На грани

Когда Констанс во второй и последний раз навещает его в тюрьме, вплывая в комнату для свиданий (и какой извращённый ублюдок придумал такое название?), Ларри страстно желает разбить разделяющую их преграду и припасть к её ногам. Потому что даже тюремные стены не могут затмить всю силу её величественности и грации. А также то, какой сукой она может быть. Харви лихорадочно облизывает губы, вытирает мокрые ладони о ядовито оранжевую ткань и встречается взглядом с ледяными глазами любимейшей женщины. Харви пытается ненавидеть её каждый чёртов день, честно пытается. Вспоминает, как всякий миг их существования вместе она втаптывала его в грязь, сталкивала на самое дно. Даже трахаясь с ним, Констанс смотрела на него свысока, усмехаясь над его никчёмностью. Вот только пламя, что Лэнгдон когда-то зажгла в его душе, не желало угасать. Оно лишь мощнее, ярче выедало его внутренности, и вскоре даже боль, клеймившая его грубыми словами и жестами, стала приносить мазохистское удовольствие. Он не любил её, о нет. Он болел-травился-задыхался ею, жил с мыслями о ней одной и со временем научился питаться всем, что стервозная душонка Констанс могла ему ниспослать, в том числе беспросветное дерьмо и человеческий пепел, оседающий на веках. Ради её счастливых глаз он задушил Бо. Ради её стабильности вырвал из книги собственной жизни страницы с одной хрупкой женщиной и двумя дочерьми. Ради её спокойствия простил Тейту семьдесят процентов ожогов на своём теле. В нем как бы жили два человека. И один из них, вечная тряпка, раб, адепт культа миссис Лэнгдон уже давным-давно сломал, изничтожил того мужчину, мужа и отца, которым когда-то был Ларри. Когда она рядом, Харви будто в тумане: всё спрашивает-спрашивает-спрашивает, не получая ничего взамен. Констанс лишь молча, раз за разом, окидывает его взглядом, откинувшись на спинку неудобного тюремного стула, как королева, и порой уголок её губ дёргается словно в мимолётной ухмылке. Она и есть королева, судорожно сглатывает он, когда их время пылью растворяется в пространстве. Его, только его королева. Королева его сожжённого, изуродованного мира. Его. Его! Его!!! Имена "Лорейн", "Маргарет" и "Анжела" мгновенно исчезают из его головы, оставляя после себя лишь пульсирующую агонией "Констанс". Ларри стучит ладонью и тем, что осталось от другой, по пружинящему пластику, кричит во всю глотку, требуя, наконец, сказать те самые слова, ради которых он, как последний кретин, взял вину на себя. Его скручивают охранники, морщась от вида брызжущего слюной поджаренного бифштекса, и уводят, но Харви всё равно успевает увидеть и услышать то, что происходит дальше. Она неспешно поправляет прическу, осторожно прикасаясь к крупным локонам. Она царственно поднимается, отряхиваясь от одного запаха Ларри. Она спокойно наблюдает за тем, как брыкающемуся старику заламывают руки, как кривится его лицо, но на этот раз всё-таки томно, с отчётливым превосходством, произносит то, с чем Харви будет жить всю оставшуюся жизнь. - Я... Тебя... Презираю, Ларри Харви. Ты мерзкий, живучий таракан, который даже глазом не моргнул, узнав о смерти своей семьи. Я жалею обо всем, что связано с тобой, каждая секунда нашей совместной жизни вызывала у меня рвотный рефлекс... Констанс приостанавливается, с наслаждением созерцая те душевные муки, что возникали у Ларри от её речи, и напоследок вдыхает эту боль, смакуя на языке будто сигаретный дым. - Но больше всего я жалею о том, что Тейту тогда попалась неправильная спичка.