и казался предельно сосредоточенным. Антуанетта подошла ещё ближе и в конце концов оказалась совсем рядом.        — Ты должен остаться здесь и в кои-то веки подумать о собственном здоровье, — тон женщины был именно таким, который она использовала в разговорах с провинившимися подопечными, но Эрика, казалось, всё это только забавляло. — Поклянись мне, что ты не появишься на завтрашней премьере ни в пятой ложе, ни где-либо ещё.       В театре ставили "Иудейку", и Кристина — удивительно, но даже без помощи требовательных писем Призрака — должна была исполнять партию Рахиль. Конечно же, мадам Жири прекрасно понимала, что все её увещевания бессмысленны и в конечном итоге Эрик посетит премьеру, но, очевидно, напрасная надежда всё ещё не покидала её.       Антуанетта так и не призналась Эрику, что накануне говорила с Кристиной, только вернувшейся от мадам. Она сообщила девушке, что, несмотря на всё случившееся, Призрак Оперы остаётся её учителем, которому она обязана своим успехом и с которым так или иначе знакома не один год. Несмотря на всё случившееся, Призрак Оперы — человек, и этот человек слышал всё, что она говорила на крыше, и только-только встал на ноги после тяжёлой болезни, возникшей вследствие услышанного.       Кристина выглядела шокированной и едва ли связала пару фраз.        — Ты находишься в моём доме, — проговорил Эрик, оставляя запись и оборачиваясь к мадам, — и требуешь, чтобы я не появлялся на премьере в моём театре, — он подчеркнул предпоследнее слово. Женщина фыркнула.        — Я просто надеюсь на твоё благоразумие, Эрик.        — Достаточно, — отрезал мужчина, и Антуанетта усмехнулась, понимая, что иногда Эрик бывает сущим ребёнком. Конечно же, он будет на премьере, даже если это перечеркнёт все усилия мадам. Впрочем, она знала, что он ценит их, как и всё, что мадам Жири для него сделала, — пусть и никогда об этом не говорит.       Спустя мгновение лодка разрезала неподвижную водную гладь и устремилась прочь от подземного жилища, оставляя позади лёгкую рябь волн.

***

      Кристина сидела в гримерной, впившись взглядом в одну-единственную, видную только ей, точку.       Кашель за спиной заставил ее вздрогнуть и обернуться.       — Я напугал вас, мисс Дае? — спросил Призрак Оперы, выходя из тени.       — Нет, учитель, простите, я задумалась, — ответила девушка, залившись румянцем.       Мужчина сделал шаг к ней, касаясь рукой в черной перчатке розы в ее руках. Девушка невольно вздрогнула, что не укрылось от внимания мужчины.       — Вы боитесь меня, Кристина? — спросил он, отступая на шаг и вглядываясь в ее лицо.       Кристина промолчала, заметив, что ее маэстро хромает.       Девушка уже открыла рот, чтобы задать интересующий ее вопрос, но мужчина остановил ее взмахом руки:       — Не буду вас больше тревожить, Кристина, отдыхайте. Поздравляю вас с успехом.       Не дав ей сказать и слова, он скрылся за зеркалом.       Девушка ошеломленно смотрела ему вслед.

***

      Призрак давно исчез за зеркальной гранью, а Кристина по-прежнему сидела в гримёрной, держа в руках розу и не обращая внимания ни на что вокруг.       В гримёрную вошел Рауль.       — Кристина, я пришёл пригласить тебя на ужин… — начал было юноша, но осёкся, увидев злость в глазах невесты.       — Виконт, покиньте гримёрную, — звенящим от гнева голосом произнесла девушка, вскакивая с места.       — Кристин? — Рауль нахмурился, непонимающе глядя на Дае. — В чём дело? Ты слишком бледна, — виконт сделал шаг навстречу, стараясь не замечать ярость, проступающую в обычно тёплом, солнечном взгляде.       — Кажется, я попросила вас покинуть комнату, месье, — медленно, с нажимом проговорила девушка, словно перед ней стоял он, Призрак Оперы, а не тот, с которым она объяснялась в любви на крыше парижского театра. — Я устала, и мне нужно отдохнуть.       — Отлично, — Рауль мягко улыбнулся. — Экипаж будет ждать нас внизу. Ты права, конечно же: тебе нужно развеяться, моя дорогая Крошка Лотти, — де Шаньи мягко улыбнулся. — Как насчёт встретиться внизу, у входа, через...       — Рауль! — певица Оперы Гарнье оборвала речь виконта на полуслове. — Я никуда с вами не пойду ни сегодня, ни завтра, если вы вдруг захотите об этом спросить. А теперь оставьте меня, я прошу вас, — она прикрыла глаза и приложила руки к вискам — так, будто у неё раскалывалась голова. Виконт замер, взволнованно оглядывая девушку.       — Кристин, — Рауль приблизился и едва ощутимо коснулся плеча Дае, но та лишь отшатнулась. — Прошу, объясни мне, что случилось. Ты сегодня была великолепна, — продолжил виконт, не отводя от её лица ясно-голубых глаз. — Но я не понимаю, почему ты злишься на меня.       — Я не... — девушка выдохнула, не договорив. — Мы не должны видеться в ближайшее время. Так нужно, поймите. Я прошу вас, не ищите меня и не пытайтесь что-либо узнать.       — Но почему? — в недоумении воскликнул Рауль. — Ты моя невеста, и я имею право видеть тебя столько, сколько потребуется!       — Тихо, — нахмурившись, прошипела она. — Никому об этом не говорите.       — В чём дело, Кристин? — повторил свой вопрос виконт. — Почему мы должны прятаться ото всех, почему должны не видеться? — Рауль замер, так, будто его только что озарила внезапная догадка. — Я молю тебя, скажи мне, что всё это никак не связано с Призраком, — в карих глазах промелькнула искорка тревоги. — Кристина, — виконту очень не нравилось её молчание. — Скажи мне, что монстр не околдовал тебя снова.       — Не называй его так, — сразу же ответила девушка, снова переходя на "ты".       — Значит, я прав, — юноша кивнул своим мыслям, беря её за руку. — Это чудовище снова охотится за тобой. Мы должны немедленно уехать...       — Ты ничего не понимаешь, Рауль, — виконт сделал шаг к невесте, пытаясь её обнять, но та вмиг отстранилась и вывернулась из объятий, устремляясь в самый конец комнаты. — Всё, что я наговорила тебе... Я была напугана тогда, в ту ночь, и я допустила непоправимую ошибку. Мы допустили ошибку. Он... — забывая дышать, Кристина почти задыхалась. — Он слышал нас, когда мы были на крыше.       — И теперь он угрожает тебе? — в голове Рауля всё встало на свои места. — Так вот почему ты говоришь со мной в таком тоне и якобы не хочешь меня видеть — он заставляет тебя делать это! Чем он грозит тебе? Скажи, Кристин, не бойся, и мы уедем, мы завтра же уедем отсюда, слышишь?       — Прекрати, будь добр! — Кристина Дае зажмурилась и выдохнула, изо всех сил стараясь успокоиться. — Он ничем не угрожает мне. Он... Наоборот, — девушка умолкла, подбирая слова, — когда он услышал наш разговор, то... В общем, он...       — Что, Кристин? — нетерпеливо проговорил Рауль.       — Он едва не умер, — прошептала Кристина; виконт же, распахнув глаза, издал какой-то невнятный звук, означающий крайнее удивление.       — Он... Что? — наконец спросил де Шаньи.       — Он... Нет, он, конечно, не умер бы, — быстро произнесла Дае, — но у него был жар и, кажется, лихорадка... Первые несколько дней он бредил и был очень слаб, — девушка выдохнула, продолжая. — Это всё из-за нашего... наших признаний, Рауль. Мы не должны были тогда говорить на крыше.       — Постой, но откуда ты знаешь? — недоумённо спросил виконт. — Ты что, была там опять? Кристин, скажи мне, ты была там? — вскрикнул Рауль, не дождавшись ответа.       — Рауль, не кричи на меня, — с нарастающим гневом проговорила Кристина. — Нет, я там не была, но я... Мне рассказали. И нет, это был не он, — добавила, видя, как юноша порывается что-то сказать.       — Но тогда кто? Кто тебе мог об этом сказать?       — Да какая разница, Рауль! — Кристина не захотела упоминать мадам Жири, поскольку виконт сразу направится к ней и, скорее всего, начнёт её расспрашивать, и тогда... Девушка не знала, не понимала до конца, что произойдёт в этом случае, но не считала необходимым сообщать это виконту. Сама она узнала о случившемся уже тогда, когда её учитель, по словам названой матери, почти полностью оправился, но от этого её внезапно вспыхнувшая тревога не угасла.       — Кристин, послушай...       — Ты не должен был говорить мне о своих чувствах, понимаешь? Не там, где он мог услышать нас.       — Неужели ты чувствуешь свою вину? — воскликнул Рауль. — Ты и впрямь считаешь нас обоих виноватыми? Виноватыми в том, что монстр...       — Прекрати так говорить о нём, — он снова приблизился, и она снова отшатнулась. Она действительно считала себя виновной; оглушённая словно бы абсурдными, невозможными словами, она впервые осознала, что её учитель, её бывший Ангел Музыки, опасный и неуловимый Призрак Оперы — такой же, как и она сама, человек. Он убивал, и, наверное, не единожды — но почему-то от мысли о том, что сам он может умереть, всё до сих пор сжималось внутри. Он был болен от горя, он по-своему и вместе с тем очень сильно любил её — и теперь Кристина не могла не понять это.       — Если бы он умер, — проговорил Рауль, вторя её собственным мыслям, — нам бы больше ничего не грозило, Кристин. Неужели ты не понимаешь?       Внезапную тишину разрезал звук звонкой пощёчины.       — Убирайся! — Кристина устремилась к двери и распахнула её. — Я не желаю тебя видеть.       — Он преступник и убийца, он чудовище, жаждущее крови. Он опасен, — в потемневшей лазури глаз отчётливо виднелось волнение. Рауль был как никогда серьёзен.       — Уходи, — тихо проговорила девушка.       Медовые глаза на мгновение встретились с голубыми, но оба не проронили ни слова, и спустя секунду виконт покинул гримёрную, а Кристина обессиленно опустилась на колени и прижала к груди алую розу, которую так и не выпустила из рук.