На грани

Конец тысяча девятьсот девяносто седьмого года и начало тысяча девятьсот девяносто восьмого года для Минервы МакГонагалл был одним сплошным фарсом. Как обучать детей заклинаниям трансфигурации, когда, заглядывая им в глаза, видишь лишь затравленных зверей и военный холод? Как улыбаться щербатым профессорам Кэрроу без оскала, абсолютно точно зная, что происходит на их уроках "Защиты"? Как заходить в кабинет директора и с каменным лицом отчитываться перед человеком, который всю свою жизнь шел по головам, в том числе и своего наставника? Как просыпаться каждый день и не сойти с ума от липкого безумия, окутывающего целый Хогвартс? Фарс, фарс, фарс. Это слово ежечасно стучало у неё в висках, скоблило зубы, огненной желчью вспыхивало на сомкнутых веках. Невилл и Джинни проходят мимо со сосредоточенными лицами. Ни грамма неуклюжей неловкости, ни тени весёлого энтузиазма. Они смотрят на неё, а Минерва задерживает дыхание. Внутри них нет детей. Там только заматеревший мужчина и гордая женщина, растерявшие крохи своего детства вместе с жуткой тетрадкой и трупом подростка, выигравшего Турнир Трёх Волшебников. Может, детей даже никогда и не было. Фарс. Их ловят на краже. Кэрроу почти в экстазе капают слюной на пол, волчьей походкой наворачивают круги вокруг несостоявшихся воров. Помона трясётся как осиновый лист, Флитвик до побеления сжимает кулаки за спиной. А у Минервы губы слиплись настолько, что, открой она рот, немедленно хлынет кровь, затапливая этот черный пол. На котором, впрочем, этого даже никто не заметит. Лонгботтом и Уизли катаются по полу, и на какой-то момент она видит, как бледные, исхудавшие лица вытягиваются в смехе. Таком истерическом хохоте, что им не лежится на месте; их тела дергаются в конвульсивном хихиканьи. Им смешно настолько, что они прикусывают себе язык. Кровь течет сквозь плотно сомкнутый рот, отчего Кэрроу взвизгивают от счастья. У Минервы до посинения стиснуты губы, но кровь на полу - её кровь - выглядывает из-под извивающихся юных тел. Фарс. Деревянная палка, а, может, железный стержень не дает МакГонагалл согнуться под весом вывернутого наизнанку Хогвартса. И её палочка не дрожит и держит в воздухе изломанные тела двух учеников. Она почти не смотрит вперёд и считает шаги собственных ног, обходя по дуге крохотные алые пятна, расцветающие под Невиллом и Джинни. Минерва даже почти уверена, что у Уизли капельки светлее, с некой рыжинкой. Она идёт, идёт, идёт, идёт. Коридор, поворот влево, коридор, поворот влево, лестница вниз, направо, коридор, коридор, коридор. Вся её жизнь сейчас умещалась в сплошной коридор, по которому она бредёт, не наступая на багровые плитки и буквы, старательно выведенные почерком младшей Уизли. А выход маячит где-то впереди, но так тускло и тоскливо, что она не уверена, а есть ли он вообще. Поппи тонко вскрикивает, с ужасом осматривая бессознательные тела. Носится по крылу, дребезжа разноцветными склянками, и кричит на Минерву, что тихонько садится на свободную койку и бесцветно следит за медсестрой. Фарс, кругом сплошной фарс. И мертвенно-восковое лицо Снейпа, и похрюкивающие от удовольствия Кэрроу, и пищащая фальцетом Помфри, и она сама. Минерва знает: вякни тогда хоть что-то, и Пожирательские близняшки получили бы ещё больше власти. Она знает, но рыжеватая кровь Джинни и обычная - Невилла, всё равно бултыхается в горле, клокочет в желудке. Она знает, и от этого знания её рвёт утренним шотландским виски. Визги Поппи фоновым шумом раздаются за много миль от неё, а старость, всегда бродившая поблизости, вдруг обрушивается со всей своей многолетней мощью. Железный стержень покрывается ржавчиной, тлеет семилетним фарсом, но не ломается. Потому что не время. Потому что фарс - не реальность. Потому что перед глазами маленький неуклюжий мальчик и рыжая, задорная девочка. А ещё много детей, прячущихся по своим комнатам от страшных, серых Кэрроу. Хотя они уже не дети. Не дети, готовые прятаться, чтобы потом дать бой взрослым на равных. Оскалить острые зубки в ответ. Поэтому Минерва приводит себя в порядок и, напоследок кинув взгляд на Лонгботтома и Уизли, идет патрулировать этажи. Они уже не дети, но кто-то должен помнить, что они и есть дети. Хоть кто-нибудь в этом чёртовом мире.