Близость

Hizaki Больше всего на свете Хизаки всегда раздражали лишние эмоции. Он не был сухарем или занудой, но, несмотря на достаточно хрупкую внешность, характером обладал несгибаемым. И знал прекрасно, что все его новые знакомые поначалу испытывают легкий шок от несоответствия его внешности и нрава, хотя Хизаки действительно раздражало, что его так часто принимали за женщину. Сам он считал, что женского в нем нет ровно ничего, и вне сцены, выходя из образа, он чаще всего собирал волосы назад, в хвост, и слишком много курил. Эта пагубная привычка особенно сильно давала о себе знать, когда Хизаки волновался или злился, но вышло так, что, с выбранным им ритмом жизни, злиться и волноваться приходилось часто. В последнее время – особенно часто. Раньше, еще пару месяцев назад, он думал, что наконец-то сможет вздохнуть спокойно, когда вся эта непонятная ерунда между Джукой и Жасмин прекратится. Тогда он видел это именно как странные и никому не нужные отношения, искренне не понимая, зачем они Хироки. Они были знакомы давно, и Хизаки считал, что Джука предпочитает девушек, которых, к слову, менял чуть ли не каждую неделю, уходя после очередного концерта с новой девицей. Хизаки смотрел на это снисходительно: в конце концов, ему тоже не было чуждо время от времени заводить ни к чему не обязывающие кратковременные связи, не доходящие, однако, до постели. Потому что в подавляющем большинстве случаев выбор его падал на мужчин. Он знал, что легко вызывает восхищение. Знал, что определенные люди клюют на него в надежде пофлиртовать и хорошо провести время. Двойственность собственной жизни угнетала, Хизаки часто спрашивал себя, почему не может перестать делать вид, что его напрягает тема однополой любви, и даже выпивая в компании того же Джуки, он не может расслабиться, всякий раз уходя от прямого ответа. Обнаружив, что Хироки и Ю встречаются, Хизаки испытал странную смесь негодования и обиды, просто потому что в тот момент он окончательно уверился в несовершенстве и пустоте собственной жизни. Он никогда не любил кого-то настолько, чтобы захотеть перешагнуть определенную грань, и почти любой физический контакт заканчивался паническим страхом. Потом Хизаки долго себя ругал и зарекался обращать внимание на чьи-то заинтересованные взгляды, а все эти нежности между Джукой и Юичи раздражали его до бешенства. К тому же работать вместе и быть при этом любовниками – сложное искусство, Хизаки знал это на примере себя и своей первой группы, из которой ему пришлось уйти, вскоре после того как он по глупости ответил на настойчивые приставания своего тогдашнего вокалиста. И первый сексуальный контакт у него случился тоже с ним, это было слишком не похоже на близость с девушками. Оглядываясь сейчас на события прошлых лет, Хизаки мрачно признавался сам себе, что, все же, подчиняться ему нравится куда больше, чем подчинять. Но это касалось только личной жизни. В группе, да и вообще в общении с людьми, с друзьями, Хизаки предпочитал официоз, пряча за ним свою неуверенность. Поэтому вполне официально однажды заявил окрыленному влюбленностью Джуке, что не потерпит любовных интрижек в группе. - Послушай, это вообще никак и никого не коснется, я обещаю, - выслушав все, сказал тогда Хироки, но было понятно, что он лжет. Вернее, не лжет даже, а просто не понимает, что его ждет. Хизаки хорошо знал Ю и был уверен, что совсем скоро обстановка накалится так, что личные отношения этих двоих точно коснутся всех и каждого. Так и случилось, стоило Хизаки начать работать с Камиджо. Улавливать связь между двумя этими явлениями он не стал, просто потому что все его мысли приняли иной оборот. Камиджо был, пожалуй, первым, кто не пытался по-дурацки заигрывать с ним. С Юджи было неожиданно легко: оказалось, что они интересуются почти одними и теми же вещами. Хизаки сам не заметил, как постепенно их общение вышло за рамки студии и репетиций, на которых Камиджо присутствовал теперь все чаще. Почему-то это бесило Джуку, но тот упрямо отказывался что-либо признавать, и Хизаки вновь не желал разбираться, в официальном порядке отправляя Хироки репетировать дальше и оставляя Камиджо возле себя. К концу зимы ему уже казалось, что до Юджи жизнь была пуста и не особенно разнообразна. Поделившись однажды в каком-то не очень серьезном разговоре своими мыслями о том, в какой группе ему действительно хотелось бы играть, Хизаки с удивлением обнаружил, что Камиджо рьяно подхватил его идею, обогатив ее так, что это даже стало звучать вполне интересно и похоже на какой-то серьезный план. - Мне хотелось бы попробовать собрать с тобой группу, - сказал как-то раз Юджи, позвонив ему среди ночи, и Хизаки только улыбнулся в трубку, взглянув на часы. Если Камиджо не спал в такое время, значит, что-то действительно не давало ему покоя. - А если не сработаемся? – только и спросил он, понимая, что спать сегодня уже не будет. - Сработаемся. Я уверен. Уверенности Камиджо и в самом деле хватило бы на стандартную уверенность в себе как минимум трех обычных людей. Это нельзя было назвать самомнением или тщеславием, но Хизаки слишком часто ловил себя на мысли, что он вновь незаметно и исподволь подчиняется. Только на сей раз речь не шла об интимных отношениях. Сработались они действительно хорошо и сразу, будто до этого сотрудничали не один год. Юджи был старше и опытнее, Хизаки за какие-то короткие пару месяцев привык слушаться его и во всем доверять его мнению. И не испытывал по этому поводу никакого волнения, хотя прекрасно видел, что у него проблема. С Хироки. Хизаки никогда всерьез не задумывался, кого он выберет – Джуку или Камиджо – когда придет время сделать такой выбор. Он понимал, что тянуть одновременно собственный проект и новую группу просто не сможет, и по умолчанию уже знал, что их с Хироки общая работа близка к завершению. Хотя, объективности ради, Хизаки и признавал, что вокальные данные Джуки ярче и сильнее, вот если бы только он еще умел ими правильно пользоваться… Любое давление и влияние на Хироки заканчивалось скандалом и обидами. Певец ни в какую не позволял собой помыкать, а однажды и вовсе выдал, что не позволит лепить из себя второго Юджи Камиджо, а если кое-кому так хочется, то пусть все песни Hizaki grace project поет он. Хизаки, наверное, никогда еще так не злился, как во время той репетиции, неожиданно раздраженно рявкнув, что раз так, то Хироки может спокойно валить на все четыре стороны, а группа остается и репетирует дальше. И Джука ушел, хлопнув дверью, но Хизаки очень удивило то, что Жасмин и не подумал взять сторону любовника или пойти за ним следом. Он что-то спокойно наигрывал на басу, подстраивая звук, но преследовало ощущение, что Ю исподтишка внимательно следил за развернувшимся скандалом. Созвонившись с Юджи и Кайей, Хизаки ударился в принцип, и в итоге репетировали они вшестером до позднего вечера. Кайе тональность Джуки подошла идеально, но Хизаки все равно не мог заставить себя спокойно реагировать на Камиджо. Именно тогда он и признался себе, что окончательно влюбился в его голос. Кайя и Юджи постепенно стали чуть ли не постоянными участниками репетиций, а между Джукой и Ю будто кошка пробежала. Хизаки мало обращал на это внимание, если только их ссоры не касались остальных, но частенько так и было, а перешло в стадию взрывного роста, когда они все приступили к работе над театрализовано-музыкальной постановкой к Хэллоуину. Node of Scherzo Хизаки позже назвал своей личной войной нервов, и умудрился на одном из прогонов даже сорвать голос, ожесточенно выясняя отношения с упершимся Хироки. Контрастно спокойный Камиджо в те дни стал уже не просто другом, коллегой, но и отдушиной. В те редкие вечера, когда еще не слишком вымотанные после репетиций они задерживались в каком-нибудь кафе, Хизаки чувствовал, что отдыхает душой, и нервозность тоже каким-то образом уходит. С Юджи было так хорошо и легко, как ни с кем. Они все чаще созванивались ночами, и тихий голос Камиджо словно успокаивал, придавал сил работать дальше. Конечно же, все не могло быть совсем скверно, пока рядом был Юджи, всегда готовый поддержать и подставить плечо. Привычка доверять во всем, проводить вместе так много времени, делиться личным, однажды довела до того, что Хизаки признал недопустимые прежде мысли – он хочет видеть Камиджо не только своим другом. Что касается личного, он так и не смог переступить через себя и рассказать Юджи, что у него и не было толком никогда каких-либо серьезных отношений. Хизаки не стыдился этого, считая, что это куда лучше блядства – и не важно, по бабам или по мужикам. Но после неожиданно откровенного разговора поздно вечером после выступления Node of Scherzo, после рассказа Камиджо о его долгом, изматывающем, и не слишком-то счастливом романе с Маю, бессменным и единственным гитаристом Lareine, Хизаки было уже откровенно стыдно говорить что-то о себе. Он не думал, что так бывает. Что возможна такая любовь, которая длится не неделю, не месяц, и даже не год. А заменяя Маю на финальном концерте группы Камиджо еще в прошлом году, Хизаки не осознавал, насколько тяжело это было для Юджи, но понял это теперь, раздумывая над всей историей, пытаясь понять, есть ли еще в сердце Камиджо чувства к Маю. Возможно, они и были, но слишком уж глубоко запрятанные, потому что о прошлом они больше не говорили, нацелившись на будущее. Определенно совместное. И все же изредка Хизаки мысленно возвращался к истории Камиджо и Маю, обычно по ночам, когда по неизвестным причинам не получалось уснуть, и ловил себя на каком-то необъяснимом чувстве. Он однозначно не мог назвать это ревностью – подобное было просто смешно - и уж точно не завистью: вспоминая, какое лицо было у Камиджо, когда он делился подробностями этих непростых болезненных отношений, Хизаки понимал, что завидовать тут нечему. Любовь, как и крепкая дружба, и другие, по сути своей, считающиеся положительными чувства и отношения, не всегда приносят счастье и радость, скорее наоборот, чаще приводят к проблемам, непониманию и напрасным ожиданиям. Лишь признав, что в Камиджо он видит не только друга и коллегу, Хизаки наконец понял, какое именно чувство не давало ему покоя. Это был страх, самый обыкновенный, не слишком сильный, а скорее напоминающий неприятное подспудное чувство, живущее где-то на подсознании. Думая о Маю, Хизаки невольно начал опасаться. Но чего именно: того ли, что отношения Юджи с каким-то другим гитаристом могут закончиться так же, как и в прошлый раз, или, наоборот, что Маю никогда и никто не сможет заменить, и все в сравнении с ним будут казаться Камиджо бледной тенью, несостоявшейся второй попыткой – Хизаки не знал. А потом жизнь сделала невозможный, неожиданный поворот, и за один день все изменилось. Еще утром на одной из заправок по пути к очередному городу, где они должны были дать новый концерт, Хизаки украдкой любовался профилем Юджи в лучах восходящего солнца и ловил себя на желании протянуть руку и заправить прядь его волос за ухо, но не смел даже шага сделать в его сторону. А уже вечером между ними были страстные поцелуи, безудержные, даже безумные, ни на что не похожие. Хизаки не хватало воздуха, перед глазами все плыло, когда Юджи прикасался к нему, и он совершенно точно знал, что это не из-за алкоголя. Алкоголь помог сделать лишь первый шаг, разрушил рамки и ненадолго уничтожил сомнения. Умом Хизаки понимал, что не начал бы первым, если бы оставался трезвым. Однако едва захлопнулась дверь в номер, он неожиданно осознал, что голова его совершенно ясна, а чувства обострились отнюдь не из-за выпитого, а из-за близости самого желанного, быть может, впервые действительно нужного человека. От всегда спокойного уравновешенного Камиджо Хизаки никак не ожидал такой звериной страсти и почти жестокого обращения. Секс с ним стал своего рода открытием, и если прежде, мечтая об этом украдкой, Хизаки и думал, что близость будет необыкновенной и незабываемой, то теперь он узнал, что так оно и есть, однако по несколько иным причинам. В постели Юджи преображался, будто показывал обратную свою сторону, темную, неизведанную и еще более привлекательную, чем внешний лоск. Никогда прежде Хизаки не испытывал настолько острого наслаждения, никогда не думал, насколько тонкой может быть грань между болью и удовольствием, и даже не подозревал, что наивысший пик блаженства достигается лишь через мучительно-сладкую боль. Той ночью, когда страсть немного улеглась, изможденный, но довольный Хизаки отключился почти сразу, и последним, что он запомнил, была сигарета в тонких пальцах Камиджо, и блеснувший желтый огонек зажигалки в темноте гостиничного номера. Утро началось с невыносимой головной боли – Хизаки почувствовал ее раньше, чем успел проснуться, и с трудом сдержал стон, разлепляя веки. А потом на него обрушились воспоминания, и тут же стало еще хуже: физический дискомфорт померк на фоне осознания того, что они творили накануне. Борясь с тошнотой и головокружением, Хизаки сел на постели и только тут с удивлением обнаружил, что Юджи не ушел в свой номер, а остался рядом и провел здесь всю ночь. Большинство спящих людей выглядит невинно и беззащитно, и Камиджо тоже не был исключением. Его ресницы едва заметно подрагивали, дыхание было ровным и глубоким, а вид настолько умиротворяющим, что паника в душе Хизаки если не исчезла совсем, то заметно улеглась. Дожидаться, пока Юджи проснется, ему показалось не лучшей идеей, потому он протянул руку и легко погладил его плечо. То ли накануне Камиджо выпил меньше остальных, то ли похмелье не мучило его по каким-то иным причинам, но глаза он открыл сразу же, и на лице его не отразилось ни одной негативной эмоции. А увидев рядом Хизаки, он улыбнулся настолько тепло и ласково, что у того перехватило дыхание. И сразу стало абсолютно неважно, что прежде Хизаки отрицательно относился к отношениям внутри группы, имея для этого веские причины. Стало безразлично, что подумают другие, что скажут, и что наверняка будут обсуждать за спиной. Не было страшно даже за будущее общего проекта. Позже, вспоминая то первое общее утро, Хизаки понял, что погорячился, решая, что теперь ему на все плевать. Страхи и старательно подавляемые комплексы вернулись чуть позже, чтобы отравлять его жизнь как и прежде. Но именно в то утро было солнце сквозь тонкие дешевые гостиничные занавески, был крепкий кофе в крохотных чашках, и был Камиджо, улыбающийся ему и глядящий с нескрываемым обожанием. Камиджо, который не собирался делать вид, что ничего не случилось. А это, как Хизаки сам осознавал, было для него особенно важно. Взаимность чувств и новые эмоции закружили Хизаки в вихре небывалых ощущений, неизведанная прежде близость, не только физическая, но и духовная, подарила настоящее счастье. Он понимал, что ведет себя, как юный дурак, мечтая по ночам невесть о чем, строя планы на будущее, и отдаваясь Камиджо душой и телом, доверяя и доверяясь, как никому никогда прежде. Но поделать с собой ничего не мог и только надеялся, что со стороны перемены не слишком заметны, и в глазах друзей и коллег он выглядит таким же, как и всегда. Стремительное развитие событий почему-то не смущало Хизаки: в его душе поселилось необъяснимое, но прочное чувство, что он все делает правильно. Оно было настолько крепким, что даже неприятная сцена, больше похожая на настоящий скандал, которую закатил Джука на глазах у всех, не покоробила и не слишком смутила его. В то утро Хироки своим поведением поставил крест на всем хорошем, что было между ними прежде, и Хизаки для себя отметил, что подобное не прощается. Однако злости или негодования он не испытывал, лишь сильную досаду, и чувствовал в себе достаточно сил, чтобы продолжать работу в Hizaki Grace Project до конца тура. Но прошло совсем немного времени, и у Хизаки появились первые неприятные подозрения, что что-то все же идет не так. Он не мог знать это доподлинно, ведь у него, по сути, не было другого опыта с кем бы то ни было. И, тем не менее, появившееся в какой-то момент ощущение червоточины не покидало, и впервые особо остро ощутилось, когда они отправились на прогулку в парк. Тогда Камиджо и Жасмин так странно ушли встречать Джуку, почему-то никого не предупредив предварительно, а когда вернулись, Хизаки безошибочно понял, скорее, на уровне подсознания, что что-то изменилось, неуловимо, но необратимо. Камиджо улыбался как обычно, Жасмин флегматично курил и глядел по сторонам, нахмурившийся Джука кусал губы – все выглядело так же, как все последнее время. Думать о чем-то плохом решительно не хотелось, и потому Хизаки приказал себе отмахнуться от неясных, но совершенно точно необоснованных и глупых подозрений. Однако невнятные, ему самому непонятные и неприятные сомнения продолжали грызть изнутри. По прибытии в Нагою, Камиджо был особенно задумчив и отрешен – Хизаки заметил это сразу, еще когда они регистрировались на ресепшене в гостинице. Тогда же он поинтересовался, все ли в порядке, но Юджи только растерянно улыбнулся и заверил, что все хорошо, просто дорога вымотала. - Я, наверное, лягу спать пораньше, - сказал он тогда, некрепко и незаметно для окружающих сжав его пальцы. От этого прикосновения стало спокойнее, и Хизаки отмел все нехорошие предчувствия, которые в последнее время одолевали его с завидной настойчивостью. - Может, хотя бы поужинаем вместе? – предложил он, и Камиджо, призадумавшись на мгновение, неуверенно кивнул. - Хорошо, давай поужинаем. А после, несмотря на то, что время было ранним, и ужин был больше похоже на легкий поздний ланч, они разошлись по своим номерам. Всю ночь Хизаки не спалось, сон никак не желал принимать его в свои объятия, и он то проваливался в забытье, то снова выныривал из него. Он сам не мог объяснить причину непонятной тревоги, и списывал ее на физическую усталость от долгого тура. Города, дорога, концерты, снова города… Воспоминания кружатся вокруг него каруселью, но сосредоточиться на чем-то конкретном не получается. Решив, что пора прекращать мучить собственный организм неубедительными попытками уснуть, Хизаки наконец встает и, не включая свет, шарит в карманах своих джинсов в поисках сигарет. За окном раннее утро, рассвет еще почти незаметен, приоткрыв форточку, он прикуривает и выпускает дым в узкую щелку. Гостиница расположена в самом центре города, и из-за ярких огней на улице светло, как днем, даже небо не кажется темным, скорее серо-синим. Глядя прямо перед собой, Хизаки думает о том, что больше всего ему сейчас хочется услышать тихий голос Камиджо в телефонной трубке, как неоднократно уже бывало прежде, когда тот звонил ему среди ночи, и Хизаки с трудом борется с желанием набрать номер Юджи. Такое поведение наверняка покажется глупым: зачем звонить, если они находятся в непосредственной близости друг от друга, и разделяют их всего несколько тонких гостиничных стен. Хизаки смущается, когда понимает, что такой поступок Юджи расценит как излишне романтичный, не свойственный ему. Сколько бы Юджи ни называл его принцессой, Хизаки понимает, что этот человек как никто другой воспринимает его совсем не прелестной барышней, а, скорее, строго наоборот. И потому, раздавив окурок в пепельнице, Хизаки лишь некоторое время смотрит на свой телефон, но даже не берет его в руки, во избежание соблазна набрать номер, который помнит наизусть, чтобы потом услышать бархатный чуть хриплый после сна голос Камиджо. Вновь забравшись под одеяло, Хизаки устало закрывает глаза и в очередной раз приказывает своему организму уснуть. Ему почти физически тошно даже наедине с собой рассуждать о такой вещи, как интуиция, потому что эта вещь всегда признавалась Хизаки как исключительно женский атрибут. Но сейчас, должно быть, именно интуиция подсказывает ему, что что-то происходит, меняется, как лавина, а самое неприятное в том, что он сам ничего не может изменить. Потому что от него совершенно ничего не зависит. С рассветом ему все же удается задремать на короткое время, но просыпается он так же стремительно, как и заснул, будто от толчка. И вновь это неприятное гнетущее чувство накрывает с головой, Хизаки выбирается из постели, натянув джинсы и футболку. Возможно, Камиджо уже проснулся, а может, кто из ребят решил встать пораньше и уже спустился завтракать. Невольно тормознув в коридоре у двери в номер Юджи, Хизаки раздумывает пару минут, и решается постучать. Сначала тихо, затем чуть громче. Он знает, что у Камиджо чуткий сон, и его способна разбудить самая малость, но почему-то, как ни прислушивался, никаких звуков пребывания за дверью человека, даже спящего, он не услышал. Постояв минутку, обдумывая не слишком приятный вариант, он все-таки решается позвонить, прислонившись спиной к стене и медленно съехав на корточки вниз. И пока монотонные гудки в трубке красноречиво намекают, что отвечать Юджи не собирается, до Хизаки доходит, что он не слышит сигнала его мобильного за дверью. А это значит, что либо Камиджо включил тихий режим, либо в номере его уже нет. А был ли вообще? Резко выпрямившись, Хизаки решительно шагает дальше по коридору, отгоняя от себя идиотские мысли. Это последнее дело – везде и во всем видеть странности и всех во всем подозревать. Даже если Камиджо нет у себя, это еще ничего не значит. И он действительно мог выключить звук у своего мобильного, именно чтобы его не беспокоили с утра. Едва спустившись вниз, Хизаки тут же замечает, видимо, так и не ложившегося с ночи Джуку, и неприятно констатирует, что тот опять сидит за барной стойкой. - Утра, - присев рядом и заказав стакан минеральной воды, он внимательно вглядывается в Хироки, едва заметно нахмурившись. - Ты что, с утра уже пьешь? - С вечера, - хмуро усмехнувшись, отвечает Джука, глядя мутным бессмысленным взглядом в одну точку перед собой. - А ты чего рано так? Камиджо ночью плохо старался? Отвернувшись, Хизаки решает, что отвечать что-либо озлобленному и к тому же не совсем трезвому коллеге сейчас не стоит. Он молча пьет минералку, одной рукой подтащив к себе пепельницу и закурив первую сигарету. А Хироки продолжает, не обращая внимания на молчание собеседника, правда несколько в ином ключе: - Прости… Хи, прости меня, я правда не хотел… - тихо сбивчиво бормочет он, тоже закурив, только вот неизвестно в какой раз по счету за вчера и сегодня. Пепельница перед ним полна окурков. - Хотел, - с нажимом бросает Хизаки, выпуская излишки дыма, но очень уговаривает себя не злиться. - Хотел, Джу. Ты вообще в последнее время, кажется, поставил себе цель окончательно разрушить мое доброе к тебе отношение. - Масая, ты просто не понимаешь. Недовольно закусив губу, Хизаки молча слегка передергивает плечами. Он не любит, когда друзья и коллеги обращаются к нему так. На то нет каких-то особых причин, просто уже достаточно давно Масая Кавамура выбрал себе другое имя, а, как известно, имя во многом определяет судьбу. Таким образом, Хизаки словно разграничил свою жизнь на «до» и «после», и хотя настоящее имя его не коробило, все же, он предпочел бы, если бы Джука не обращался к нему так. - Да все я понимаю прекрасно. И я знаю, что тебе тяжело, но, послушай, на Ю ведь все-таки свет клином не сошелся, и возможно ты встретишь… Невольно замолчав на полуслове, поймав хмурый и какой-то даже злобный взгляд, Хизаки отводит глаза, неожиданно понимая, что, вероятно, сказал что-то не то. Вообще не стоило, наверное, сейчас говорить что-то о Жасмине. «Ну и сволочь же ты, Юичи», - отстраненно думает Хизаки, совершенно неожиданно для себя обругав друга. Почему-то сейчас сидящий напротив него Джука вызывал столько жалости, что Хизаки прощает ему даже ту малоприятную перепалку утром возле автобуса. - Ты и в самом деле такой дурак, Хи-чан, или просто не видишь дальше собственного носа? Хироки усмехается как-то низко, неприятно, но вот уже которые сутки орущая интуиция заставляет Хизаки промолчать сейчас, а не говорить певцу вновь, что он просто пьян и расстроен. - О чем ты? – тихо, невольно напрягшись, спрашивает он, забыв о тлеющей на краю пепельницы сигарете. Хироки продолжает смеяться, затягиваясь, и Хизаки замечает, какие темные у него круги под глазами, и как судорожно подрагивают длинные тонкие пальцы, сжимающие сигарету. Джука, кажется, уже почти на грани, и вряд ли его эмоциональное состояние можно назвать стабильным, к тому же он пьян. Не мертвецки, не до того состояния, когда люди принимаются жалеть себя, но как раз подходяще для необъяснимой, жестокой агрессии. - Должно быть, ты и правда ни черта не видишь. Хорош наш принц, умудрился так запудрить тебе мозги. Ты что, не в курсе, что помимо тебя он трахает еще и Ю? Хизаки почему-то кажется, что Джука сказал это не приглушенно и вполголоса, а на всю гостиницу, на весь город, на весь мир – настолько оглушили его эти резкие, грубые, нелепые слова. - Тебе стоит поменьше пить, Хиро, - сухо отвечает он, залпом допив минералку и вставая. - Ревность в сочетании с алкоголем дает плохой эффект. - Думаешь, я вру? Просто чтобы задеть тебя, да? Да начерта бы мне было все это надо… Ты помнишь, как вчера они пропали куда-то вдвоем? Не дослушав, Хизаки резко разворачивается и уходит к себе, не реагируя на голос Джуки. В минуты сильного волнения или стресса он всегда стремился остаться наедине с собой, и в этот раз, не желая слушать то, что Хироки, видимо, очень рвался ему сказать, стремительно влетает в свой номер, от души хлопнув дверью и замерев на месте. А дыхание ни в какую не желает успокаиваться, и Хизаки медленно садится в кресло, откинувшись на его мягкую спинку. Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем в коридоре раздаются неуверенные шаги. В эту минуту Хизаки очень жалеет, что не запер дверь, но уже поздно – Джука заходит к нему совершенно легко и свободно, но от одного вида его вновь становится не по себе. И не потому даже, что Хироки явно не собирается молчать, и как пить дать пришел выложить все, что знает. Или думает, что знает. Искоса взглянув на него, Хизаки чуть сильнее сжимает пальцы, невольно царапая ногтями обивку кресла. - Джука, иди к себе, проспись хотя бы немного, у нас вечером концерт. - Да плевал я на это. Я их видел! Вдвоем видел, понимаешь… И Юичи, и Камиджо… На смотровой площадке. Они смылись туда от вас, от тебя смылись. И бесстыдно сосались там, ничего и никого не замечая! - Хватит… - Хизаки, это было! Пойми ты, было это! И Жасмин ведь не ночевал сегодня в отеле, так? Может, ты скажешь, где был наш блистательный?.. - Заткнись, я сказал! Резко поднявшись на ноги и схватив Джуку за плечи, с силой толкнув к стене, несмотря на то, что тот намного его выше, Хизаки чувствует такую злость, что с трудом сдерживается, только бы не вмазать ему сейчас. - Я ничего не желаю слушать, ясно? И твои пьяные бредни тем более. - Ты знаешь, что это правда. Знаешь, что я прав, - тихо отвечает Джука, глядя неожиданно открыто и в упор, и по спине Хизаки проходит неприятная резкая дрожь. С такими глазами не врут. Они стоят так пару секунд, в полном молчании глядя друг другу в глаза, и злоба уступает место бессилию, а в груди рождается нестерпимая, резкая боль. - Что ты видел? – едва слышно спрашивает он, отпуская Хироки, по-прежнему пристально глядя на него, сложив руки на груди. - Сам у него спроси. Сам спроси у своего любовника, у нашего прекрасного принца, такого сильного, правильного и благородного, как вышло так, что он сразу же предал тебя, едва заполучив, - в голосе Джуки сквозит отчаяние, он медленно отступает спиной к двери, тихо смеясь. - Он затащил Ю в постель, едва у него появилась такая возможность. Его ведь не было с тобой этой ночью, да? - Уходи. На этот раз Хироки просить дважды не нужно. Едва за ним закрывается дверь, Хизаки вновь достает из кармана телефон, покрутив в руках, и еще раз набирает номер Камиджо, с каким-то почти отрешенным равнодушием ожидая, что вот сейчас тот ответит, и голос его будет сонным, таким сонным, что все сомнения отпадут и чуть позже Хизаки лично устроит Джуке выволочку, на этот раз за пьяные бредни и сбор идиотских слухов. Неожиданно он вспоминает, что Камиджо никогда не ставит свой мобильный на тихий режим, и это тоже одна из его привычек… Время будто замерзает вокруг, когда он, уже почти готовый нажать на сброс, может быть, неосознанно пытаясь еще сохранить жалкие остатки счастливого неведения, внезапно слышит в трубке голос Юджи. Хриплый после сна голос любимого человека, точно зная, что минуту назад тот спал. Вопрос только в том, где. И с кем. Не сказав ни слова, Хизаки сбрасывает вызов и так и стоит оцепенело посреди гостиничного номера, все еще не желая признавать, что Хироки был убийственно прав. Хизаки неоднократно видел, как в подобных ситуациях ведут себя и реагируют на горестное известие истеричные героини и не менее истеричные герои сериалов и фильмов. И теперь с неожиданной апатией некстати задается вопросом, из-за чего сценаристы изображают их так: рыдающими, рвущими на себе волосы, мечущимися по комнате и кусающими локти. Посылающими проклятия и неверным возлюбленным, и их новым увлечениям, желающими смерти всем вокруг, и часто себе в первую очередь. Хизаки не хочется делать ничего подобного. Он сам не замечает, как медленно опускается на постель и смотрит перед собой застывшим взглядом прямо в бледно-розовую стену гостиничного номера. Отрешенно он отмечает, что цвет просто отвратительный, и цепляется за эту спасительную мысль, держится за нее, как за спасательный круг, чтобы не позволить самому себе сорваться. Что будет, если он хорошо призадумается, сопоставит все факты и поймет, что Джука был прав? Хизаки сам не знает, но уж точно ничего хорошего. Сколько времени он проводит так, без движения, вертя в руках собственный телефон, он не знает, но приходит в себя лишь когда трубка начинает заходиться в входящим вызовом. Имя Камиджо на дисплее и его номер, отложившийся где-то на подкорке до последней цифры, на мгновение кажутся чем-то совсем невиданным, словно это последний человек, который мог позвонить Хизаки в этой жизни. И только через секунду он соображает, что Юджи перезванивает ему после того, как он сам сбросил, и, наверное, прошло не так много времени в той минуты, когда он услышал его заспанный голос, и сразу, вопреки собственной воле, поверил во все, что говорил Хироки. Отвечать хочется меньше всего, Хизаки неосознанно цепляется за надежду, за недавнее прошлое, ставшее для него таким светлым и радостным, и абсолютно не хочет узнавать ничего нового ни о Камиджо, ни о Жасмине, ни о том, какую роль в этой истории играет Джука – ровным счетом ничего. Но прежде, чем он успевает подумать обо всем этом, руки действуют самостоятельно, нажимая на кнопку приема вызова. - Да? – Хизаки старается, чтобы голос звучал ровно, почему-то кажется, что он слышит себя со стороны и не без гордости отмечает, что ему почти удается говорить спокойно. - Ты звонил, - интонации Камиджо уверенные и мягкие, как обычно, словно Хизаки своим звонком оторвал его от какого-то совершенного будничного дела, будь то оплата счетов в банке или утреннее причесывание перед зеркалом. - Хотел поинтересоваться, где ты, - Хизаки, не желает ходить вокруг да около. На самом деле, ведь все так и есть – он хочет знать, где сейчас Юджи, а еще – с кем он. Но это уже следующий вопрос. - Я вышел ненадолго, как проснулся, - неопределенно отвечает Камиджо, и Хизаки будто воочию видит, как тот отмахивается: мол, не бери в голову, ничего интересного. – Не спалось. Вчера же легли рано. Камиджо рассказывает уверенно, голос его звучит твердо. Таким тоном объясняют детям, что им следует сделать до прихода родителей, объясняют так, чтобы не было сомнений. А Хизаки в этот миг не покидает странное чувство, что где-то глубоко в груди, в самой его душе натянуты до предела тонкие струны, которые звенят от напряжения. И с каждым новым словом Юджи эти струны с печальным жалобным звоном лопаются, по очереди, одна за другой. Потому что Камиджо лжет, а Хизаки чувствует это так остро, будто своими глазами видит, что тот сейчас обнимает за пояс Жасмин, зарываясь губами в мягкие волосы на его затылке, и нетерпеливо ждет, когда тот закончит изнуряющий, никому не нужный разговор. - Так... где ты сейчас? – настойчиво переспрашивает Хизаки, но Юджи снова ловко уходит от прямого ответа. - Скоро буду, - говорит он и добавляет тихо, а по голосу Хизаки понимает, что Камиджо улыбается. – Позавтракаем вместе. Он не запоминает, кто первым нажимает отбой, быть может, даже он сам. И снова замирает на месте, глядя прямо перед собой, и не может отделаться от картинки, нарисованной его же воображением – как Юичи обнимает, прижимается к Юджи, пока тот разговаривает по телефону. В чувства его возвращает жалобный треск пластика: сам того не заметив, Хизаки сжимает телефон в руке слишком сильно, подсознательно изо всех сил пытаясь найти логическое объяснение всему случившемуся. Ведь, правда, Юджи мог проснуться раньше и выйти на прогулку, отправиться за сигаретами, или просто пройтись по улочкам города. И даже тишину в трубке, ничуть не похожую на уличный гул, который всегда слышен, когда собеседник идет даже по самой безлюдной улице, можно объяснить как-то. Но умом Хизаки понимает, что сейчас обманывает себя, не желая принимать правду. Как он спускается на первый этаж в маленький кафетерий, поглощенный своими мыслями, Хизаки даже не запоминает. Проходя через холл, мимо барной стойки, он лишь отрешенно отмечает, что Джука ушел - наверное, отправился в свой номер, спать. И это не может не радовать, потому что какие бы неприятности ни происходили внутри коллектива, вечерний концерт никто не отменял, а Хироки в любом случае должен быть в форме. Подумав об этом, Хизаки невесело усмехается, поймав себя на мысли, что даже в минуту, когда его личная жизнь летит к черту, он ничего не может сделать, мыслями все равно возвращаясь к работе. Выпивая почти залпом первую чашку кофе, Хизаки тут же заказывает вторую, а пальцы нервно теребят тонкую бумажную салфетку, то сжимают ее, то снова разглаживают. Как поступать дальше он, никогда не попадавший в подобные ситуации, не представляет. Он чувствует, что есть нечто невероятно унизительное в том, чтобы сейчас, когда Камиджо появится, устраивать ему допрос с пристрастием, отталкиваясь только от собственных подозрений и истеричных заявлений пьяного ревнивого Джуки. Нет никаких веских доказательств того, что Юджи провел ночь с Ю, сейчас Хизаки даже не может с уверенностью сказать, действительно ли голос Камиджо был хриплым спросонья, или ему просто почудилось это под впечатлением от поразивших его роковых слов Хироки. Но Хизаки также понимает о том, что быть дураком, за спиной которого любимый человек спит с его же другом - еще позорнее и вообще в разы хуже, с какой стороны ни посмотри. Ни одного приемлемого решения он так и не находит. И теряет счет времени, так глубоко уходит в свои мысли, что даже не замечает возвращения Камиджо, и поднимает на него растерянный взгляд, только когда тот садится напротив. - Доброе утро, Хи, - Юджи улыбается тепло и солнечно. Он выглядит бодрым и отдохнувшим, совершенно спокойным и уравновешенным, убирает за ухо выбившуюся прядь волос, таким ставшим для Хизаки уже привычным жестом, и делает заказ подошедшей официантке. Кофе без сахара и пару круассанов – все как обычно, как каждое утро, которое им доводилось проводить вместе в течение этого бесконечно долгого тура. Только вместо успокоения Хизаки, глядя на Юджи, чувствует, что ему становится только хуже. И вместо того, чтобы усомниться в собственных подозрениях, он задается другим вопросом: а как давно Камиджо спит с Жасмин? Как давно это происходит, если после всего случившегося Юджи так естественно себя ведет? - У меня появилась одна идея, - Камиджо склоняется вперед и прикасается к ладони Хизаки, отчего тому в первое мгновение хочется отдернуть руку, но он с трудом сдерживает себя. – Я хотел бы показать тебе. - Идея? – поведение Юджи идет в разрез с чувствами Хизаки, который смотрит и диву дается, как только подобное может быть. Как можно, едва изменив своему партнеру с его же другом, сохранять такое невозмутимое выражение лица и привычное спокойствие? - Ну, не совсем идея. Это песня. Пока только наброски… Образ, так сказать, - выражение карих глаз Юджи на секунду становится мечтательным, но он тут же продолжает. – Мне кажется, это будет нечто совсем новое, не похожее ни на тебя, ни на меня прежнего. Голос его звучит доверительно, будто обволакивает, а Хизаки кажется, что он сходит с ума. И если всего несколько минут назад он безоговорочно верил Джуке, всему, что тот рассказал, понимая, что интуитивно он и прежде догадывался о связи Камиджо и Жасмин, то теперь ему уже кажется, что он откровенно насочинял лишнего. - Давай вечером, после концерта, - после недолгого молчания тихо предлагает он, высвобождая свою руку из пальцев Камиджо, будто бы для того, чтобы просто взять чашку. – Сейчас голова не тем занята. - Конечно, давай вечером, - Юджи покорно соглашается и тоже придвигает к себе поближе блюдце. – Кстати, а насчет сегодняшнего концерта, что я подумал. Давай на второй песне… Камиджо увлеченно рассказывает о том, как можно удивить публику сегодня, и что для этого нужно сделать, а Хизаки отрешенно кивает, слушая при этом вполуха. Он понимает, что уже не уверен ни в чем, слишком уж убедительно и спокойно выглядит его любовник, и решает пока не предпринимать никаких действий, подождать дальнейшего развития событий, хоть каких-то фактов, а не голых подозрений и обвинений Хироки. Однако внутренний голос настойчиво шепчет ему, что он не ошибся, и что интуиция – это не всегда бабские суеверия. Тяжело вздохнув, Хизаки фальшиво улыбается Юджи, кивает, соглашаясь сам не зная с чем, и делает еще один глоток кажущегося каким-то особенно горьким кофе. У них есть еще достаточное количество времени и, порядком поразмыслив, Хизаки решает предоставить Джуке возможность хотя бы немного проспаться. Вообще, еще даже несколько дней назад, в каком-нибудь другом городе, Хизаки устроил бы ему такую головомойку за очередную пьянку до утра, но сейчас почему-то состояние Хироки его совсем мало волнует, исключительно по факту – необходимо, чтобы к вечеру тот смог выйти на сцену. А если он все же не сможет прийти в себя, то подменить его, спеть несколько песен Hizaki grace project всегда смогут Камиджо или Кайя. Теперь уже. Подумав об этом так легко и буднично, Хизаки все-таки на миг прекращает собираться, с размаху швырнув свою сумку на кровать в номере. Он не привык терять контроль над ситуацией, но именно это и произошло сейчас, и он даже сам не заметил, в какой момент все пошло наперекосяк. Тогда ли, когда он закрывал глаза на ожесточенные ссоры Джуки и Ю, потому что ему осточертело это, и к тому же появился Юджи? Или когда, презрев собственные правила, он все же сорвался и не сумел устоять перед магнетизмом последнего, позволив себе нечто большее, чем дружба и совместная работа? Или тогда, когда вместо того чтобы поговорить с Джукой, Хизаки выставил его вон, стоило тому открыть ему глаза на истинное положение дел? Как ни крути, но корнем всех зол почему-то упрямо выходил Камиджо, хотя Хизаки совершенно не хотелось думать, что это так. Как можно винить кого-то, когда сам пускаешь все на самотек? - Ты собрался? Юки там пытается выломать дверь в номер Хироки, - Камиджо заглядывает к нему, и только дождавшись короткого кивка, проходит в номер, прикрыв поплотнее дверь. - Пускай Хиро пока отсыпается. Он вполне может приехать на пару часов позже, - убрав с кровати сумку, поспешно сделав вид, что все в порядке, Хизаки силится улыбнуться, но получается так себе. Камиджо пристально безмолвно смотрит на него, будто изучает, и Хизаки внезапно чувствует, что ему становится жарко. Врать Юджи он еще не успел научиться, но понял, что, должно быть, этому человеку вообще сложно соврать. Он слишком хорошо все видит. - Эй… ну что с тобой? Тихий голос, входящий в сознание как нож в масло, заставляет Хизаки лишь неопределенно пожать плечами и мотнуть головой. Выяснять отношения ему хочется меньше всего, как ни парадоксально прямо противоположное желание во всем разобраться. Прежде он и не думал, что отношения между мужчинами могут быть пронизаны такой нежностью. Ведь проявление каких-то чувств – это удел женщин, либо гетеросексуальных пар, либо лесбийских. И до сих пор Хизаки не может привыкнуть к тому, что для Юджи объятия и ласка играют едва ли не такую же важную роль, как хороший секс и крепкая дружба. - Все хорошо, - в который раз выдавливает из себя Хизаки, неловко пошевелившись и обернувшись к Камиджо, не размыкая его рук. Он чуть выше его, не так уж и намного, но разница все же ощущается, особенно вот так близко, если смотреть глаза в глаза. «Нет, ты не можешь мне врать», - мелькает в мозгу, и Хизаки почти без внутреннего сопротивления обнимает любовника за шею, с тихим вздохом прижавшись щекой к его плечу. Руки Камиджо немедленно начинают гладить его волосы, и это чертовски приятно. - Устал? - Неважно спал. - Нет, я не о том. Ты, кажется, в целом устал. Потерпи еще немного, Хи. Мы скоро поедем домой. Это мифическое «домой» Хизаки слышит слишком часто, невольно задаваясь вопросом – а что будет, когда они вернутся, наконец, в Токио? Он знает, что живет Юджи один, но некстати вспоминает давний разговор, в ходе которого ему стало ясно, что ранее несколько лет Камиджо жил с Маю, и их отношения не были отношениями исключительно любовников. Когда люди живут вместе, пусть даже они не стремятся осознанно к созданию семьи – это все равно почти семья. Общий быт накладывает множество отпечатков на развивающийся роман, и Хизаки почему-то становится страшно. - Что будет, когда мы вернемся в Токио? – спрашивает он, подняв голову и мягко коснувшись губ Камиджо в легком, каком-то ненастоящем поцелуе-касании. Юджи чуть жмурится на солнце, бьющем в окно, и едва заметно улыбается, кажется, только-только поднимаются уголки губ. Это даже не требует ответа, где-то в глубине души Хизаки слышит и понимает эту полную неопределенность на фоне желания быть вместе. Таком абстрактном и не совсем понятном обоим. - Мы продолжим работать. - И всё? - Я приглашу тебя на свидание. - Даже так… - Но я думаю, у меня слишком часто будет желание провожать тебя до квартиры. - Ты, кажется, все-таки забываешь, что я – не девушка, Юджи. - Это не забудешь. У них так мало времени, Хизаки мельком смотрит на часы, крепче прижавшись к Камиджо, но не может его оттолкнуть, просто не получается, и такого тоже раньше никогда не было. Всех, к кому он когда-либо испытывал влечение, Хизаки мог совершенно свободно оставить без внимания на какое-то время, и чаще всего ему вообще не хотелось продолжать что-то, будто то вторая, третья, четвертая встреча. Он редко кого водил к себе домой, предпочитая встречи на нейтральной территории. Но сейчас он уже знает, что с Камиджо так не получится. Чуть сильнее уткнувшись ему в шею, проведя кончиком носа за ухом, мягко поцеловав, он неожиданно открывает глаза, наткнувшись на едва заметный след укуса. Судя по цвету – еще совсем свежего. И паника, смешанная с дикой злобой, подозрением, и недоверием вновь поднимается в его душе. Потому что Хизаки не может вспомнить, была ли эта метка на шее Камиджо вчера, его ли это вообще рук, а точнее зубов, дело, или же нет. Замерев, бессмысленно пялясь на след засоса на шее, Хизаки проводит ногтями по спине Юджи между лопаток, неконтролируемо сжав ткань его тонкой кофты в кулак. Весьма кстати, или же наоборот некстати раздается стук в дверь и, не дождавшись позволения, в номер вваливается Юки, голый по пояс, с полотенцем на шее и в одних джинсах. - Простите, что мешаю вашему интиму, - начинает драммер с плутоватой улыбкой, видя которую, Хизаки не может не прыснуть. - Но этот сурок там не просыпается, хотя точно дрыхнет у себя в номере. Как его вытаскивать-то? - Никак, - высвободившись из рук Камиджо и шагнув к кровати, резко застегнув свою сумку, закинув ее на плечо, отвечает Хизаки, - Попозже отправим за ним автобус, пусть пока спит. - Что-то ты больно добрый с утра, - недоверчиво тянет Юки, держа дверь в номер нараспашку. Мимо него по коридору проходит Жасмин, на секунду остановившись у двери и безмолвно кивнув Хизаки. Очевидно, что он только что пришел, и выглядит тоже совершенно как обычно. Но Хизаки уже не может отделаться от грызущей его подозрительности, и резко переводит взгляд на Камиджо, который продолжает беспредметный разговор с Юки. Если бы не зерно сомнения, упавшее на благодатную почву, Хизаки сейчас смеялся бы над собой, потому что Юджи не выдает себя ничем, кажется вообще не заметив, что за спиной барабанщика только что промелькнула изящная тень Ю. Тряхнув головой и шагнув к двери в коридор, Хизаки приказывает себе сосредоточиться на предстоящем концерте, а хорошо подумать о Камиджо, о Юичи, и о том, что, быть может, их связывает, он успеет потом, желательно со свежей головой и упорядоченными мыслями. - Думаю, нам надо поторопиться, - на ходу бросает он развеселившимся Юки и Юджи, которые уже смеются в голос, обсуждая концерт в Сендае – когда они успели сменить тему, Хизаки даже не заметил. - Угу, спешим, аж волосы назад, - заявляет Юки и вопреки своим словам неторопливо выходит. Хизаки слышит, как хлопает дверь в его номер, но даже не оборачивается. Сейчас он не решается лишний раз смотреть на Юджи, потому что понимает: одного взгляда в его глаза ему хватит, чтобы снова начать терзаться сомнениями и подозрениями. А это не лучший эмоциональный фон для выхода на сцену. Последний завершающий концерт должен быть ярким и ослепительным, обязан запомниться не только зрителям, но и самим музыкантам. Хизаки всегда любил свою работу, отдавался ей на полную и желал получать от нее удовольствие. Только какое-то подспудное чувство подсказывает ему: не в этот раз, концерт будет трудным для него. Наилучшее средство от депрессии, дурных мыслей и плохого настроения – это труд. Хизаки верил в это всегда, неоднократно скрываясь от тяжелой реальности в работе. Только физическая усталость вытесняет из мыслей, а следом и из жизни, все лишнее и неприятное. И, должно быть, подсознательно именно из-за навалившихся на него проблем он по привычке, как часто делал в аналогичных случаях, с каким-то особым рвением принимается за все предконцертные вопросы, даже те, которые не входят в круг его обязанностей. - Как тебе это удается? – с веселым недоумение спрашивает его Теру, когда Хизаки позволяет себе небольшой перерыв и выходит покурить на улицу, где и сталкивается с коллегой, занятым тем же делом. Теру курит и отрешенно улыбается каким-то своим мыслям – Хизаки отмечает про себя, что более светлого и позитивного человека, чем их Теру, еще поискать надо. - Что именно удается? – спрашивает он, прикуривая и сразу глубоко затягиваясь. - Быть таким живчиком, - поясняет Теру и, видя недоуменный взгляд собеседника, тихо смеется. – Конец тура, столько концертов подряд, почти без передышки, ночи в автобусе… А тебе хоть бы что! Ты с утра ни разу не присел даже. С мрачным весельем Хизаки думает о том, что если бы он сейчас выдал Теру истинные причины своей небывалой активности, тот отказался бы верить собственным ушам. "Просто человек, которого я, похоже, люблю, спит с моим хорошим другом. Я в этом почти уверен, а узнал все это несколько часов назад. Поэтому, чтобы не думать, я предпочитаю разорваться на работе. Кстати, ты знаешь их обоих", – примерно так прозвучал бы правдивый ответ, и Хизаки не может сдержать нервного смешка, представив на секунду, какой веселой была бы жизнь, говори люди всегда друг другу исключительно правду. - Что? – смущенно улыбается Теру, демонстрируя ямочки на щеках и опуская ресницы. Он не понимает, из-за чего Хизаки смеется, и, видимо, принимает это на свой счет. - Просто я люблю свою работу, - пожимает плечами тот и снова подносит сигарету к губам. - Мы все любим, - с готовностью заверяет его Теру. – Просто не у всех такой неисчерпаемый лимит сил, как у тебя. "Просто вам не так весело живется, как мне", - безрадостно отмечает Хизаки, но вслух, конечно, говорит совсем другое: - Мне просто хочется, чтобы финал тура запомнился как нечто особенно приятное. Я думаю, как бы ни повернулось дело дальше, об этой поездке мы будем помнить всю жизнь. - Еще бы, - заверяет его Теру, а потом неожиданно поворачивается, несколько долгих секунд пристально глядя в его глаза: - Знаешь, мне кажется… То есть, даже не кажется, а будто чувство такое, что все у нас получится. Что дальше нас ждет нечто грандиозное. Это как предчувствие. Тут же стушевавшись, Теру отводит взгляд и торопливо бросает толком не докуренную сигарету в урну, а Хизаки, который на миг теряется от его слов, слабо улыбается и смотрит вверх, в небо, слегка запрокинув голову. - Это ты сейчас о группе? – негромко спрашивает он, и Теру с готовностью кивает: Хизаки не видит этого, но чувствует интуитивно. - О группе, конечно. О чем же еще? – кажется, что если сперва Теру и смутился своего порыва, когда неожиданно сообщил о своих ожиданиях, о приятном предвкушении будущего, то теперь он готов снова обсуждать эту тему. – Начинать всегда сложно, это как прыжок в воду, и честно тебе признаюсь, поначалу у меня были сомнения, получится ли у нас что-то вообще. Но после этого тура они исчезли. Теперь я верю, что у нашей новой группы большое будущее. Несколько долгих секунд Хизаки молчит. Наверняка Теру кажется, что он обдумывает услышанные слова, но на самом деле, в этот миг Хизаки ощущает непонятную пустоту внутри, словно разом пропали все чувства и мысли. И лишь с небольшим опозданием он кивает, соглашаясь. - Иначе просто быть не может. Кто ж за дело взялся? Он старается говорить насмешливо, с легкой иронией, и Теру поддерживает эту веселость, негромко смеется и зачем-то взлохмачивает свои волосы. - Кто-кто… Великие профессионалы, кто ж еще? - Вот именно. Великие профессионалы и большие таланты, - с важностью соглашается Хизаки, и теперь они смеются уже вместе. Непринужденная беседа с Теру немного приводит в чувство, и Хизаки становится чуть легче. С каким-то непонятным отчаянием он думает о том, что даже если в личной жизни что-то не сложится, это далеко не главное, потому что самое важное – это группа. Только работа, только музыка всегда была его радостью в любой ситуации, его утешением, средоточием всех помыслов. А значит, о ней ему и следует думать. Однако доводы разума перестают быть убедительными, едва Хизаки снова переступает порог клуба, где должен пройти концерт, и видит Ю. Хизаки весь день следит газами за Камиджо и Юичи, и сам понимает, что подсознательно ждет, когда эти двое выдадут себя. Даже если они просто будут стоять рядом, тихо переговариваться о чем-то или переглядываться, Хизаки наверняка воспримет такое поведение как однозначное подтверждение правоты Джуки и правильности собственных догадок. Но за весь день они будто нарочно не пересекаются, а пара реплик, касающихся только работы, через весь зал и при всех, лишь подчеркивают абсурдность любых подозрений. Вот и сейчас Хизаки входит в зал и первым, кого видит, это Ю. Зачем-то вытащив на сцену стул, видимо просто устав стоять на ногах, он устроился на самом краешке и задумчиво перебирает струны баса, будто импровизируя и не особо вслушиваясь в то, что играет. В общей суете и приготовлениях Жасмин кажется чужим и отстраненным, а еще Хизаки невольно замечает, до чего же он красив, не только сейчас, и уж тем более не только в образе, но и вообще. Дело даже не в его внешности, не в какой-то природной привлекательности. Просто сама его поза, чуть склоненная к плечу голова, полуопущенные веки, переполнены такой грацией и необъяснимой, почти женской прелестью, что перехватывает дыхание. Хизаки замирает и смотрит на своего друга, задаваясь вопросом, почему он раньше не придавал значения тому, насколько Жасмин хорош собой. Почему он прежде не задумывался об этом? Взгляд Юичи расфокусирован, и Хизаки понимает, что мыслями тот сейчас далеко, однако он словно чувствует, что на него смотрят: пальцы замирают, не коснувшись струн в очередной раз, и уже через мгновение Ю смотрит прямо на него, тут же одаривая сияющей улыбкой. Хизаки на автомате улыбается в ответ, наверняка вымученно и ненатурально, а про себя задается вопросом, насколько искренней была сейчас улыбка Жасмина? - О чем мечтаешь? – раздается рядом голос Камиджо, и Хизаки от неожиданности вздрагивает. Он переводит взгляд на стоящего рядом Юджи, который улыбается ему и смотрит точно так же, как смотрел вчера, и три дня назад, и сам приходит к выводу, что у него паранойя. Не может такого быть, чтобы Юджи обманывал его, потому что люди с такими глазами не могут врать. - Я могу мечтать только о концерте, который вот-вот случится, - слабо улыбается в ответ Хизаки, а Камиджо некрепко сжимает его ладонь в своей руке. - Пойдем переодеваться, времени уже совсем не осталось, - тихо отвечает он и тянет Хизаки за собой, а тот покорно подчиняется, лишь напоследок бросив взгляд на сцену. Однако Юичи там уже нет, одинокий пустой стул все так же стоит на краю сцены, но когда Жасмин ушел, Хизаки даже не заметил. «Неужели всё закончилось?» - с некоторым изумлением и недоверием думает Хизаки позже, через несколько часов. Кончики пальцев привычно саднит и самую малость побаливает спина – значит, всё это и вправду было: последний в расписании тура концерт, радостный подъем, возбуждение, и цветы. Много цветов. Камиджо был чертовски прав, сказав как-то, что он почти ничего не видит, даже стоя у самого края сцены, кроме рук и цветов. И этого вполне достаточно, неизвестно даже, к чему больше тянет прикоснуться, чтобы поймать и одновременно отдать эти тонкие ниточки живительной энергии, той особой связи между ними на сцене, и людьми в зале. Почему-то сейчас обстановка в баре клуба, где проходило выступление, кажется Хизаки чем-то очень схожей с тем вечером в номере Юджи, когда между ними так уверенно рухнули последние барьеры. Кажется, это было так бесконечно давно, на самом деле же прошло всего несколько недель. За такой короткий срок отношения между людьми не имеют право по-настоящему развиться, но с Камиджо всё и всегда происходит не по правилам. Потому что Хизаки уже знает – вернувшись в Токио, он не сможет думать ни о чем, все его мысли будут заняты этим человеком, и тем, что они все вместе, впятером, решили. Одни и те же композиции – их собственные – по кругу совсем не раздражают, скорее, окрашивают атмосферу. Хизаки с удивлением обнаруживает, что почти не слышал за весь вечер песен своего проекта с Джукой, и тот вообще скорее напоминает бледную тень, сидя в самом темном углу небольшого зала, с какой-то ненавистью наблюдая за дурачащимися Юки и Ю, затеявшими спор, кто кого перепьет. У Хизаки слегка кружится голова и в мыслях поразительная легкость. Сейчас ему кажутся откровенно идиотскими все эти россказни Хироки о том, что якобы, Камиджо спит с Жасмин. Бред. Совершеннейший бред несчастного парня, а звучал он так убедительно только потому, что Джука сам искренне верил в то, что говорит. Отпив пару глотков какого-то неожиданно крепкого виски со льдом и совсем ничтожным количеством содовой, Хизаки то и дело поглядывает на смеющегося Юджи, упорно держащего ладонь перед глазами, зная, что Теру опять снимает все подряд на свою камеру. Так хочется подойти и обнять Камиджо, и черт с ним, и пускай все видят. Смотреться они, конечно, будут донельзя пошло – пьяный принц и подгулявшая потрепанная принцесса, но, в конце концов, кому до этого есть дело. - Юджи, - тихо выдыхает он, мягко обхватив руками его талию, прижав к себе. - Хватит пить, до отеля не добредем. - Добредем, мир не без добрых людей. Да ты тоже уже весьма хорош, принцесса, – Камиджо смеется, слабо сжав его руки, но у Хизаки появляется не слишком приятное ощущение, что он лишь позволяет обнимать себя. Чуть напрягшись, проследив за его взглядом, глядя поверх плеча, Хизаки чувствует резкий неприятный холодок вниз по спине, потому что явственно видит, куда, точнее, на кого, смотрит Камиджо. А смотрит он опять на Ю, не пристально, не в открытую, а исподволь, сквозь ресницы, и вряд ли кто-то заметил бы этот взгляд. Замечает его только Хизаки, исключительно потому что стоит сейчас слишком близко, и потому что любит. Любит, наверное, всем сердцем, и оттого-то ему так больно сейчас. - Камиджо… - начинает он тихо-тихо, приблизившись губами к уху Юджи, но не успевает продолжить, резко вздрогнув от грохота за своей спиной. Еще не обернувшись, в ту самую, ставшую какой-то чрезмерно длинной, секунду непонимания, он чувствует, что самые мрачные его ожидания оправдались. Наступившая неловкая тишина, если можно так сказать, на фоне слишком громкой музыки, оглушает своей нелепостью, и все продолжают молчать. Теру на ощупь выключает свою камеру, попятившись назад, всего на пару шагов, сев на какой-то стул. Кайя растерян, кажется, больше всех, с тревогой тут же в упор взглянув на Хироки. Юки и Микаге откровенно не понимают, что происходит и, пожалуй, они единственные, кто действительно искренне ничего не знают о всей этой ситуации. Вызывающе холодно, совершенно трезво оценивает случившееся Жасмин, в своем костюме и гриме кажущийся ведьмой, готовой вот-вот наслать проклятье. Джука смотрит на осколки бутылки под своими ногами, будто в замедленной съемке подняв голову, столкнувшись взглядом с Хизаки. А тот, разумеется, не может видеть, как реагирует на все это Камиджо, однако слишком хорошо чувствует напряжение, исходящее от него, почти холодную, импульсивную ярость. Почему-то Хизаки в эту минуту так некстати, но совершенно явственно припоминает, каков Юджи в минуты неконтролируемой страсти, и инстинктивно обнимает его крепче за пояс обеими руками, в слабой и смешной попытке удержать неизвестно от чего. - Хироки, что за выходки? – Камиджо играючи, легко и спокойно высвобождается из объятий, сделав шаг вперед. Джука тоже поднимается на ноги, покачнувшись и схватившись одной рукой за стол, и смеется ему в лицо – громко и издевательски. - «Хироки, что за выходки». Ну, надо же, как натурально и естественно. И почему ты в кино не подался, а, Юджи Камиджо? Тебя ждала бы прекрасная карьера!.. Джука пьян, пьян просто мертвецки, и отвратителен в таком состоянии. Хизаки сразу же понимает это, едва приглядывается чуть внимательнее. Как только он успел набраться так быстро, и главное, почему этого никто не заметил? Неожиданно Хизаки окатывает обжигающая волна стыда при понимании, что это он сам опять выпустил из-под контроля важный момент, и вновь из-за того, что слишком сосредоточился на Камиджо. А Юджи молчит, скрестив руки на груди, находясь ближе всех к Хироки, который, пошатываясь, проводит руками по лицу. Его концертный грим смазан, Хизаки только сейчас замечает это, и почему-то от взгляда его глаз, спрятанных за серыми линзами и густо обведенных неровным кантом черного, становится страшно. Никто ничего не успевает понять, будто соприкасаются два-три слоя реальности, но у Хизаки ощутимо сбивается дыхание, когда он видит, что Джука подступает прямо к Юичи, который философски спокойно делает шаг назад, слегка вытянув вперед руку. И зачем, зачем Камиджо в этот момент вмешивается, резко дернув Хироки за плечо, очень уж грубо заставляя отойти. - Всё из-за тебя!… Хизаки не знает, была ли эта фраза сказана Джукой на самом деле, или прозвучала лишь в собственном сознании, но даже для него становится шоком неожиданно агрессивный выпад Хироки, его занесенная в неумелом, но сильном ударе рука, и пальцы, сжатые в кулак. Все замирают, как соляные столбы, а Хизаки смотрит почему-то на Ю, невольно осознав, что тому изменила его привычная невозмутимость. Распахнув глаза, с каким-то странным выражением лица Жасмин смотрит в упор на Камиджо, который, едва успев отшатнуться, быстро перехватывает руку Хироки. И Хизаки кажется, что что-то здесь с треском надломилось, только вот треск этот услышал он один, просто потому что никто в этот момент больше не смотрел на Юичи, и не видел, как с его лица слетела привычная маска. Не торжество. Не триумф. И даже не темное, мрачно удовольствие оттого, что Камиджо не позволил Джуке подойти к нему, на что в ответ тот немедленно полез в отвратительную драку. Это была тревога и злость, явственно читающаяся на лице досада. И Хизаки отчетливо понимает, что Жасмин действительно что-то чувствует к Юджи, это «что-то» вырывается из него, подобно пламени, жаль только, никто не видит. Такая убийственная искренность даже красива. - Хиро, ты что, рехнулся?! Первым, наконец, приходит в себя Юки, ломанувшись между сцепившимися Джукой и Камиджо. Несмотря на то, что барабанщик изрядно пьян, контролирует он свои действия прекрасно, только вот это не помогает и, встряв в драку, если можно так сказать, он немедленно получает сильный удар от ничего не соображающего Хироки. Камиджо не бьет в ответ, но и не уворачивается, лишь перехватывая по мере возможности руки певца, хотя по нему видно, с каким трудом он сдерживается, чтобы не ударить в ответ. Хизаки сжимает пальцы в кулак, чувствуя, как ногти больно впиваются в ладонь, но не может произнести ни слова, или сделать что-то, почти не реагируя на взволнованный голос Кайи рядом, даже не глядя на него. Он просто стоит и смотрит, как Микаге и Юки все-таки перехватывают упирающегося и явно желающего еще помахать кулаками Джуку под локти, оттаскивая его от Камиджо. - Сволочь ты! – в голосе Хироки звенит совершенно искренняя, истеричная, отчаянная ненависть. - Я тебя по стенке сейчас размажу, тварь! Как ты мог?! Какого черта ты… Как ты посмел прикоснуться к нему?! Резкая волна жара, тут же сменяющаяся ледяной стужей. Хизаки кажется, будто его сунули в печь с удушающего мороза, и он вот-вот сгорит, распавшись на элементы, не успев даже вздохнуть. И хотя злые, беспомощные слова Джуки адресованы вовсе не ему, он все равно стоит, будто оглушенный пощечиной, и всё смотрит, смотрит то на Камиджо, то на Ю, в эту самую минуту окончательно уверовав в то, что любовник изменил ему с его, Хизаки, близким другом. На передний план выходит упорное желание развернуться и броситься прочь, как реакция на увиденное и услышанное несколько секунд назад. Почему-то кажется, что в этот миг все присутствующие смотрят на него одного с жалостью и каким-то насмешливым сочувствием. Хизаки и самому смешно, он с трудом сдерживается, чтобы не расхохотаться, думая о том, что во всей этой истории главный идиот – он один. Позволил себя обмануть в очевидных вещах, просмотрел, какие события разворачиваются прямо под носом. И ему даже не жалко себя, он испытывает лишь жгучую злость из-за собственной слепоты и наивности. Все эти мысли мелькают в голове Хизаки какую-то долю секунды, а уже спустя мгновение он берет себя в руки. Истерики никого не красят. Ему нужно всего несколько секунд, чтобы начать трезво мыслить, и конечно, он тут же понимает, что никто на него не пялится, наоборот – взгляды всех присутствующих прикованы к Джуке. Теру глядит с испугом, Микаге - ошарашенно, Кайя с жалостью. Все чувства его друзей и коллег, отражающиеся в их глазах, Хизаки отмечает вскользь, потому что против воли смотрит он только на Камиджо. Неизвестно, сколько тому понадобилось времени, чтобы взять ситуацию под контроль, как и непонятно, выбила ли она его в принципе из колеи. Юджи смотрит на Хироки холодно, даже надменно, будто тот сморозил несусветную глупость. Наверняка, все остальные думают так же, прекрасно понимая, о чем сейчас кричал Джука, и считая, что от ревности и алкоголя у него окончательно поехала крыша. - Успокойся и иди проспись, - в воцарившейся ненадолго тишине слова Камиджо падают, как первые дождевые капли в сухой песок, и Хизаки осознает, что от этого тона по его спине бегут мурашки, хотя слова адресованы отнюдь не ему. – А потом, как снова начнешь соображать, извинишься. Перед всеми. Губы Джуки, которого по-прежнему непонятно зачем удерживает Юки, искривляет некрасивая усмешка, но вместо ответа он лишь судорожно глотает воздух. А Хизаки в этот миг почему-то переводит взгляд на Жасмин и даже дышать перестает на секунду, понимая, что на лице у того в этот момент читается самый настоящий страх. Ю смотрит на своего бывшего любовника, насмешливо улыбаясь, но глаза его выдают, выражая отнюдь не презрение, как ему самому, скорее всего, хотелось бы – Хизаки отчетливо видит плещущийся в них ужас. Словно Жасмин с замиранием сердца ждет, что Хироки вывалит еще какую-то отвратительную подробность, которая, безусловно, окажется правдой, иначе с чего бы ему так бояться. - Извиняться нужно здесь только тебе, - отвечает, наконец, Хироки, глядя на Камиджо. У него немного заплетается язык, но слова не похожи на пьяный бред. – Наш прекрасный принц извинится перед тем, кого трахнул и побежал дальше, залезая на другого?.. Смысл последней реплики ускользает от Хизаки, все же Джука много выпил и, вполне может быть, что он несет ерунду. Но одно он понимает точно: сейчас Джука публично, при всех, заявил, что у Камиджо шашни не с одним Хизаки. "Театр абсурда", - отрешенно отмечает он в этот момент, понимая, что так оно и есть, и все они – актеры в этом театре, из которого невозможно вырваться. Хироки любит Юичи, сам он любит Камиджо, Камиджо спит с Жасмин, а Жасмин… Хизаки не знает, какова роль его друга в этой истории, но шестое чувство подсказывает, что главная и ключевая. И что напрасно Джука винит во всем Камиджо. В очередной раз повисшее молчание длится не дольше пары секунд. В этот раз даже Юджи не находится, что ответить, а может, не считает нужным размениваться на оправдания и колкие отповеди. Он лишь смотрит на Хироки исподлобья, а тот, не отводя глаз от этого прямого взгляда, дергает плечом, освобождаясь от некрепкого захвата Юки, резко поворачивается и идет к выходу в гримерку. Краем глаза Хизаки отмечает, что все присутствующие синхронно поворачивают головы и смотрят в его удаляющуюся спину. А еще он замечает один короткий, почти неуловимый взгляд, который Юджи бросает на Ю, и видит, как тот смотрит в ответ, быстро и украдкой. Хизаки становится тошно, потому что в глазах обоих снова читается самый настоящий страх – тот же, что он заметил в глазах Жасмин до этого. Только теперь боится и Камиджо. Хизаки кажется, что лучшее определение этому что-то вроде "что же мы натворили", но он не испытывает ни удовлетворения, ни злости от того, что предатели напуганы и опозорены. Хизаки не чувствует вообще ничего, понимает только, что надо отдохнуть и подумать обо всем, прежде чем делать какие-то выводы и устраивать охоту на ведьм. - Это что сейчас было? – жалобным голосом спрашивает Теру, желая разорвать гнетущую тишину. - Да просто кто-то допился, - пытается разрядить обстановку Кайя, улыбаясь вымученно и напряженно. – Ничего, бывает. Нервы, стресс, все устали… - Думаю, надо возвращаться в отель, - прерывает его Хизаки, и сам поражается тому, как ровно и спокойно звучит его собственный голос. Будто и не случилось ничего из ряда вон выходящего, будто всего несколько минут назад ему и не казалось, что собственный мир безвозвратно разрушился. - Что, уже? – как-то неуверенно переспрашивает Микаге, но тут же осекается от понимания неуместности собственных слов. - Кто хочет может продолжать, - пожимает плечами Хизаки. Меньше всего ему хочется, чтобы кто бы то ни было последовал за ним. В особенности он опасается, что сделает это Камиджо, и даже не потому, что теперь не верит ни единому его слову и испытывает лишь бескрайнее раздражение, в первую очередь, в отношении самого себя. Хизаки боится, что в том состоянии, в каком он пребывает сейчас, он сам наговорит такого, о чем потом придется жалеть. К счастью, в клубе уже никого нет. Быстро переодевшись и так же торопливо стерев яркий концертный макияж, он лишь мельком смотрит в зеркало, убеждаясь, что выглядит отвратительно: под глазами остались круги от теней и туши, из-за чего лицо кажется измученным и потасканным, а на голове, несмотря на попытку причесаться, творится беспорядок. Но все это мелочи тревожат Хизаки в наименьшей мере. Бросив концертные вещи на ближайшее кресло, рассудив, что кто-нибудь из стаффа или коллег сделает ему одолжение и присмотрит за всем, он выходит из гримерки и решительно, но неторопливо, шагает к выходу из клуба. Оставаться здесь у него больше нет ни малейшего желания. - Хизаки, подожди, - окликает его у самой двери Кайя, но он лишь нетерпеливо отмахивается: - Давай позже. - Но… - Кайя явно хочет сказать что-то важное, но не знает, с какой стороны подступиться, и этой заминки Хизаки хватает, чтобы снова отрицательно мотнуть головой: - Потом. Бесцельное шатание по улицам вкупе с самоедством Хизаки никогда не понимал и лишь поражался, почему некоторым людям так нравится заниматься самокопанием. Но сейчас он осознает, что просто свихнется, если окажется в четырех стенах. Идти ему некуда, но прикинув, что до гостиницы не так уж далеко, он решает, что преодолеет это расстояние пешком, и заодно попытается привести в порядок мысли и чувства. Тротуар мокрый после недавнего ливня – Хизаки и не заметил непогоды, в клубе без окон не было слышно шума дождя. Воздух кажется свежим и совсем теплым, как весной, и неуместно он вспоминает, как каких-то полгода назад они всей толпой ходили поздравлять Юичи с днем рождения. Тогда стояла такая же погода, теплая, сырая, а Токио казался серым из-за пасмурного неба и моросящего дождя. Хироки тогда купил для Ю букет ослепительно красных роз, казавшийся ярким росчерком в унылой картине окружающей действительности, а Жасмин, принимая подарок, мечтательно улыбался и опускал ресницы. Тогда, глядя на своих друзей, Хизаки, быть может, впервые в жизни подумал, что ему не так уж и неприятен тот факт, что эти двое крутят роман в группе. Слишком счастливым выглядел Хироки, слишком умиротворенным казался Жасмин. Прошло не так уж много времени, а чем все обернулось. Если бы Хизаки не оказался прямо замешанным в эту историю, он, наверное, испытал бы нечто вроде удовлетворения, которое приходит ко всем людям, когда оказывается, что они были правы. И пусть не каждый злоупотребляет фразой "я же говорил!" вслух, мысленно прокручивает ее абсолютно любой человек. Сейчас Хизаки думает как раз об этом, о том, что ничего хорошего из любовных отношений двух коллег не выйдет. Так оно и оказалось. Горько только, что в отношении его самого и Камиджо можно сказать ровно то же самое, и Хизаки монотонно, беззвучно повторяет про себя, как заклинание, одну и ту же фразу. Меряя шагами мостовую, не задумываясь, обходя огромные лужи, которые будто и не собираются подсыхать, Хизаки переполняют противоречивые чувства. Хочется с силой врезать кулаком в стену ближайшего дома, сломать что-нибудь, выместить злость хоть на ком-то, хотя бы просто выругавшись. А с другой стороны, он ловит себя на понимании, что втайне мечтает, что сейчас вернется в отель и к нему подойдет Камиджо, легко и логично объяснив все случившееся. Пояснит и обоснует, почему Хироки ведет себя так странно, и самыми простыми доводами убедит Хизаки, что ничего не было, что все у них в порядке, ровно так, как было вчера. И как еще будет впредь. Вчера… Вчера, примерно в это время, Хизаки курил в форточку и хотел позвонить Камиджо. А Камиджо был с Ю. Хизаки прикуривает неизвестно какую по счету сигарету, глубоко затягивается и приказывает себе не думать. Он не истеричная девица, чтобы упиваться страданиями, при этом мечтая о том, что каким-то дивным образом все разрешится. Что произошло - то произошло, и уже ничего не перекроишь. Остается только смириться и понять, что делать дальше. Покачав головой и стряхнув пепел с почти докуренной сигареты, Хизаки повторяет себе еще раз, что надо успокоиться и не копаться в себе, отыскивая причины и сопоставляя их со следствием. И не сразу замечает, что за мыслями и не заметил, как дошел до гостиницы. Посмотрев на часы, он понимает, что время далеко за полночь, а сколько он вот так «гулял» - можно лишь гадать, но однозначно не меньше часа. Скорее всего, его коллеги уже давно вернулись, потому что вряд ли у кого-то осталось желание развлекаться дальше после случившегося, и Хизаки меньше всего хочется сейчас столкнуться с кем-нибудь из них в коридоре. Настроение ни к черту, только теперь он осознает, до чего разболелась голова, и мечтает поскорей добраться до своего номера, принять душ и лечь спать – вырубиться, отключиться до следующего утра, а лучше вообще на сутки. Забрав с ресепшна ключ от номера и поднявшись на этаж, Хизаки готов сесть у стенки и съехать вниз, побившись затылком о ближайшую поверхность, потому что его мечты по-тихому закрыться у себя и лечь отдыхать с треском рушатся. В коридоре собрались все, кто только можно, за исключением Камиджо: Теру и Микаге пытаются открыть дверь в номер, как Хизаки понял, Джуки. Юки ругается, то и дело пиная ни в чем не повинный плинтус, Жасмин сидит на корточках и, кажется, проклинает всех и вся, напряженно буравя взглядом проклятую дверь напротив, будто от этого она вдруг откроется сама. - Ну, что за делегация с цветами? – подходя ближе, сложив руки на груди, спрашивает Хизаки, в упор глядя почему-то на Ю. Тот отвечает ему вызывающим взглядом и надменно молчит, явно не желая разговаривать. В глазах его нет уже и тени былого страха, только злость, напряжение, и крупица раздражения. - Джука там заперся и не открывает, - Кайя отступает от двери, и Хизаки видит, что он и правда не на шутку взволнован. - И что? Пусть проспится, ему полезно… - Хизаки-сан, если тебе и правда плевать на всё, можешь идти к Камиджо, так будет лучше. Уязвленный, Хизаки даже не знает, что ответить на такую явную дерзость, еще раз обведя взглядом всех присутствующих, понимая, что явно что-то не так. Не стали бы ребята тут толпиться, если бы Джука просто спьяну заперся у себя. Словно в ответ на его мысли из-за двери доносится грохот и какие-то странные звуки, из чего Хизаки мрачно делает вывод, что у Хироки истерика. Он терпеть не может плачущих людей, особенно мужчин, но что-то сейчас сдавливает в груди, Хизаки очень смутно чувствует, что во всем, что происходит с Джукой, есть и его вина. Малая, ничтожная доля вины, но она есть. Он ведь сам всегда был за то, чтобы не бросать посреди неприятностей друзей, и хотя Хироки не был таким уж его другом, Хизаки все равно чувствовал за него ответственность. - Отойди, - осторожно отстранив расстроенного Теру, он тихонько стучит, не особо надеясь на ответ. Грохот за дверью на миг смолкает, а в следующую секунду раздается звон битого стекла, и злым, не похожим на себя, голосом Джука велит всем убираться прочь. - Давно он там? – спрашивает Хизаки, обернувшись к Кайе. - С полчаса. Я с ним хотел побыть, но он меня выгнал, послав подальше… - И меня тоже, - мрачно поддакивает Теру, по примеру Юичи тоже садясь на корточки, машинально взлохматив волосы рукой. - Идите все к себе, - Хизаки сам не знает, отчего, но верное решение приходит, будто само собой. Ю медленно поднимается на ноги, шагнув ближе, и останавливается совсем рядом, пристально глядя в глаза. - Ты не должен возиться с ним. Особенно после того, что он наговорил. Его за это побить мало. - Знаешь, Юичи, я обычно не бью тех, кто говорит правду, - неожиданно резко цедит Хизаки, не сдерживаясь. - Пошел вон отсюда. Глаза Ю на миг расширяются, явно от удивления, и тут же темнеют. Не говоря ни слова, он резко разворачивается и быстро уходит к себе, что есть сил хлопнув дверью в номер. В иной ситуации Хизаки чувствовал бы стыд, но сейчас мстительное тепло проходит волной по его телу. В конце концов, Хироки ведь и в самом деле сказал правду, так какие еще тут могут быть варианты? Все постепенно разбредаются, Теру еще долго уговаривает Хизаки, но в итоге за ним последним закрывается дверь. Постояв пару минут в одиночестве в коридоре, Хизаки на ощупь проверяет, есть ли в кармане сигареты, и вновь тихо-тихо стучит, сразу же предупредив новый всплеск негодования Джуки: - Хиро, все ушли. Здесь только я. Впусти меня, пожалуйста. - Идите к черту, я… оставьте меня все! Пусть останется только Хизаки! - Это Хизаки. Хиро, пожалуйста, открой мне. Пару минут царит тишина, слишком тяжелая и гнетущая, и, наконец, дверь в номер тихо приоткрывается. Хизаки видит, что в комнате темно, и чуть увереннее распахивает дверь, решительно скользнув в эту пугающую темноту, стараясь не смотреть в глаза Джуке, просто потому, что ему слишком тяжело. Хироки выглядит так, будто только что наблюдал крах этого мира. В тишине и темноте он отступает от двери вглубь комнаты и садится, судя по очертаниям, в кресло, уронив голову на руки. Нет, это не картинный жест, не рисовка, Хизаки остро чувствует, что Джуке сейчас вообще плевать, что его кто-то видит. И от этого в горле встает колкий ком, и в груди снова начинает что-то ныть. Сделав пару несмелых шагов, он останавливается около Джуки, мягко опускает руку на его голову, погладив взлохмаченные и жесткие от лака пряди вытравленных волос, готовый к тому, что Хироки отпрянет да еще и пошлет его куда подальше. Но Джука молчит, замерев в одной позе, и Хизаки чуть смелее опускается на корточки рядом с ним, продолжая успокаивающе гладить по волосам. - Хиро… Ты слышишь меня? Тебе лечь надо… - Не хочу я ложиться. Я не пьян, Хи. Я… не настолько пьян. Глухой голос, так не похожий на голос прежнего Хироки, заставляет похолодеть. Он решительно не знает, что надо делать в такой ситуации и как успокаивать, стоит ли говорить что-то, или лучше молчать, но Джука сам прерывает его душевные метания, неожиданно подняв голову. - Ты тоже думаешь, что я просто спятивший от ревности алкоголик, который не понимает, где правда, а где ложь? Хизаки… поверь хоть ты мне… теперь уже разницы никакой нет – Ю я не верну, он ушел, он… всё, что было между нами, это лишь жалкий фарс, он забыл об этом так быстро… - Хироки. Успокойся, я прошу тебя. - А я его любил же… любил… Правда… Еще, наверное, никогда и никого так… И уже никогда не полюблю… С тоской опершись боком о кресло, Хизаки поддается какому-то порыву, потянув Джуку к себе за плечи и крепко обняв, ощутимее запустив пальцы в его волосы и закрыв глаза. Молча сглотнув ком в горле, он понимает, что, видимо, проведет полночи, выслушивая полные боли и отчаяния речи Джуки, пока, наконец, ему не удастся уложить его спать. Но в таких ситуациях людям иногда просто надо выговориться, и Хизаки молчаливо приказывает самому себе остаться и выслушать все, что Хироки пожелает рассказать. В конце концов, по общечеловеческим законам, Хизаки и так задолжал ему, слишком долго отмахиваясь от него прежде, поступая откровенно нечестно. Сейчас прекрасно понимает, что действительно не имел никакого морального права высказывать что-то Джуке и Ю. - С чего ты вообще взял, что… что Юичи и Камиджо… - А ты знал, что Жасмин наблюдал за вами в тот вечер, когда вы с Юджи ушли к тебе в номер? Слова эти звучат так неожиданно, что Хизаки вздрагивает, на миг напрягшись всем телом. И вновь приходит какое-то странное, интуитивное понимание того, что Хироки не лжет. - Не знал, наверное. Он сам мне сказал. Он… когда любишь человека, когда находишься с ним рядом, то замечаешь ведь очень хорошо, на кого и как он смотрит. Ю смотрел на Камиджо так, как никогда не смотрел на меня. А я… я злился, как дурак, я… понимал, что он уходит. Что еще чуть-чуть – и он уйдет совсем. Шумно переведя дыхание, Джука наклоняется чуть ниже, уткнувшись в плечо Хизаки, опаляя его шею горячим судорожных дыханием, и от этого становится неуютно, он даже слегка смущается, но упрямо не убирает рук, все еще успокаивающе гладя Джуку одной рукой по спине. - Я верил только, хотел верить… что Камиджо нужен ты, а не он. Что он даже не взглянет на Ю. Так было, недолго, но было, пока я не понял, что ему нужны были оба – и ты, и Юичи. Ему нужно всё... Всё, что когда-то принадлежало мне. Я не знаю… Хи, я не понимаю, откуда он вообще взялся, почему, зачем… Он всё украл у меня. Вот так незаметно, будто и без особого желания, но он у меня всё украл… - Послушай, ну о чем ты говоришь, а? Как Камиджо мог у тебя что-то украсть? – не выдержав, нарушив свой собственный зарок только молчать и слушать, тихо-тихо перебивает Джуку Хизаки, невольно сбившись с дыхания, понимая, что ему становится физически не по себе. От всего, что он услышал, и от всего, что еще может услышать сегодня. В номере темно, только неясный свет ночных городских улиц льется в окно, угадывая очертания предметов, выдавая беспорядок в комнате. Хизаки всегда знал, что Джука импульсивен, что в нем живет демон разрушения, заставляющий этого парня вспыхивать так ярко и гореть так сильно. На такое неистовое, буйное пламя приятно смотреть, но любой, кто слишком ярко горит – быстро гаснет. Как сверхновая звезда. Как пылающий Фаэтон. Чуть пошевелившись в объятиях Хизаки, Джука поднимает голову, и в темноте тот видит, как ярко блестят его глаза. И вздрагивает невольно, когда длинные пальцы Хироки мягко касаются его щеки, гладят так, будто слепо пытаются угадать мысли через прикосновения. - И тебя он у меня тоже украл. Я же знаю, что ты уже всё решил… Я больше тебе не нужен, правда, Хи? Ты ведь выбрал Камиджо? Во всех смыслах выбрал. Но я всегда, ты слышишь, всегда тобой восхищался, я был тебе так благодарен за… да за всё, что ты делал. За всё, что ты мне доверил. А я тебя подводил… я тебя разочаровывал… Но ведь были же эти огни, правда? Яркие, ослепительные, я помню, как ты улыбался после тех наших первых концертов, когда еще не было Камиджо, были только мы все. Ты помнишь? Огни рампы горели так ярко… и как быстро они сгорели. От каждого слова Хироки, произнесенного так тихо, чуть хрипло, почти шепотом, Хизаки ощутимо дрожит, и не может смотреть ему в глаза даже почти в полной темноте гостиничного номера. Каждое слово будто вспарывает ему душу, хотя в них нет ничего обидного, нет обиды, злобы, обвинений. Есть только боль и отчаяние, которые Хироки уже не может скрыть, а Хизаки впитывает их в себя слишком глубоко, умом отказываясь признавать какую-либо вину за Камиджо – ведь это смешно – но сердцем, душой, понимая Джуку в этот миг так, как, наверное, не понимал его никогда раньше. Никогда не стремился понять. Хизаки на секунду закрывает глаза, пытаясь успокоить мысли и чувства. Он выпил не так много сегодня, а после короткой и малоприятной прогулки в крови не осталось и следа алкоголя, однако почему-то теперь он никак не может собраться, а душу разрывает от острого понимания, что вся его жизнь летит в тартарары. И пускай разум не соглашается с этим утверждением, пускай Хизаки знает, что провал в личной жизни еще не означает фиаско по всем фронтам. Однако сердце отказывается верить, и безнадежность, которую он ощущает в этот миг, кажется физически невыносимой. Даже не на секунду, а всего лишь на ее долю Хизаки посещает крамольная, дикая мысль о том, что, быть может, было бы лучше, если б он никогда не встретил Камиджо. Не услышал, как он поет, не увидел, как ослепительно сияет он на сцене, не узнал вкус его поцелуев и тепло прикосновений... Хизаки поражается собственным мыслям, пускай они и уходят так же быстро, как появляются, и открывает глаза, испытывая исключительно удивление из-за собственных чувств. В то же мгновение он видит, как Хироки смотрит на него: его глаза совсем близко, все такие же блестящие, с плещущейся на их дне непередаваемой горечью. Непостижимым образом Хизаки понимает, что сам выглядит сейчас точно так же - растерянным, униженным, бесконечно расстроенным. Глядя на Джуку, он словно в зеркало смотрит, на глупое отражение самого себя, своей поруганной любви и беспощадно растоптанных чувств, и думает о том, что никто не знает, какие чувства испытывает Хироки. Может, он тоже, как и Хизаки, полюбил впервые по-настоящему? Может, он переживает то же самое, просто не умеет держать себя в руках и терпеть боль молча? А то, что происходит после, Хизаки не может объяснить даже себе. Когда Хироки слегка подается вперед, он тянется к нему в ответном жесте, как потянулось бы его собственное отражение в зеркале. Хизаки не думает целовать, не собирается делать этого, и на самом деле не целует, просто их с Джукой губы соприкасаются: легко, почти невесомо, но так четко, будто частицы головоломки – на какое-то мгновение. А потом Хизаки прижимается своим лбом к чуть влажному лбу Хироки, и выдыхает, словно не дышал до этого бесконечно долго. Почему-то этот жест воспринимается интимней любых ласк и выражает все горестные чувства лучше самых крепких объятий. Сейчас он без слов соглашается со всем, что говорил ему только что Хироки, и хотя его слова больше походили на пьяный бред, Хизаки понимает их смысл, скрывавшийся за невразумительной формой, понимает всю горечь, которую испытывал Джука. А еще знает, чувствует, что Хироки сейчас намного хуже: в отличие от него, Джука теряет действительно всё. Звук резко распахнувшийся двери заставляет Хизаки вздрогнуть и резко отпрянуть в сторону, едва ли не потеряв равновесие, и свалиться на пол. Никто к ним вламываться, разумеется, и не думал, просто уже не запертую дверь толкнули несильно, однако в воцарившейся тишине номера появление незваного гостя производит эффект вспышки молнии в кромешной тьме. Только теперь Хизаки подмечает, как, должно быть, они с Джукой выглядят со стороны, и прищуривается, глядя против коридорного света, льющегося в комнату через открытую дверь. На пороге стоит Жасмин – Хизаки узнает его по силуэту. Точнее, Ю не просто стоит - он замирает, как столб, в дверях, наверняка не веря собственным глазам и отказываясь воспринимать увиденное. В номере темно, однако в том, что Юичи успел заметить всё и сделал логические выводы, Хизаки даже не сомневается. Какая нелегкая его сейчас сюда принесла? Неужели он волновался за Хироки, или просто чувствовал вину перед ним? Хотя уж что-что, а чувствовать себя виноватым Жасмин по определению не умеет, Хизаки давно убедился в этом. Свет из открытой двери падает прямо на них с Джукой, замерших в неоднозначной позе у кресла. Хизаки не может видеть, какими глазами Ю смотрит на него в этот миг, но кожей чувствует пронизывающий взгляд, презрение и, кажется, даже отвращение. - Ю?.. – голос Хироки отчего-то хриплый, а сам он резко поднимается на ноги, однако, словно испугавшись его, Юичи пятится от него назад, отступая в светлую полосу коридорного света. Теперь Хизаки видит его взгляд и понимает, что Жасмин не испытывает ни обиды, ни возмущения, ни боли от того, что его любовник, пускай и бывший, только что обнимался с другим. Ю глядит на них со злорадством, даже триумфом, и от этого взгляда хочется удавиться. Хизаки кажется, что он даже слышит мысли Юичи, и только спустя секунду осознает – это не мысли. Жасмин говорит это вслух, и каждое его слово режет без ножа. - Вы не лучше нас. Вы даже хуже. Прелесть какая. И медленно, с отвращением отворачивается, неторопливо уходя, всем своим видом показывая, что думает. Выражать свое отношение к происходящему без слов Юичи всегда был мастер. Хизаки жутко хочется пролепетать какие-то жалкие оправдания, банальные и типичные для подобных ситуаций, что-то вроде "это не то, что ты подумал", но он молчит, в последний момент успев прикусить язык. И вместо того чтобы предпринять хоть что-то, он устало закрывает глаза и трет лицо ладонями. Ему плевать, что будет дальше: отправится ли Ю к Камиджо, чтобы поделиться увиденным, бросится ли за ним Хироки, чтобы попытаться объяснить всё, и как вообще отнесутся их друзья и коллеги к происходящему – к тому сумасшествию, которое они вчетвером устроили. Хизаки плевать на всё, потому что голову разрывает боль, и единственное, о чем он сейчас мечтает - это забыться на несколько часов, вырваться из этой ловушки, этого кошмара. Проснуться и осознать, что ничего не было, и увидеть в окне собственной квартиры синее небо Токио.