На грани

Со всех сторон на Люка надвигаются стены. Неумолимо и беспощадно. Поскальзываясь на собственной крови, вдыхая разлившийся серной кислотой страх и неизбежность, он пытается удержать неизбежное движение зеркал, в одном из которых отражается Кай, что-то постоянно жующий. Хрусть, чавк, глоть. Малакай не улыбается, не смеётся, не двигается с места. Лишь смотрит. Жадно впитывает ужас Люка от перспектив, грядущих, зреющих для его семьи, и каждую секунду наслаждается, как чёртов гурман, медленным растворением собственного брата в себе. А ведь у Люка почти получилось. Он почти успел изменить, вырвать из Кая скудные зачатки положительных эмоций и вылепить из них что-то стоящее, но... Месть Бонни буквально разбила Малакая на куски, с особым садизмом выдавливая зачатки чувств, что могли стать чем-то большим. Хрусть, чавк, глоть. И Кай, что смиренно принимал свою вину, которому не дали и шанса измениться в лучшую сторону, был с непередаваемым блаженством медленно разодран своим альтер-эго, победно вышедшим из тени. Как Еретики с неистребимым голодом иссушали его, так и сострадательная сторона Малакая истончалась без подпитки со стороны. Словно вместе с кровью, дурной и мерзкой, он выхаркивал, выплёвывал сгустки неправильного себя. Люк видел это. Загнанный в зеркальную клетку, неспособный больше ни на что, кроме как наблюдать, он видел, как в жуткой агонии умирает его надежда. Как её истребляет Кай, однажды вырезавший свою семью. Хрусть, чавк, глоть. И новый он, тот, что вылез из обломков так и не построенных чувств, гораздо хуже и опаснее оригинальной версии. Этот выродок Паркер, ощутив струны собственной души, от которой не осталось и следа, определённо знает, как и чем бить по сердцам других. Люк яростно долбит по дребезжащему стеклу, срывает голос и разум о безжизненную гладь, оставляя Кая за спиной и багровые отметины. Позади чавкают, обсасывают, грызут, резонируя с заполняющими пустоту зеркалами, испещрёнными трещинами. Сперва Люк думает, что, возможно, это некие лазейки, которые могут дать возможность пробраться в раздробленную душу выродка и вытрясти из него человека. Но, дотронувшись до скола, только сдавленно выдыхает и, отступив на два шага назад, упирается в стену. На руках вечным пятном застывает кудрявый клок волос, чей золотистый цвет окрашен алым. Хрусть, чавк, глоть. В этом месте нет времени, но Люк чувствует: скоро всё закончится. Зеркала вокруг отражают его страхи, вдвойне увеличивая его детский ужас перед замкнутыми пространствами. Клаустрофобия гнилыми пальцами Кая сжимает сердце и не дает совершить самоубийство. Нет, король здесь только один, свергнувший предыдущего слюнтяя, и лишь он решает, когда игра с братцем ему наскучит. Вдобавок Люка мучает дикий, иррациональный голод с тех самых пор, как стены начали сужаться. Он ввинчивается в нутро острой нуждой, сосущей чёрной дырой, подначиваемой вкусными звуками за спиной и громкими ароматами. Хрусть, чавк, глоть. Мясо фырчит позади оплывающим жиром, источая умопомрачительный запах. Чавк, чавк, чавк. Люк стремительно оборачивается назад, не в силах выносить воющий живот. Тогда Кай аккуратно отрезает шмат сочного мяса и приветственно улыбается, обгрызая кость до молочной белизны. На вертеле безмолвно содрогается в судорогах боли и ужаса сам Люк, с объеденным лицом и обглоданными изнутри рёбрами. Кай по-детски невинно радуется сытному ужину и салютует зазеркальному брату его хорошо прожаренной рукой. Благими намерениями, Лукас Джошуа Паркер. Стены окрашиваются бордовой палитрой.