Близость

Kamijo Сколько себя помнил, Камиджо никогда не допускал, чтобы ситуация выходила из-под его контроля. Как и все творческие люди, порой он бывал слишком импульсивным или эмоциональным, но безрассудным – ни разу в жизни. С личными проблемами, которые переживаются острее любых других, Камиджо всегда справлялся, поступал правильно и разумно, а потом, спустя некоторое время, когда буря стихала, и он уже мог трезво оценивать все с ним произошедшее, оглядываясь назад, Юджи в очередной раз убеждался, что все сделал верно и поступил достойно. И когда впервые все пошло наперекосяк, он даже не сразу понял, как упустил тот самый момент точки невозвращения. Сидя на краешке постели в своем небольшом, таком же, как у всех его коллег, номере, Камиджо рассеянно массирует виски, потому что голова разболелась не на шутку, и думает о том, что даже в юности ему не случалось наломать таких дров. После безобразной сцены в баре, которую устроил Хироки, Камиджо не испытывает ни стыда, ни злости, ни горечи – только какое-то необъяснимое опустошение, словно в один миг из него высосали все жизненные силы. И Юджи признается себе, что совершил роковую ошибку, лишь теперь осознавая ее масштабы. Только если до этого он смутно чувствовал, что не надо связываться с Жасмин, что эти спонтанные отношения не приведут ни к чему хорошему, то теперь он понимает, что всё совсем не так. На самом деле, ему не следовало сближаться с Хизаки. Осознание этого обрушивается на Камиджо тяжелым обухом по голове, голова начинает болеть еще сильнее, и даже в темноте и относительной тишине номера ему некуда деться. Он с трудом сдерживается, чтобы не выдохнуть тяжело и вымученно, мысленно ругая себя последними словами за собственную глупость. Ему даже самокопанием заниматься не нужно, чтобы найти причины печальной ошибки, последствия которой даже представить страшно. Первые ласточки уже полетели, и одному богу известно, что будет еще, но Камиджо уже знает, что он – ошибся, перепутал, принял желаемое за действительное и попросту обманулся, почему-то забыв известную истину о том, что нельзя войти дважды в одну реку. Когда-то он слышал, что в жизни бывает только одна настоящая большая любовь, которую люди часто разменивают на множество мелких фальшивок и обманок. А еще Юджи знал, что ему-то уже «посчастливилось» встретить своего одного-единственного человека. Много лет назад. Маю был необыкновенным, не похожим ни на кого, хотя и казался порой совершенно заурядным мизантропом. Камиджо не встречал подобных людей ни до, ни после – настолько противоречивых, болезненно ранимых и при этом настолько пофигистично несгибаемых. Маю порой казался ему невыносимым, мог легко причинить боль одним своим холодным взглядом или равнодушным пожатием плеч. Однако для Юджи не существовало никого дороже и любимей, и за редкие часы взаимного тепла и нежности он не пожалел бы отдать что угодно. Когда все закончилось – и история «Королевы», и любовь, - Камиджо переживал это настолько болезненно, что впоследствии даже вспоминать боялся то время, испытанные тогда чувства и эмоции, хотя было это не так уж давно. В какой-то момент ему стало проще делать вид, что и не было ничего. Просыпаясь по утрам, он приказывал себе не думать о прошлом, смотреть исключительно в будущее, и ни в коем случае не допускать, чтобы в памяти вставал образ некогда любимого человека. Позже Юджи узнал, что время действительно лечит: постепенно боль притупилась, сердце перестало сжиматься от одного воспоминания о Маю, и он уже не только внешне, но и внутренне оставался спокоен, когда его спрашивали о Lareine и бывшем возлюбленном. Вот только совсем забыть так и не вышло, и Камиджо подозревал, что уже и не получится. С Маю его связывало нечто большее, чем любовь. Когда-то они были единым целым – сперва их объединила музыка, потом страсть, позже – болезненная, не совсем нормальная, но прочная привязанность. Юджи знал, что существуют нити, которые не рвутся, которые незримо остаются между людьми навсегда, и понимал, что, наверное, никогда не отпустит Маю, даже если сам этого захочет, как и Маю никогда не отпустит его, хотя между ними не было уже даже простого общения. А потом Камиджо обознался. Познакомившись с Хизаки, он смутно почувствовал давно забытое тепло, разливающееся в груди при виде одного-единственного человека. Глядя на Хизаки, он чувствовал, что более близкого ему по духу человека сложно себе представить, и так часто жалел, что они не встретились хотя бы пять лет назад. Камиджо нравилось в нем абсолютно всё, начиная с мелочей – жестов, взглядов, привычек – и заканчивая той музыкой, что он создавал, которая так спонтанно рождалась в его душе. Юджи всегда считал, что по творчеству музыканта можно многое сказать о его внутреннем мире, а, стало быть, мир Хизаки был удивителен и прекрасен – настолько, что туда хотелось заглянуть и стать его частью. И только позже Камиджо осознал, что, будучи рядом с Хизаки, он постоянно подсознательно вспоминал о своем бывшем любимом человеке, потерянном, казалось, уже навсегда. У Маю были такие же красивые сильные запястья и пальцы, длинные волосы, и темные, лучистые глаза. Порой со стороны он казался хрупким, однако при этом в нем не было ничего женственного – кому, как не Камиджо, было знать об этом. И этой чертой Хизаки тоже напоминал ему Маю: за внешней уязвимостью, необъяснимой нежностью, такой странной для мужчины, скрывался сильный характер и твердый стержень. Прошло слишком мало времени, Камиджо понимал это сейчас особенно ясно. Он попросту не дал себе возможности отпустить прошлое, когда так хотелось видеть в Хизаки Маю, только с одной существенной разницей – Хизаки и не думал его отталкивать. Потому-то он и обрадовался, как дурак, поверив, что всё повторится снова, что былое счастье не утрачено и вот-вот вернется, только теперь с другим человеком. Быть может, что-то из этого и получилось бы. Наверняка разочарование, понимание того, что некоторые вещи не повторяются, что Хизаки – не Маю, накрыло бы Камиджо через некоторое время, но, к тому моменту он успел бы привыкнуть к нему, полюбить его как-то иначе, по-новому, прекратив искать в нем замену. Но этого не случилось, Юджи поторопился, презрев все предчувствия, решив не обращать внимания на настойчивый внутренний голос, и сейчас, в темноте гостиничного номера, жестоко корил себя за это, радуясь, что его никто не видит таким. Поторопился, потому что почти сразу после такого стремительного сближения с Хизаки, его с головой захлестнуло новое, ни с чем несравнимое по силе чувство, настолько фееричное, что впервые после распада Lareine Камиджо начисто перестал думать о своем бывшем возлюбленном. Жасмин не был похож на Маю, он вообще не был похож ни на кого, кого Юджи прежде знал и с кем общался. Пожалуй, иногда, совсем немного, Ю напоминал ему Мачи – его лучшего и, наверное, единственного настоящего друга. Но в отличие от Мачи, который никогда не вызывал каких-либо чувств, кроме дружеских, от Юичи Камиджо буквально потерял голову, впервые поняв, что не может полностью контролировать ситуацию. То, что Ю – сильный, уверенный в себе, и его совершенно невозможно приручить или приструнить, Юджи понял не сразу, будучи слишком самоуверенным. Нет, он не признавал ни в коем случае, что Юичи морально сильнее его, и в том, что он дал такую чудовищную слабину, Камиджо винил, скорее, некстати вспыхнувшее странное чувство. Он отказывался называть это любовью, потому что любовь не может быть такой эгоистичной и двойственной. Он не мог с полным правом назвать это лишь физическим влечением, потому что хорошо знал, как это бывает. С Ю было иначе. С ним он испытывал такое, чего никогда не переживал прежде: всплеск эмоций, радость, восторг, и абсолютное, безмерное восхищение. И не только красотой и талантом. Камиджо криво усмехается и поднимается с кровати, пройдясь по номеру туда-сюда, в итоге отодвинув штору и прислонившись боком к оконной раме, глядя на улицу. Он с самого начала отлично понял, что Жасмин – беспринципная эгоистичная сволочь, подонок, который пойдет по головам ради своих собственных целей. Еще пару недель назад, когда ни между ними, ни между самим Юджи и Хизаки ничего не было, он привык подолгу наблюдать за Жасмином, и не только потому, что этот красивый парень безумно нравится ему внешне – и в образе и без. А потому, что даже низменные проявления его натуры, даже нечестное отношение к Хироки, вызывали у Камиджо странные мысли. Он часто ловил себя на том, что они с Юичи похожи, только тот не утруждает себя стремлением со всеми быть милым и добрым. Он чаще молчит, но взгляд его порой красноречивее всяких слов, и Юджи невольно чувствовал, что вот с этим человеком ему хотелось бы помериться силами, сломать его, подчинить себе. Даже секс с ним был больше похож на поединок – кто кого. Жасмин не сделал ни одной попытки перехватить инициативу полностью – хотя Камиджо, в общем, был бы не против такого, – но отлично дал понять, что главный не тот, кто сверху. От воспоминаний о близости с ним у Камиджо до сих пор сбивается дыхание, совершенно невольно, потому что пережитые тогда эмоции и ощущения были слишком яркими. Пожалуй, самыми яркими из всех, что Камиджо испытывал проводя с кем-то ночь. Вот тогда-то, проснувшись от звонка Хизаки, но не ответив на вызов, он понял, что перестал сравнивать. Что прошлое наконец-то осталось в прошлом, а его настоящее в лице безмятежно спящего на его плече Ю, представлялось сумбурным, эгоистичным, не особенно-то наполненным романтикой. Но этого и не хотелось. Хотелось разбудить Юичи жаркими поцелуями, хотелось видеть его при свете дня, хотелось вновь вдыхать запах его волос и духов, впиваться укусами в шею, чувствовать его боль и его наслаждение, заниматься сексом – долго и бесстыдно. Нет, всё это Камиджо не мог назвать любовью, но при этом понимал, что страстно влюбился, хотя чувства в его сердце были скорее темными, нежели светлыми. - Хи звонил, да? – только и спросил тогда Ю, и Камиджо даже вздрогнул от того, каким ясным и совершенно не сонным был его голос, какой злой, но красивой была его улыбка. Вместо ответа он лишь вновь поцеловал его, так же, как ночью, и только спустя несколько минут, собрав волю в кулак, заставил себя встать с дивана, который они даже не потрудились застелить, так и проспав остаток ночи совершенно обнаженные, без подушек и под пледом. В отель они вернулись порознь, Жасмин вообще приехал на полчаса позже, Камиджо же, даже зная, что, по идее, должен чувствовать огромную вину и стыд перед Хизаки, почему-то оставался совершенно спокоен. В его глазах ему почудилась тень какого-то подозрения и недоверия, Юджи сразу почуял, что дело нечисто, еще и потому что вспомнил, как днем накануне их с Ю застукал на смотровой площадке Хироки. Перед ним виниться тоже не тянуло, Камиджо достаточно философски рассудил, что разбираться со своим бывшим Жасмин предпочтет сам. И не ошибся, только вот как могло выйти так, что Джука все-таки раскрыл всё, да еще и таким отвратительным образом, он совершенно не представлял. Покосившись на дверь, услышав какой-то странный шум из коридора, Юджи чуть напрягается, меньше всего желая сейчас опять увидеть пьяного в стельку Джуку, которому приспичило пошляться по гостинице. Почему-то, когда в баре этот дурак направился к Юичи с явным намерением, по меньшей мере, наорать на него, Камиджо стало страшно. Не за себя, не из-за того, что все всё слышали, и не потому что глаза Хизаки мгновенно потемнели, заставив почувствовать укол совести. Камиджо стало по-человечески страшно, что Хироки что-то сделает с Ю, даже просто поднимет на него руку. А потом он сам не понял, что произошло, и те несколько мгновений, пока он старался не сорваться и не ответить ударом на удары Джуки, хотя в душе бушевала злоба, показались Камиджо чрезвычайно долгими. Ему искренне хотелось набить морду Хироки за его пьяные выкрики, да еще и в такой форме, но поймав взгляд Ю, он дал сам себе слово, что никогда этого не сделает. По какой-то непонятной причине Жасмин явно не хотел, чтобы Джуке стало еще хуже, чем есть. Слегка вздрогнув от звука резко распахнувшейся двери, Камиджо оборачивается, видя на пороге Юичи. Он стремительно закрывает дверь, но свет почему-то не включает, просто прижавшись спиной к двери, а Юджи даже в темноте чувствует исходящие от него волны напряжения. - Ты зачем сюда пришел? – спокойно спрашивает он, отходя от окна и медленно подходя ближе, в итоге упершись локтем в поверхность двери возле головы Ю, не давая увеличить дистанцию. - Хизаки же всё равно нет, - с издевкой парирует Жасмин, и не думая отстраняться, открыто глядя ему в глаза. Что-то явно произошло, но Ю почему-то молчит, будто ждет, что Камиджо сам задаст вопрос. Однако Юджи с этим не торопится, изучая взглядом лицо любовника, совершенно неожиданно поддавшись порыву и рывком обняв его за талию, почти насильно целуя в губы. Юичи, разумеется, отвечает, хотя и совершенно по-особому – кусая за нижнюю губу, но не разрывая нахальный поцелуй, прерывисто выдохнув и закрыв глаза, в ответ обняв за шею одной рукой. Забив на легкую дразнящую боль от укуса, Камиджо, вопреки дерьмовой ситуации, все же улыбается, про себя молясь, чтобы хотя бы в ближайшие несколько минут ничего не стряслось и ему не пришлось бы отрываться от Ю. - Так ты за этим пришел? Поцеловать меня захотелось? – посильнее упираясь рукой в дверь, чтобы не дай бог сейчас никто не ввалился бестактно, Юджи касается губами шеи Ю, глубоко вдыхая сладковатый запах его духов, а еще алкоголя – потрясающая, дурманящая смесь ароматов – и забывает обо всем. - Скажи-ка, тебя черти в ад еще не тащат? Совесть из-за Хизаки не мучает? – очень неожиданно вполголоса спрашивает Юичи, очень нелогично запуская пальцы ему в волосы, сжимая у корней. Жест отнюдь не пропитанный нежностью, скорее наоборот, но Камиджо с ума сходит от этого, мотнув головой. - Какая разница? Это моя совесть и мои черти. - Тогда расслабься. - То есть? - Выдохни, говорю. – Жасмин слегка отстраняется и неожиданно серьезно заглядывает Камиджо в глаза. - Хизаки не придумал ничего лучшего, чем утешить Хироки. Или утешиться самому, уж не знаю. Так что вы с ним квиты. Как чертовски удобно, да? Несмотря на то, что Ю явно старается придать своему голосу безразличие и ироничность, Камиджо видит, чувствует, что ему далеко не плевать. А понимание его слов приходит чуть позже, и Юджи против воли сильнее обнимает его за талию, нахмурившись, чувствуя, что головная боль, как по заказу, сильнее запульсировала в висках, разнося череп на части. - Что ты хочешь этим сказать? Камиджо сейчас особенно не желает анализировать причины собственной реакции, но понимание того, что именно ему только что сказал Ю, предчувствие, осознание, какие слова прозвучат сейчас, лишает способности думать. И Юджи напрочь забывает о том, что буквально пару минут назад он сожалел о своей связи с Хизаки, о том, что разменял их дружбу на постель. - А ты угадай, - Жасмин так жарко шепчет полные яда слова в его губы, что у Камиджо кружится голова. – Вроде бы взрослый уже, должен понимать. Юичи то ли шутит, то ли издевается, но это не так важно, потому что Юджи в эту минуту испытывает если не боль, то горькую, убийственную досаду – она плещется в глубине его глаз, но самое удивительное в том, что Камиджо ясно видит ее отголоски в колючем взгляде Ю. Неужели квиты? - Этого не может быть, - сухо чеканит он единственное, что может сейчас сказать, сохраняя лицо, и невольно сжимая пальцами край кофты Жасмин, гадая, из-за чего тот так злится. Из-за того ли, что все еще считает Джуку своим, или же это просто болезненная пощечина самолюбию, из-за того, что тот настолько быстро утешился. А может, его коробит сам факт, что вечно читавший ему мораль касательно личной жизни Хизаки оказался таким двуличным? Камиджо действительно хочет знать ответ на этот вопрос, хотя прекрасно понимает, что ничего ему не выведать: Жасмин не признается в собственных чувствах даже под пытками, особенно если им движет обычная ревность. - Это почему же? – усмехается Ю и глядит на него с неприкрытым весельем, тут же делая предположение: – Потому что Хизаки не такая сволочь, как мы с тобой? - Что ты видел? – резко прерывает его Юджи, тут же резко замолкая, не желая демонстрировать любовнику собственную несдержанность, хотя в этот миг ему кажется, что Жасмин и так видит его насквозь. - Пусть он сам тебе расскажет, что я видел, - ласково улыбается тот, и осторожно, но быстро, высвобождается из объятий, делая грациозный, кошачий шаг в сторону. Камиджо сам не понимает, как выпускает Юичи – вероятно, из-за растерянности, которую посеяли в его душе эти слова. А Ю, воспользовавшись его замешательством, открывает дверь номера и скрывается в коридоре, неплотно прикрыв ее за собой. Все происходит настолько быстро и тихо, что Камиджо гадает несколько секунд, не привиделся ли ему визит ночного гостя. И только вкус недавнего поцелуя на губах, и слабая, чуть саднящая боль от укуса не оставляют сомнения, что Юичи действительно был здесь. Если бы он остался, не скрылся за дверью так стремительно, Камиджо было бы легче. Он отдает себе отчет, что прикасаясь к гладкой коже Ю, чувствуя его запах, шелк его волос под пальцами, он забывает обо всем, и сейчас легко смог бы выбросить из головы переживания, сомнения из-за сегодняшней некрасивой сцены в баре. Быть может, у него даже получилось бы забыть и о Хизаки, и о Джуке, о том, что те, якобы, утешались друг с другом. Но Жасмин скрылся так же внезапно, как появился, оставив Юджи в растрепанных чувствах. И в этом, стоит признать, тоже его особенная прелесть. Сигарета в пачке, как назло, последняя. Камиджо мысленно ругает себя за непредусмотрительность – как обычно, курить ему всегда хочется в самый неподходящий момент, когда кажется, будто сходишь с ума, и до утра уж точно не доживешь. Спускаться вниз, к автомату, чтобы купить еще одну пачку, откровенно не хочется, и не к месту он вспоминает, что есть такое заболевание - агорафобия, или страх открытого пространства. И в эту минуту ему кажется, что он испытывает нечто подобное по симптомам, потому что физически не может покинуть стены своего номера. Камиджо подходит к окну и прикуривает последнюю сигарету, даже не задумываясь о том, что надо бы открыть створку, и что в номере будет нечем дышать. Он все равно знает, что не сможет уснуть, а на подобные мелочи даже внимания не обращает. И когда кончик сигареты вспыхивает на мгновение в глубокой затяжке, на душе становится особенно горько и тоскливо. Невольно прислонившись горячим лбом к оконному стеклу, Камиджо задается вопросом, когда все вышло из-под контроля, как он мог допустить, что все зашло настолько далеко, и, самое главное – что теперь со всем этим делать. Жасмин не соврал – в этом Юджи почему-то уверен безоговорочно, но сам от себя совсем не ожидал, что будет реагировать так на теоретическую измену Хизаки. И теперь самое время задаться вопросом, что он на самом деле испытывает к нему, и как называется то, что у него к Ю. И хотя совсем недавно Камиджо считал, что именно связь с Хизаки, а не с Юичи, была ошибкой, он с удивлением обнаруживает, что близость Жасмин и Джуки, их публичные, ни от кого не скрываемые отношения, никогда не задевали его настолько сильно. Да, ему было неприятно это видеть, потому что он сам, безусловно, желал Ю, хотел его с самой первой встречи, сперва, конечно, неосознанно, но ни разу не испытывал настолько едкой ревности, отравляющей сейчас его душу. Ему хотелось и хочется заполучить Жасмин в свою полную и безраздельную власть, и не только в постели; но от одной мысли, что Хизаки может быть с кем-то другим, причем, прямо сейчас, глубоко в груди поднимает голову и свивается опасными кольцами злющая кобра. Камиджо с трудом сдерживает стон и давит окурок в пустом стакане, не желая искать пепельницу. Правильнее было бы, все же, выйти из номера и попросить у кого-то из коллег таблетку аспирина, а лучше две, да и купить уже, наконец, сигарет. Но тело не слушается голоса разума, и вместо исполнения собственных мудрых решений, Камиджо, даже не раздеваясь, падает на постель и бездумно смотрит в потолок, приказывая себе выбросить из головы все лишнее мысли. Он привык к этому с ранней юности, иначе уже точно сошел бы с ума, но то ли раньше не переживал столь сильных эмоций и не был в таком тупике, то ли просто не оказывался в ситуации «меж двух огней». Уснуть никак не получается, ни при каком раскладе, однако Юджи упрямо закрывает глаза, уговаривая себя, что надо хотя бы попытаться отдохнуть. А завтра будет новый день, завтра всё как-нибудь разрешится и, наконец, завтра будет бесконечно долгая дорога домой. За месяц с небольшим Камиджо и сам не осознал, как успел соскучиться по дому, но сна все равно нет, а в комнате, в воздухе, и, даже, кажется, на его рубашке, остался сладковатый, ядовитый аромат духов Ю. Не веря, что сможет заснуть, Камиджо не завел ночью будильник, однако все равно открывает глаза в несусветную рань, когда тусклое осеннее солнце едва пробивается сквозь неплотные гостиничные занавески, а за окном рассвет. Ощущение такое, будто кто-то толкнул его в бок, а сна не остается ни в одном глазу, когда память услужливо воспроизводит все события вчерашнего дня и особенно вечера. Впервые в жизни Камиджо соглашается с утверждением, что хорошо спит тот, у кого чистая совесть, и, хотя прежде он тоже не мог похвастаться всегда правильными поступками, и далеко не был высокоморальным образцом для подражания, теперь он понимает, что, запутавшись, опустился совсем низко. Ниже просто некуда. Кое-как сев, проведя по лицу ладонями и чувствуя, что от такого невнятного сна затекло всё тело, Юджи вяло разминается, скидывая вчерашнюю рубашку. Ему до ужаса хочется в душ, желательно холодный, бутылку минералки, и самому себе надавать по башке за то, что столько сдуру курил накануне. Но позволить себе быть слабым Камиджо не может, осознавая, что если не соберется сейчас с силами и не наведет порядок в своей жизни – всё, что он имеет, чего достиг с таким трудом, может пойти коту под хвост. А Юджи совсем не уверен, что вновь морально готов лишиться всего – и близких людей, и новой группы, и спокойствия, после того, как все только начало налаживаться. Что следует предпринять, он пока сам не понимает, потому что не разобрался окончательно в собственных чувствах. Это так муторно, что почти тошнит, и все оттого, что в его мыслях несколько часов бродили мысли и о Ю, и о Хизаки разом. Он может только гадать, что на самом деле произошло вчера между Джукой и Хи, но факт остается фактом: Жасмин так и не пожелал ответить на прямой вопрос, что именно он знает, что видел или подслушал. На секунду Камиджо морщится, вспоминая эту маленькую деталь в характере Юичи, и ему становится почти неприятно: все же есть что-то некрасивое и даже грязное в том, чтобы подглядывать за людьми, а потом докладывать другим о том, что узнал. Но даже это не может в полной мере очернить Ю в глазах Камиджо. Криво усмехнувшись, он прекрасно понимает, что даже узнай он о том, что Юичи, скажем, и в самом деле ведьма, и ест младенцев на завтрак, эта новость не охладила бы его страсти, а скорее даже добавила привлекательности. И сейчас, закрывшись в ванне и раздевшись, открыв воду в душе, Камиджо едва заметно улыбается, думая про себя, что Жасмин – та еще стерва, хотя мужчин так, вроде бы, не называют. Размышляя над словами Ю, стоя под прохладными струями воды, Камиджо сосредотачивается лишь на том, что под словом «утешаться» совсем не обязательно подразумевается нечто интимное. По крайней мере, ему очень хочется верить в это вопреки грызущему изнутри неприятному предчувствию. Если накануне Камиджо никто не смог бы выманить из четырех стен, то наутро он наоборот спешит покинуть тесный гостиничный номер. Подсознательное понимание того, что он и так потерял непозволительно много времени, не дает ему покоя и, наспех одевшись, он чуть ли не выскакивает в коридор, решительно направившись к номеру Хизаки. В конце концов, он всегда безоговорочно верил в его здравый смысл, и почему-то кажется, что один откровенный разговор мгновенно разрешит все проблемы. Но, разумеется, ни в чем, что касается Юичи, Камиджо признаваться не собирается. Однако все его замыслы разлетаются мелкими осколками, когда он, услышав глухое «Не заперто» переступает порог номера Хизаки, и видит того, сидящего на подоконнике во вчерашней одежде и с даже с не смытым как следует макияжем, будто он и не спал вовсе. Глаза их в тот же миг встречаются, и у Камиджо не остается и секунды, чтобы мысленно собраться и решить, как поступить дальше. Хизаки выглядит усталым и потрепанным – видимо, в эту ночь он действительно так и не сомкнул глаз, и Юджи настойчиво гонит прочь мысли и домыслы о том, чем именно тот занимался до рассвета. На подоконнике рядом с ним стоит крохотная белая чашечка с эспрессо – именно такая, какую хотел заказать себе Камиджо после разговора с ним – однако почему-то создается впечатление, что Хизаки и думать забыл о кофе, а сама чашка просто стоит здесь для вида. Выбора у Юджи не остается, он плотно закрывает дверь, заперев на всякий случай, и решительно подходит ближе, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. Впрочем, изображать спокойствие долго не приходится: Хизаки отворачивается первым, и подсознательно Юджи ждет, что тот сейчас закурит, чего он почему-то не делает. И только опустив взгляд, Камиджо видит рядом же на подоконнике пепельницу, переполненную окурками: видимо, за неопределенный промежуток времени Хизаки успел выкурить больше пачки. - Доброе утро, Хи, - Камиджо выдает первое, что приходит на ум в такой ситуации, отстранено отмечая, что стандартное приветствие звучит словно со злым сарказмом. Однако Хизаки не огрызается в ответ, чего Юджи почти ждет, и лишь равнодушно пожимает в ответ плечами: - И тебе утра. Хизаки настолько не похож на себя, что становится неуютно. Камиджо отнюдь не привык договариваться со своей совестью, потому что обычно ее очень легко задвинуть подальше, но сейчас, глядя в угрюмое лицо напротив, он чувствует себя последним подонком. - Ты не спал совсем? – присаживаясь на подоконник так, чтобы не задеть ноги Хизаки, он все еще пытается спасти положение, хотя уже чувствует, что это фарс, и тонкие звенящие нити между ними натянуты до предела. - А тебя это правда волнует? Или ты хочешь спросить, почему я не спал? Хизаки сдерживается, контролирует себя, но как-то вполсилы, будто нарочно хочет, чтобы Камиджо заметил. В какой-то момент ему уже просто хочется взять Хи за плечи, заглянуть в глаза и сбросить маски, но он так уже не может. Еще недавно, наверное, мог. А теперь не может. - Ночью надо спать, - между делом замечает Камиджо, выбрав самый нейтральный из всех вариантов развития беседы, и это тоже шаг назад, уступка самому себе, трусость, и в эту минуту ему физически самому от себя противно. Хизаки убирает ноги с подоконника и легко спрыгивает на пол, обеими руками собрав волосы назад, тут же завязав в небрежный хвост. - Ты можешь не утруждать себя враньем. Глупо прозвучит сейчас, конечно, но я всё знаю. Камиджо этого ожидал, и потому в его лице не дергается ни одна черточка, он уверен, что Хизаки не смог бы сейчас прочитать даже малейшие его эмоции. Он мягко улыбается уголками губ – почти снисходительно, будто взрослый, выслушав какую-то глупость маленького несмышленого ребенка. - Может быть, ты скажешь, что именно «всё» ты знаешь, Хи? – тихо, вкрадчиво отвечает Камиджо, сжав пальцами подоконник и мягко откинувшись спиной на холодное оконное стекло. - Ты еще и издеваешься. А мне казалось… - Что тебе казалось? - Что я, может быть, знаю тебя. А вот это уже раздражает. Камиджо не знает, что ответить на это утверждение, и пожимает плечами, рассудив, что такой жест подойдет лучше всего. А в мыслях почему-то крутится абстрактный вопрос самому себе, как поступил бы на его месте сейчас Ю? Тоже начал бы красиво врать и изворачиваться, как змея, только бы игра продолжалась и дальше? И все же чувства к Хизаки для Юджи не игра, и он подходит ближе, крепко обняв его за талию, привлекая к себе. - Ты поверил этому пьяному идиоту? Время будто замирает на пару долей секунд, а потом Камиджо и сам не понимает, что происходит, но резко выпускает дернувшегося из его рук Хизаки, едва успев перехватить его занесенную вовсе не для театральной пощечины руку. Подумав мельком, что за сутки второй раз вот так, пусть и с другим человеком – это уже слишком, Камиджо выпускает вывернутое запястье Хизаки, на удивление почти без эмоций видя, что сделал ему больно. - Я тебе поверил, Юджи. А ты меня предал. И с кем? С моим же другом. Какая же ты мразь. Почему-то это последнее слово задевает Камиджо сильнее всего. Есть в нем какой-то жестокий оттенок, а может быть, просто Хизаки выплюнул это «мразь» с особенной ненавистью, но Юджи внезапно осознает, что никогда еще не видел его в таком проявлении. И то, что он видит, ему не очень-то нравится. Злость и ярость, которые безмерно шли Жасмину, Хизаки откровенно убивают. Убивают в нем то, что очаровало Камиджо совсем недавно, и что притянуло к нему уже так давно. - Какие громкие слова, - тихо выдыхает он в ответ, в упор глядя на любовника. - У тебя есть серьезные основания так называть меня и говорить это всё? Что-то серьезнее и весомее, чем ревнивые бредни Хироки Фуджимото? - Он видел вас на смотровой площадке. Вы с Ю… Ты ушел с ним, целовал его там, это ведь было? Ты ушел от нас…. от меня, чтобы просто зажать где-то Юичи? Мысленно дав себе золотое обещание прибить Джуку голыми руками, Камиджо смеется, глядя Хизаки в глаза. Наверное, он и сам не смог бы ответить на вопрос, зачем продолжает все это, и не проще было бы сейчас просто признаться. Но почему-то стойкий внутренний барьер не дает ему этого сделать, и он прерывает гневный поток слов неожиданно разошедшегося Хизаки, все-таки взяв его за плечи и с силой встряхнув так, как давно хотелось. - Хватит нести чушь. У меня куда более интересные вопросы к тебе. - Пусти меня. - Вчера ты и Хироки хорошо утешили друг дружку у него в номере? - Пусти, я сказал. Дернув плечом и вырвавшись, Хизаки мгновенно отводит взгляд, и Камиджо чувствует, что горло ему затыкает бессильная ярость. Ему даже отвечать ничего не нужно, всё настолько красочно написано у него на лице, что Юджи презрительно кривится, зацепившись кончиками пальцев за карманы джинсов. - И как? Тебе понравилось? Лучше он, чем я? - Юджи, прекрати валить с больной головы на здоровую… - Ты в зеркало на себя посмотри. Сразу видно, чья голова больная. - Я не хочу с тобой говорить. Иди к себе. Хизаки отворачивается совсем, и между ними будто вырастает невидимая плотная стена, совершенно прозрачная, но кричи – не докричишься. Камиджо чувствует, как в груди что-то болит и жжет пульсаром, и это не потому даже, что Жасмин сказал правду. Это потому, что Хизаки, хоть и чувствует стыд, это ощущается, но совершенно ни о чем не жалеет. - Хироки нужно помочь… - неожиданно выдает он совсем тихо, и так нелогично, ведь, вроде бы, говорить уже не хочет и даже гонит от себя прочь. Юджи, задетый его приказным тоном, а потом этой странной фразой, не успевает подумать, прежде чем язвительно бросает ответное: - И ты готов это сделать? Может быть, вам снять совместный люкс? - Прекрати паясничать! - Я не паясничаю. А ты имей в виду, что орать на себя я никому не позволю, Хи, даже тебе. - Пошел отсюда. Улыбнувшись уголками губ, Камиджо резко берет Хизаки за плечо, разворачивая к себе и почти касаясь губами его губ, удерживая крепко и неожиданно легко, несмотря на то, что тот сопротивляется вполне по-мужски. - Я мог бы простить тебе многое. Но только не когда со мной так разговаривают. Встретимся в автобусе. Не притронувшись к чуть приоткрытым пересохшим губам Хизаки, Юджи резко выпускает его и решительно идет к двери, не оборачиваясь, почему-то ощущая себя гладиатором на арене. Его растерзают – и все будут этому очень рады. Значит, у него нет выбора, и терзать придется ему. - Юджи… «Слишком быстро. Юи ни за что бы не сдался так скоро» - неуместно мелькает в мыслях, и вокалист резко распахивает дверь, по-прежнему не оборачиваясь. - Не делай из меня сволочь, прошу тебя. Судя по всему, Хизаки, наплевав на принципы и оскорбленное достоинство, все же пошел за ним, потому что его голос звучит близко и весьма громко. Какой спектакль для всех постояльцев отеля, думает Камиджо, все еще борясь с яростью. - А я и не делаю, - не оборачиваясь, отрывисто бросает он, на миг остановившись. - Ты уже всё сделал сам. Сбросив с плеча ладонь Хизаки, он уходит к себе, но внезапно резко передумав, меняет направление, пройдя мимо двери в собственный номер и направившись вниз. Кожей Камиджо отлично чувствует, как жжет его спину взгляд в упор, но гордо держит голову высоко поднятой, с успехом разыгрывая жертву. В эту минуту молнией в мозгу мелькает мысль-понимание, оправдание и обоснование всем его действиями минуту назад, совершенным, кажется, на полном автомате. Просто вот так позволить себе потерять Хизаки Камиджо все-таки не может, не может его отпустить, выяснив все раз и навсегда. Как не может отпустить и Ю. И пока он спускается вниз, в вестибюль гостиницы, а оттуда – на улицу, даже не вспомнив, что уже давно не лето, а пальто он не захватил, его голову разрывают не слишком-то приятные мысли о том, что покоя теперь никому очень долго не будет. А еще, вспомнив лицо Хизаки в тот самый миг, когда он бросил ему эти уничтожающие слова о Хироки, Камиджо со злости яростно пинает носком ботинка бордюр, дав выход эмоциям. Что было ночью между ними – он так и не узнал наверняка, и не перестал сомневаться в факте измены. И насколько парадоксально легко воспринималось бы такое, будь на месте Хизаки Жасмин, настолько же Камиджо сейчас хочется выть от бессилия, потому что Ю и на своем месте весьма неплохо мотает ему нервы, а Хизаки мог как соврать, так и сказать правду. Понимание того, что этот бесконечный тур наконец заканчивается, накрывает уже на подъезде к Токио. Всю дорогу Юджи настойчиво старается не думать обо всем, что случилось за эти несколько недель, и старательно игнорирует острую головную боль, потому что мыслей слишком много, а его слишком мало. Безразлично глядя на пейзаж за окном, он думает, что за одну эту поездку с ним произошло больше, чем за всю прошлую жизнь. Хотя во времена Lareine страсти порой кипели и похлеще – все же Маю был таким человеком, рядом с которым не расслабишься, и все время держал в напряжении, – но почему-то сейчас Камиджо чувствует себя паршивее, чем в периоды самых мучительных ссор и перепалок с бывшим гитаристом и любовником. - Юджи, что ты вытворяешь? – с тревогой в голосе спрашивает его Кайя, когда они останавливаются на одной из заправок и возле магазина, чтобы купить кое-что. Камиджо намеренно уходит подальше от остальных коллег, вроде бы для того, чтобы выпить кофе из автомата. На деле же просто желая оказаться подальше от людей, рядом с которыми сам воздух потрескивает от электрических разрядов. Хизаки и Жасмин всю дорогу старательно не смотрят друг на друга. Взгляд у Хизаки тусклый и измученный, он выглядит сонным и бесконечно уставшим. Ю, напротив, держит голову высоко поднятой и слабо отрешенно улыбается своим мыслям – почему-то Юджи не покидает странное чувство, что тому действительно плевать на все случившееся. На некрасивую сцену, устроенную накануне Хироки, на двойственную неприятную ситуацию, в которой они все оказались, на то, что коллеги либо бросают на него украдкой осторожные взгляды, либо, наоборот, старательно отводят глаза. Выдержке Юичи Камиджо откровенно завидует и хотя не сомневается, что со стороны сам держится не хуже, строя из себя оскорбленное достоинство, однако же у него на душе скребут кошки, в то время как Ю, кажется, и думать забыл обо всем, что имело место только вчера. - Что я вытворяю, радость моя? – вздыхает Камиджо после небольшой паузы в ответ Кайе, и невольно улыбается, глядя на него. Есть в нем какое-то особенное очарование, которое невозможно описать словами, почему-то, глядя на него, в груди слегка теплеет. Кайя веселости Камиджо не разделяет, он смотрит непонимающе и с тревогой, и сейчас, без вызывающего макияжа и прически, больше напоминает подростка, чем эпатажного исполнителя со сцены. - Это ведь правда, да? То, о чем вчера Хиро говорил? – спрашивает он, и Камиджо недовольно морщится, поняв, что впредь одно имя Джуки будет для него вечной оскоминой, и до скончания дней не даст забыть о безобразной сцене, учиненной на глазах у всех. - Надо было все же врезать ему как следует, - вместо прямого ответа раздраженно бурчит Юджи, а его собеседник только головой качает: - Как ты мог… - Ну что я мог, Кайя? Что? – слабо возмущается Камиджо, пытаясь придать голосу как можно больше усталого надрыва. – Я не могу понять, почему всем есть дело до пьяных бредней Джуки? Он вообще нам весь тур в этот раз сделал. - Это правда, - вздыхает Кайя и наконец отводит от Камиджо глаза, глядя куда-то себе под ноги, однако тут же поднимает голову и смотрит внимательно и пристально: - Ты понимаешь, что такие вещи не проходят без последствий? - Какие еще вещи… - снова начинает Юджи, но Кайя неожиданно твердо прерывает его: - Ты знаешь, какие. Хироки, может, и был пьян в хлам, но он не врал. Ты бы видел себя в тот момент. Да и Юичи тоже не лучше выглядел. Можно как угодно хорошо уметь держать лицо, но есть такие эмоции, которые чувствуются на подсознательном уровне, и сколько бы ты ни улыбался – всем стало ясно, что вы устроили. Что ответить на заявление Кайи, Камиджо не знает, а еще он чувствует, что начинает раздражаться. При всем своем хорошем отношении, даже учитывая тот факт, что певец принадлежит к той немногочисленной группе людей, которых Юджи считает своими друзьями, он особенно остро и болезненно ощущает в этот миг, что Кайя не имеет никакого морального права вмешиваться не в свое дело и советовать, как ему следует поступить. - Не злись, пожалуйста, - безошибочно разгадывает его мысли Кайя. – Я не для того это говорю, чтобы испортить тебе настроение или почитать мораль. - Спасибо, - не без ехидства вставляет Камиджо, но Кайя не обращает внимания на его насмешливый тон. - Просто задайся вопросом, что ты будешь делать дальше. Как ты видишь свою дальнейшую работу и в принципе отношения со всеми этими людьми. Тебе совсем наплевать, что о тебе думают? - Если считаться с мнением каждого - разорвешься, - веско и едко замечает Камиджо. – Личная жизнь на то и личная, потому что она никого не касается. - Она перестает никого не касаться, когда начинает затрагивать рабочие отношения, - спокойно выдает Кайя прописную истину, говоря при этом ровным тихим голосом, отчего Юджи становится особенно неприятно. Сам он уже с трудом сдерживает раздражение из-за этого тяжелого разговора, и боль начинает пульсировать в висках с новой силой от понимания, что его друг абсолютно прав, и что сейчас он добьет его каким-то весомым, особенно важным замечанием. И так как Камиджо молчит, даже не пытаясь подобрать нужных слов, просто мечтая в этот момент оказаться подальше отсюда, Кайя продолжает: - По большому счету, меня все это не касается. Мне даже не работать с вами. Но мне больно смотреть, когда мои друзья на моих же глазах уничтожают все то, что так долго строили. - Что ты хочешь от меня? – вздыхает Камиджо, решая заканчивать эту бессмысленную беседу, и в тоске переводит взгляд на автобус: большая часть его коллег уже забрались внутрь, возле раздвижных дверей остались стоять только Микаге и Юки. Первый переминается с ноги на ногу и ежится от холода, однако не уходит, улыбаясь и слушая, что рассказывает ему их драммер, который курит, должно быть, вторую, если не третью сигарету подряд. От мысли, что надо возвращаться и как-то пережить остаток пути, Камиджо становится тоскливо, и в очередной раз он задается вопросом, как можно было допустить, чтобы все зашло так далеко - Я ничего не хочу, - пожимает плечами Кайя и задумчиво смотрит в том же направлении, что и Камиджо. – Я, вроде как, здесь вообще ни при чем. Но я хотел дать тебе совет, если ты не против. Кайя говорит мягко и даже вкрадчиво и снова смотрит на Камиджо с такой тревогой, что накатившее минуту назад негодование так же быстро отпускает, и, несмотря на всю плачевность ситуации, в которой оказался, он невольно улыбается. - Не против, - усмехается Юджи, но Кайя не возвращает ему улыбку. - Чем быстрее ты выберешь – тем скорее и безболезненней всё разрешится. В первое мгновение Камиджо не понимает, о чем говорит его друг, только моргает удивленно, даже перестав обращать внимание на холодный северный ветер, яростно треплющий полы его пальто и распущенные волосы. А потом осознает, что ожидал от певца чего угодно, но только не таких слов. - Выберу? – переспрашивает он скорее автоматически, чем осознанно, и глаза Кайи распахиваются еще шире. - Юджи… Только не говори мне, что ты не думал об этом. Что ты в принципе не собирался делать выбор. - Может, и думал… - неуверенно возражает Камиджо, но Кайя лишь пораженно качает головой, давая понять, что не верит. - Не сходи с ума. Пожалуйста, - произносит он странно изменившимся голосом. – Я не могу знать, какие именно чувства связывают тебя с Хизаки, а какие с Жасмин, но нельзя удержать их обоих. Ты же умный взрослый человек, ты должен это понимать. Такое в принципе невозможно. Камиджо слушает то, что говорит ему Кайя, бесцельно глядя куда-то вдаль, и поражается сам себе, как так вышло, что он толком и не задумывался о проблеме выбора прежде. А Кайя абсолютно прав, нельзя сесть на два стула разом и не упасть при этом. Однако, когда на одной чаше весов сильная привязанность к Хизаки, их творческий союз, неописуемая нежность и понимание между ними, связывающая крепче самых надежных уз, а на другой – преступная, неконтролируемая страсть к Юичи, который интереснее самой сложной загадки, нужнее кислорода, желаннее любой несбыточной мечты - Камиджо откровенно теряется. - Ты меня пугаешь, - практически шепчет Кайя, внимательно глядя на него, и наверняка читая все его эмоции, как со страницы открытой книги. – Не помню, чтобы ты когда-нибудь так терял голову. - Не помню, чтобы в жизни творилось нечто подобное, - честно признается Камиджо, с трудом подавив вздох, который в этот момент может показаться картинным. - И чтобы я стоял перед таким выбором. - В этом виноват только ты сам, - веско замечает в ответ Кайя. – Тебе и расхлебывать. И я серьезно тебе говорю, поторопись. Иначе можешь остаться вообще ни с чем, в том числе, и без группы. Камиджо лишь кивает отрешенно и так же медленно поворачивается, делая шаг в сторону автобуса. Кайя, не сказав больше ни слова, следует за ним. То, что певец был абсолютно прав сейчас, когда говорил о необходимости выбора, он даже не подвергает сомнению. На самом деле, Камиджо подсознательно и сам знал об этом, хотя и не желал задумываться, но только после разговора с Кайей проблема встает перед ним в полный рост. И с горечью Камиджо вынужден признать, что на этом этапе она кажется ему неразрешимой, потому что потеря Хизаки губительна, как и расставание с Ю. До финального концерта пара дней отдыха дома, в Токио, и поначалу Камиджо кажется, что они будут для него раем. Но, проснувшись утром, впервые за все последнее время наконец-то не в номере очередной гостиницы, а в собственной кровати, и что уж совсем невероятно – выспавшимся, уже через час на него наваливается такая махровая тоска, что хоть вой. И уговаривать себя тут бесполезно, хотя он давно убедился в том, что это просто обычный «отходняк»: в ранней молодости с ним такого не было, а потом, примерно в 2002-2003 году, внезапно началось. Маю издевался и подшучивал над ним, пугая ранней старостью, а Юджи велся, и между ними частенько вспыхивали кратковременные импульсивные ссоры. Камиджо считал и считает до сих пор, что кое в чем Маю перегибал так ощутимо, что их разрыв был просто неизбежен. А вот с Хизаки, если подумать, у них мог бы быть просто идеальный союз. Тот его хорошо уравновешивает, хотя может быть и слишком непримиримым порой, и тогда уже сам Камиджо берется сглаживать углы. Почему-то у него всегда хорошо это получалось. А еще Хизаки так приятно обнимать, приятно заниматься с ним любовью – именно приятно, так, что перехватывает дыхание и, видя неприкрытое восхищение в карих глазах любовника, Камиджо всякий раз на краткий миг терял голову. Это так чертовски здорово – вызывать у кого-то такие эмоции. Валяться в постели долго невозможно, хотя, конечно, иногда хочется. Но, поразмыслив, Камиджо прикидывает, что одного наполненного бездельем утра ему более чем достаточно. Тянет к людям, к тем самым, которые еще вчера казались осточертевшими. И, как ни странно, он безошибочно понимает, что потом, спустя несколько лет, будет вспоминать эту осень, этот ноябрь, с особенным теплом, даже несмотря на то, что за двадцать с чем-то дней произошло такое множество не слишком приятных событий. Хизаки он не написал и не звонил с утра, но тот уже успел отправить ему пару сообщений, из которых четко было видно, что далось ему это с трудом. По дороге в студию, гадая, кого там сегодня можно встретить, Камиджо снова и снова перечитывает смс от Хи, невольно задаваясь вопросом – а почему он, собственно, продолжает ломать комедию, почему бы и не ответить хотя бы что-то? И почему в противовес этому он сам сегодня с утра успел и написать, и позвонить Ю, но говорил он не особо охотно, минут через пять сладко протянув, что все еще рассчитывает доспать. А на смс и вовсе не посчитал нужным ответить. «Любишь либо ты, либо тебя» - усмехнувшись про себя, думает Камиджо, привычно глядя из окна такси на улицы родного города. Осенний Токио ему не нравится, куда лучше было бы сейчас в Нагое. Там даже воздух кажется совсем другим. В том, что он любит Юичи, признаваться не особо тянет, Камиджо все еще забивает на то, чтобы называть вещи своими именами, и предпочитает думать, что это страсть. Но, как ни крути, страсть – тоже чувство и эмоция, а уж по ним Юджи всегда был большим специалистом. А вот в том, что Хизаки его любит, сомнений почему-то нет. Он – любит, хотя не так, конечно, как любил его Маю: всё-таки в Хизаки нет или почти нет этих досадных противоречий, ему легче признать что-то, легче воспринимать собственные ошибки. И то, что он всегда рьяно выступал против отношений в группе, а потом сам так легко сорвался – тоже ошибка. Может быть, даже роковая. Но какая разница, если с этим ничего нельзя сделать? В студии – никого. Это одновременно и радует, и огорчает, с одной стороны, потому что можно поработать и подумать, погрузиться в мир музыки, диких, совершенно восхитительных гитар Хизаки и Теру, а с другой – с тем же успехом Камиджо мог бы остаться дома, не было нужды тащиться через полгорода. Пока он в наушниках, ему ничерта не слышно извне, и Юджи понятия не имеет, сколько он вот так сидит, слегка открыв одно ухо, но все равно не реагируя на посторонние звуки, полностью уйдя в себя и в то, что Теру с Хизаки и Ю успели записать перед отъездом в тур. И поэтому он совершенно естественно вздрагивает, резко обернувшись, от голоса за своей спиной: - Не знал, что с утра сегодня здесь кто-то будет. Пару секунд они с Джукой молча смотрят друг на друга, изучая взглядом, затем Камиджо кладет наушники на пульт, а певец непринужденно закрывает дверь плотнее и садится на свободный стул, задумчиво переведя взгляд на акустику Хизаки, стоящую тут же. Вокалист подозрительно наблюдает за ним, чуя подвох. - Утро, по всем параметрам, давно прошло, Хиро. Как ты здесь оказался? - Думал, может, придет кто… Пока курил, увидел как ты выходишь из такси. - Что-то ты долго шел. Выключив запись, чтобы не отвлекаться, Камиджо вместе с креслом разворачивается к Хироки, стараясь не быть сразу же враждебным, и отмечает, что выглядит тот просто чудовищно: вокруг глаз такие темные тени, что и краситься почти нет нужды, да и бледный Джука какой-то, будто после долгой болезни. - Тебе нездоровится? Вопрос срывается с губ сам, прежде чем Юджи успевает себя остановить. Какой бы сволочью Хироки его ни считал, все же сейчас в таком простом вопросе не было ни капли фальши, но кто в это поверит. Вот и Джука явно не верит, хмыкнув и отрицательно мотнув головой. И почему-то раздражающе не смотрит в глаза, хотя, по большому счету, стыдиться и отводить глаза должен Камиджо, которому меньше всего хотелось вот так остаться с Хироки наедине. Потому что сказать ему нечего, кроме банальных и никому не нужных слов. - Прости. Это почему-то дается легко, так легко, что даже почти неискренне. Но Джука неожиданно поднимает голову и улыбается какой-то неприятной улыбкой: - Это я извиниться должен. - Ты-то за что? - За то, что кинулся на тебя с кулаками. И за то, что сделал потом от обиды. Хотя это уже, наверное, не к тебе… Это к Хизаки с извинениями надо. Невольно напрягшись от таких слов, Камиджо внимательнее смотрит на него, непроизвольно сжав пальцами подлокотник кресла. Весь вид Джуки говорит о том, что он совершенно не просто так и не случайно бросил эту фразу о Хизаки, но говорить дальше не намерен без дополнительного упрашивания. «Сука та еще» - неожиданно мстительно думает Камиджо, заложив ногу на ногу и чуть сузив глаза. - Ну, поделись уже. Я же вижу, что ты от нетерпения аж подпрыгиваешь. За этим ведь пришел? Видеть, какие эмоции отражаются на лице Хироки в этот момент даже приятно, хотя Камиджо кажется, что, пожалуй, сейчас он перегнул – с Джуки станется опять ввязаться в драку, на сей раз тет-а-тет. Зачем они продолжают этот разговор, Камиджо сам не до конца понимает, но знает, что надо делать. Надо встать, выпроводить Хироки на все четыре стороны, не слушая то, что он там собирался выдать, а потом прекратить ломать комедию и поехать к Хи. А после него, может, вечером – к Ю. Кайя сказал, что выбор нужно сделать как можно скорее, но Камиджо никогда не принимал необдуманных решений, как следует не взвесив все мелочи. А уж его отношения с двумя дорогими его сердцу людьми – это точно не мелочь. Хироки поднимается на ноги, сунув руки в карманы куртки, глядя сверху вниз так, что хочется удавиться. Уж лучше бы в лицо плюнул, в самом деле. Несмотря на то, что угрызениями совести перед этим парнем Камиджо не мучился, он вполне стерпел бы всё что угодно, потому что Джука имел на это моральное право. Да и, кроме того, надо же ему хоть как-то отвести душу. - Я спал с Хизаки. Тогда, после последнего концерта. Он пришел ко мне в норме, и… Как-то случайно получилось. Такого Камиджо все-таки не ожидал, на долю секунды растерявшись и даже особо не фиксируя, что Джука продолжает что-то говорить, его губы шевелятся, выталкивая еще какие-то слова, но смысл их не доходит до сознания. Одно дело, все-таки, какие-то недоговорки Юичи, который, к тому же, слишком странно выразился, а другое – вот так слышать все от Хироки. Хотя и тут закрадывается мысль, что все это какой-то глупый развод. - Ты лжешь, и это видно, Хиро. Шел бы домой, - наконец спокойно отзывается Камиджо, тоже вставая и намереваясь пройти, но Джука стоит у него на дороге, и Юджи неожиданно замечает, насколько певец его выше, хотя уж точно не сильнее. Всё совсем как в тот раз, в баре, только тогда Юджи еще и удерживал готовый в любой момент сорваться кулак бывшего любовника Ю. - Зачем мне лгать? – губы Хироки растягиваются в издевательской усмешке, а у Камиджо по спине проходит неприятный холодок, потому что он понимает, что сейчас Джука, скорее всего, говорит правду. - Хизаки красивый, - продолжает тот, в упор глядя Камиджо в глаза. - Не красивее Ю, конечно, и в постели они совсем разные. Хи очень податливый… ласковый даже? Хотя это ты, конечно, сам знаешь. Он даже со мной пытался сделать всё, чтобы хорошо было обоим. - Джука, заткнись. - Почему это? Я смотрел, как ты целовал Юичи, а ты теперь послушаешь, как я трахал Хизаки. Мы ведь все – лучшие друзья и большая дружная семья, да? Не выдержав и резко вцепившись одной рукой в ворот пальто Хироки, Камиджо отталкивает его к двери, чувствуя такую дикую ярость в душе, что еще немного, и он все-таки врежет этому ублюдку, да так, чтоб звон пошел. - Я не собираюсь верить тебе на слово, - практически рычит Юджи. - А если ты вздумаешь еще и это спьяну ляпнуть при всех, я сделаю так, что ты больше никогда и ничего вякать не сможешь. Ясно? - Это угроза, Камиджо-сан? – Джука смотрит ему в глаза так открыто и честно, что хочется зажмуриться. Волны его ненависти просто накрывают с головой, и Камиджо вдруг отстраненно думает не к месту, что нельзя вот так кого-то ненавидеть, потому что такое черное чувство разъедает душу, оставляет от нее пустую тусклую кожуру. И как же больно они с Ю должны были сделать Хироки, чтобы он начал настолько сильно ненавидеть? Молча дернув подбородком, безмолвно выставляя Джуку за дверь, Камиджо запирается в студии, твердо решив никому не открывать, и выдергивает шнур наушников из гнезда. Пространство взрывается дивной красоты гитарным соло Хизаки, а Камиджо, что есть сил, сжимает пальцами спинку кресла, царапая ногтями темное кожаное покрытие, лихорадочно соображая, что ему сейчас следует сделать. Желание немедленно поехать к Хизаки он отметает сразу же, а перед глазами стоит все тот же горящий ненавистью взгляд Джуки. Значит, самое верное сейчас – поехать к Ю, и попробовать вытянуть из него, что он всё-таки тогда видел. Дорогу до дома он даже не запоминает: реальность будто утопает в тумане, и Камиджо сам не понимает, почему из-за противоречивых чувств его взгляд не фокусируется ни на чем, а перед мысленным взором встают картины одна другой неприятней. Он ловит машину и торопливо объясняет примерно, куда следует ехать, ведь ни названия улицы, ни номера дома точно не помнит, зато память воспроизводит название какого-то ресторана, где они отмечали последний день рождения Жасмин. Вроде бы, ресторан этот находился совсем рядом с его домом, и Камиджо очень надеется разобраться на месте, уповая на то, что интуиция не подведет. Отчего-то в этот миг он уверен, что если набрать номер Ю и спросить, можно ли сейчас к нему приехать, тот с вероятностью в сто процентов пошлет его подальше, даже не дослушав вопрос. Осознание этого тоже необъяснимое, и хотя весомых причин для такого поведения у Юичи нет, Камиджо просто уверен, что в данный момент тот не захочет его видеть. Когда машина останавливается у знакомого заведения, Камиджо торопливо расплачивается не глядя, наверняка оставляя слишком большую сумму. Сейчас такая мелочь, как деньги, беспокоит меньше всего, и хотя непонятный мандраж, охвативший в студии и заставивший сорваться с места и отправиться к Жасмин, немного отпускает, он все равно слишком суетливо озирается по сторонам, пытаясь вспомнить, куда следует идти дальше. Мысленно Камиджо уговаривает себя не торопиться и прекратить нервничать, однако желание знать правду становится невыносимо острым. Меряя шагами улицу, он даже пытается посмеяться над собой. А чего он, собственно, ожидал? Сам же изменил Хизаки с его другом, и теперь нет ничего удивительного в том, что ему отплатили той же монетой. Только прежде он даже представить не мог, что сам факт взаимной измены взбесит и доведет его до такого лихорадочно-мучительного состояния. Отстраненно он отмечает, что плевать хотел на доводы разума и совести, на то, что такой поворот вполне логичен, учитывая его собственное поведение, и единственной мыслью, бьющейся где-то на подсознании - он просто обязан получить у Юичи доказательства того, что между Хизаки и Джукой ничего не было в ту ночь. И хотя голос разума подсказывает, что слова Жасмин сами по себе могут ничего и не значить, что если тот и видел что-то, то не факт, что наблюдал он за всем от и до, Камиджо отмахивается от этого, решительно направляясь вроде бы в правильном направлении. То ли везение, то ли просто хорошая память помогают ему найти нужный дом почти сразу. Фортуна оказывается на его стороне еще раз, когда уже на подходе тяжелая входная дверь открывается, выпуская какую-то пожилую женщину, что избавляет Камиджо от необходимости куковать под дверью. Поднявшись по лестнице он скорее визуально, чем по номеру, вспоминает, где именно живет Ю, и нетерпеливо жмет на звонок, лишь теперь соображая, что не сформулировал, какими вообще словами он задаст мучающий его вопрос. Запоздало думается почему-то, что Юичи вполне может попросту не оказаться дома, либо же в выходной день он может быть не один, однако все сомнения исчезают, когда за дверью раздается какое-то царапание, словно крохотных лапок по паркету, а следом несется веселое тявканье. Ю не спрашивает, кто там, и даже его шагов Камиджо почему-то не слышит: дверь распахивается широко и резко, словно хозяин дома притаился на пороге и только того и ждал, чтобы незваный гость позвонил. Камиджо прежде доводилось бывать у него дома, только раньше такие визиты носили более официальный характер, когда Жасмин был готов к приему гостей. Сейчас же он замирает на пороге от неожиданности, выражение лица его крайне недоуменное и растерянное. И точно так же зависает сам Камиджо, не зная, что сказать. Работая с Ю уже относительно долго, он привык видеть его всяким: уставшим, веселым, во всем своем блеске, или наоборот растрепанным, сонным – каким угодно. И прежде Камиджо искренне верил в то, что люди, работая вместе, знают друг о друге всё и ничем не могут удивить коллег. Однако в эту минуту Жасмин ломает очередной его стереотип, когда Юджи понимает, что не знает о Ю ровным счетом ничего. Жасмин выглядит не просто необычно. В домашней одежде, каких-то потрепанных джинсах без ремня, сползающих слишком низко на талии, еле держась на бедренных косточках и открывающих край нижнего белья, в короткой майке, с собранными наспех в хвост волосами, Юичи напоминает несуразного подростка. Камиджо удивленно моргает, понимая в этот миг, что если он подсознательно и представлял Ю в домашней обстановке, воображение его рисовало нечто вроде рассыпавшихся по плечам в творческом беспорядке волос, и роскошного халата, больше похожего на женский, непременно леопардовой расцветки. Открывшееся зрелище в первую секунду кажется просто абсурдным, и в голове мелькает идиотская мысль, что надо срочно извиниться за то, что ошибся адресом. Сцену дополняет весело тявкающий пес Ю, которого, впрочем, псом назвать можно лишь с натяжкой. Камиджо припоминает, что зовут эту похожую на игрушку собаку Нагоя. А тот суетится у ног гостя и старательно обнюхивает его ботинки. - Какого хрена, Юджи? – выводит из ступора совсем невежливый вопрос хозяина дома, и Камиджо будто в себя приходят, стряхивая оцепенение. Растерянное выражение лица Ю сменяется откровенно недовольным, тонкие брови сходятся на переносице, а взгляд словно идет вразрез со всем внешним видом: Жасмин смотрит строго и пытливо, будто одними глазами показывая, что если Камиджо быстро не признается, зачем пришел, то он с силой захлопнет дверь перед его носом. Впрочем, даже если признается, но ответ Юичи не понравится, исход будет точно таким же. - Надо поговорить, - не терпящим возражения тоном заявляет Камиджо и, не дожидаясь приглашения, делает решительный шаг вперед. Под напором Юичи отступает, непроизвольно пропуская гостя, а Нагоя с удвоенной радостью гавкает и подпрыгивает, царапая маленькими коготками джинсы Камиджо. Внезапной решимости Юджи хватает только на этот первый смелый шаг – растерянность приходит следом, когда он оглядывается по сторонам, отмечая незначительные детали, и снова вспоминает о неприятном разговоре, который им предстоит. Однако со слабым удивлением он понимает, что все прочие мысли, вопросы, ответы на которые казались такими важными каких-то полчаса назад, отступают. Вместо действительно важных вещей он думает о том, что в прихожей Юичи в беспорядке разбросана обувь, совсем неаккуратно, а в комнате, которую видно из коридора, расстеленная постель, на спинку стула по-домашнему хаотично брошена какая-то одежда. Увидеть подобное можно только у действительно близкого человека, который разрешает переночевать у себя или не напрягается из-за того, что кто-то увидит его истинный дом, его мир, без прикрас. На мгновение Камиджо посещает стыдливая мысль, что он подсмотрел за чем-то действительно интимным, и что нагота тела Жасмин, которую он видел, не идет ни в какое сравнение с тем, что сейчас открывается его взору. - О чем ты собрался говорить со мной в такую рань? – холодно интересуется Ю, однако дверь на лестницу закрывает, будто негласно давая понять, что пока не собирается вышвыривать незваного гостя вон. - Вообще-то уже начало третьего, дорогой мой, - усмехается Камиджо, и Жасмин недовольно морщится, будто услышал нечто крайне неприятное. - В выходной день это ранняя рань, - ворчливо замечает он и неторопливо проходит по коридору туда, где, как помнит Камиджо, располагается кухня. – И не называй меня так. Последние слова Юичи бросает через плечо, и теперь в интонациях слышится настоящее раздражение. Но вместо каких-то негативных чувств Камиджо ловит себя на мысли, от которой против воли на его лице появляется блаженная, наверняка дурацкая улыбка. Получается, что по утрам после пробуждения даже в выходной день Жасмин - сердитый и недовольный. От этого на мгновения что-то тепло сжимается в груди, что-то, что можно окрестить слово «нежность». Подумав об этом, Камиджо одергивает сам себя и идет вслед за Юичи на кухню. - О чем ты хотел поговорить? – не дав гостю даже оглядеться по сторонам, Жасмин насыпает в турку кофе и включает плиту. Предлагать Камиджо присесть он, видимо, тоже не планирует, потому тот решает устроиться самовольно, опускаясь на крохотный диванчик в углу маленькой кухни - О Хизаки, - прямо отвечает он, не собираясь ходить вокруг да около, вызывая этим еще большее раздражение у Ю. И лишь произнеся имя дорого человека вслух, Камиджо понимает, что так беспокоивший его перед этим вопрос будто меркнет и теряет свою значимость, когда он смотрит на узкую спину Юичи с слегка выпирающими острыми лопатками, которые не скрывает старая домашняя майка. Хочется встать и подойти ближе, прикоснуться ладонью или даже губами, потому что кожа Ю на вкус почти сладкая, Камиджо помнит это, вновь заставляя себя стряхнуть наваждение. - Интересно, - усмехнувшись, Ю мельком бросает взгляд на него взгляд, стянув с волос заколку и неторопливо перекалывая маленький хвостик. - Ты решил сделать принцессе предложение и хочешь проконсультироваться насчет свадебного подарка? - Не смешно, Юи, - откровенно смутившись, бросает в ответ Камиджо, чуть напрягаясь. - Да? А по-моему, смешно. Жасмин измывается вволю, но Юджи подозревает, что это не более чем защитная реакция зверя-подранка, у которого болит незаживающая лапа или еще что, и он обозленно рычит на любого, кто пытается к ней прикоснуться. «Неужели для него я действительно что-то значу?» - мелькает неуместная мысль, но Камиджо упрямо задвигает ее подальше, вспоминая, что речь совсем не об этом. Нагоя вертится у его ног, тявкая просто оглушительно и явно выпрашивая внимания, настолько, что Юджи не выдерживает, наклонившись и подхватив песика под животик, устроив на своих коленях. Тот мгновенно замолкает, принимаясь тыкаться холодным носом в ладони Камиджо, старательно принюхиваясь к незнакомому запаху. - Не тискай его, - помешивая ложкой кофе в турке, почти приказывает Жасмин, попутно убирая с глаз выпавшие из хвоста прядки волос. - Ты добренький, придешь и уйдешь, а он мне на голову сядет. - Какая строгая мамочка. - Так что там о Хизаки? Погладив Нагою по голове между ушек, дождавшись, пока тот перестанет топтаться на его коленях и устроится удобнее, начав жевать ни в чем не повинный рукав куртки, Камиджо пару секунд обдумывает, с чего начать. И приходит к выводу, что путь истины – кратчайший путь, вкратце рассказав Ю о визите Джуки в студию и о его словах. От его взгляда не укрывается то, как разом темнеют глаза Жасмин, и как сильно он кусает уголок губы, едва не упустив поднимающийся шапкой кофе. - Я не очень понимаю, что ты хочешь сейчас от меня, – разлив кофе по чашкам, со стуком поставив одну из них на стол, Ю протягивает руку, мягко щелкнув по носу потянувшегося было к кофе Нагою. - Ты тогда пришел ко мне, помнишь? И сказал, что Джука с Хизаки утешились в компании друг друга. Что ты подразумевал под этим? - Ты, наверное, хочешь спросить, что я видел? - И это тоже. - А ты помнишь, что я тебе ответил тогда? Неужели ты так и не нашел минутки спросить у Хизаки, где он провел ночь? - Мы говорили о другом. Чувствуя себя последним идиотом, Камиджо отпивает кофе, тут же обжигаясь. Юичи пытливо смотрит на него, прижавшись боком к краю стола, невзначай подтянув на себе сползающие джинсы, и от этого простого жеста Камиджо готов сам себе двинуть. Потому что мысли слишком путаются, и ему до безумия хочется отпустить Нагою на пол, подойти вплотную к Ю, и усадить его на стол, выдохнув куда-то в шею, что черт с ним, с Хизаки. - Можешь просто ответить? – вопреки таким мыслям, продолжая гнуть свою линию, Камиджо в упор смотрит в чайные глаза Жасмин, пытаясь понять, о чем тот думает. - Бесполезно, Юджи, не надо меня гипнотизировать. На взгляд твоих прекрасных глаз может повестись кто угодно, но не я. - Неужели? Это, наверное, поэтому ты с меня глаз не спускал, начиная с тридцать первого октября? - Ну что ты, куда раньше. «Мы стоим друг друга», - неожиданно думает Юджи, невольно улыбнувшись, заметив, что уголки губ Ю тоже слабо дрогнули, и шутку он явно оценил. Никогда еще он не встречал настолько похожего и одновременно не похожего на себя человека, прекрасно понимая, что Юичи не отличается повышенным морализмом. И даже сейчас играет с ним, как кошка с мышкой, в конце концов, ему же ничего не стоит ответить. - Скажи мне одну вещь, - Ю отводит, наконец, взгляд, глядя куда-то поверх плеча Камиджо, поудобнее опершись боком о стол, держа в ладонях чашку с кофе. - Ты не собираешься бросать Хизаки? И то, что вы с ним… то есть мы все планировали – тоже в силе? Такой несколько странный вопрос удивляет Камиджо, он просто не понимает, в чем подвох, и как следует правильно ответить на это. Закрадывается подозрение, что Жасмин думает сейчас вовсе не о том, что было между ними в Нагое. Такое ощущение, что у него есть какая-то призрачная цель. Загадочно пожав плечами, рассудив, что такой ответ Ю явно не понравится, но спрашивать второй раз он не будет, Камиджо отпускает слишком сильно ерзающую у него на руках собаку, глядя как пёсик, чихнув, неторопливо отправляется обратно в комнату. Поднявшись с диванчика, вплотную подойдя к Юичи и тяжело упершись ладонями в поверхность стола, оказавшись совсем близко к нему, Камиджо невзначай соприкасается своими бедрами с бедрами Ю, чувствуя как тот едва ощутимо напрягается от такой близости, не долго думая, решительно выставив руку вперед, сжав его плечо. - Сбавь-ка обороты. Или ты вновь решил сразить меня наповал своим обаянием? Губы Ю насмешливо изгибаются, но глаза серьезны, и в них горит тот самый огонек, который Камиджо привык замечать, то и дело случайно ловя его взгляд в самых разных ситуациях. Пальцы Юичи сжимают плечо почти до боли, но Камиджо этого не замечает, и ему кажется, что между ними сейчас с треском рушится еще одна стена, и неумолимо тянет прикоснуться к покусанным губам, скользнуть поцелуями на шею, стянув с плеча растянутый ворот старой майки. Ощутимо почувствовав между ног угрожающе прижатое колено Ю, Камиджо одергивает себя, невольно скребанув ногтями по столу, а Жасмин, словно издеваясь, вместо того, чтобы оттолкнуть, почти привычно обнимает его за шею, скрестив руки, и делает наигранно задумчивый вид, чуть сощурив глаза. - Дело было так. Пошел я, значит, в номер Джуки, когда все разошлись. Ты ведь знаешь что он тогда заперся и орал там, как псих, никого не пуская. Дверь была открыта. Не заперта, то есть... Запустив пальцы в волосы Камиджо, медленно перебирая прядки, Жасмин улыбается заметнее, но тот кожей чувствует, что Ю сейчас совершенно ничему не радуется, а то, что он тогда увидел, удовольствия ему явно не доставило. Но ласкающие пальцы так приятно прикасаются к волосам, что Камиджо собирает всю волю в кулак, только бы не закрыть глаза и не заткнуть Ю поцелуем, не желая слушать, что он там еще скажет. - И? – не выдержав долгую паузу, подгоняет он его, слабо откинув голову назад. - Ну, я и зашел. А там Хиро с нашей принцессой на полу… Нет, не нервничай так, просто сидят. Сидят с таким видом, будто только отпрянули друг от друга. Если не ошибаюсь, Хизаки обнимал Джу. Примерно вот так, - чуть сильнее притянув Камиджо к себе, Жасмин склоняет голову, почти касаясь губами мочки его уха. - И я точно знаю, что за секунду до того, как я открыл дверь, они бурно тискались. Ты же веришь, что я не могу ошибаться в таких вещах, да, Юджи? Камиджо не знает, как реагировать на всё это, одной рукой обняв Ю за талию, но мысли его лихорадочно мечутся. С одной стороны, Жасмин действительно не видел чего-то, из чего можно сделать стопроцентный вывод. Но с другой, видел он предостаточно, чтобы поверить в то, что Джука сегодня не солгал. Словно глядя какое-то дешевое кино, Камиджо представляет всё, что могло было быть после того, как Ю, обнаружив себя и резко высказавшись на тему, закрыл дверь и убрался. Хизаки одинаково мог как метнуться к себе в номер, не спать – разумеется, какой может быть после такого сон, – но все равно просидев до рассвета в одиночестве; так и остаться, рассудив, что хуже, чем есть, уже не будет. Некстати всплывают в подсознании слова Хи о том, что Джуке необходимо помочь, Камиджо четко помнит, какими были его глаза в тот миг. И понимает, что лучше бы он ничего и не спрашивал у Ю, по крайней мере, сохранилась бы призрачная надежда, что всё это – не более чем мстительная ложь Хироки, у которого он, Камиджо, увел любимого человека. Из задумчивости его выводит тихий смешок Жасмин, и короткое прикосновение его губ к своим губам, что невольно даже обжигает. - Знаешь, тебе идет задумчивость. Смотрел бы, и смотрел. - Иногда мне кажется, что ты ненавидишь меня, Юи. Рассмеявшись громче, Жасмин качает головой, еще раз, уже ощутимее и настойчивее целуя его, откровенно скользнув языком в его рот, и Камиджо чувствует, как сердце резко подпрыгивает к горлу, не давая нормально дышать, а не ответить нет никакой возможности. Последний раз он чувствовал что-то подобное очень давно, в юности. Тогда точно так же колотилось сердце и сбивалось дыхание от одного поцелуя - первого поцелуя с Маю. Но почему сейчас происходит то же самое, Камиджо думать не хочет, и не думает, вдумчиво и с наслаждением целуя Ю, пока тот, наконец, сам не отталкивает его, скользнув руками по плечам. - Тебя действительно так задевает, что Хизаки возможно переспал с Джукой? – ловко вывернувшись из его рук, Жасмин усаживается на диванчик, закинув ногу на ногу, и медленно облизывает губы, будто наслаждаясь послевкусием поцелуя. - Сам-то как думаешь? – едва заметно нахмурившись, Камиджо в упор смотрит на него, но не может его разгадать. И это подхлестывает еще сильнее. - Я думаю, что ты собака на сене. Вернее, собака, которая стремится попрыгать сразу на всех сеновалах. Это обидно, но невероятно точно, а с правдой Камиджо никогда не имел привычки спорить. Вот и сейчас, молчаливо согласившись, он строит независимое выражение лица, подумывая, не сделать ли попытку задержаться у Ю хотя бы до вечера. А вечером все-таки поехать к Хизаки с теперь уже одним-единственным вопросом. Остальные Юичи только что удачно разрешил. - Ну, ты еще что-нибудь хочешь спросить? – словно в ответ на его мысли, Жасмин приподнимает бровь, выжидающе глядя на Камиджо. - Хочешь, чтобы я ушел? - Да. - Точно? - Абсолютно. Ты явился без приглашения, а я не люблю незваных гостей. Даже таких прекрасных, как ты. Усмехнувшись и молча кивнув, Камиджо выходит обратно в прихожую, напоследок мельком заглянув еще раз в комнату, запоминая зачем-то в деталях, как выглядит дом Ю, когда он наедине с собой. Странно, но ему кажется, что домашний и такой обычный Юичи своим обликом и поведением будто только что вбил еще один гвоздь в табличку с надписью «Ты крупно вляпался, Юджи Камиджо», которой можно повенчать в качестве заголовка всё происходящее в последнее время. - Я позвоню. - Как хочешь. Бросив прощальный взгляд на Ю, выскальзывая за дверь, Камиджо думает, что надо было, все-таки добавить к своей последней фразе знак вопроса. А еще он понимает теперь, что заполучить тело Жасмин очень легко, душу же его понять и получить не представляется возможным. А с Хизаки все вышло наоборот. Слышать его и понимать интуитивно Камиджо научился почти сразу, а вот до близости дело дошло значительно позже. Но когда это случилось, тот перестал быть для него загадкой, Юи же – ребус, разгадать который не так-то просто. Когда Камиджо еще только шел к Ю, он был твердо уверен в том, что, едва поговорив с ним, сразу отправится к Хизаки, понимая необходимость окончательно выяснить отношения и расставить все точки над "i", причем вне зависимости от того, что расскажет ему Жасмин. Однако когда за Камиджо нелюбезно захлопывается дверь квартиры Юичи – тот даже не стал дожидаться, пока приедет вызванный гостем лифт – он остро чувствует, что ехать уже никуда не хочет. Желание окончательно прояснить ситуацию и перестать терзаться ненужными сомнениями борется с невесть откуда взявшейся моральной усталостью. Камиджо сам не заметил, как вымотал его разговор с Джукой, больше смахивавший на скандал, чуть было опять не закончившийся мордобоем. А противоречивая беседа с Ю, оставившая в душе одновременно и неприятный осадок и подхлестнувшая разом все чувства к нему, добила его окончательно, лишив последних сил. Когда на табло лифта мигает лампочка первого этажа, а двери разъезжаются в стороны, Камиджо уже знает, что сейчас отправится домой и уляжется спать, чтобы забыться на несколько часов, а лучше – вообще до завтрашнего дня. И плевать, что еще даже не вечер: он готов многое отдать за то, чтобы хотя бы ненадолго выбросить из головы все мучившие его вопросы. А завтра будет новый день, потом еще один, а затем – последний концерт, завершающий этот бесконечно долгий тур. Вот тогда он и поговорит с Хизаки, выяснит все, и лишь после этого будет делать выводы. Воплотить задуманное получается отчасти: Камиджо действительно приезжает домой, и даже засыпает на удивление легко, плотно задернув в квартире шторы. Однако уже часа через два просыпается, будто от толчка, с головной болью и пониманием, что больше не уснет. На протяжении долгой ночи он пытается отвлечь себя телевизором, музыкой, даже воспоминаниями о Маю, которые, к слову, почему-то кажутся блеклыми и стертыми, будто выгоревшие страницы книги, и Камиджо с отстраненным удивлением констатирует – отболело. Не ушло, не забылось, но опустилось куда-то, как культурный слой, и кажется даже, что было всё это в какой-то другой жизни, может быть, в прошлой. Мысли невольно возвращаются к Хизаки, воображение против воли рисует того с Джукой, и думать об этом становится до мерзкого неприятно. А еще он никак не может выкинуть из головы визит к Юичи и то, каким увидел его сегодня впервые: с растрепанными волосами в домашней одежде на пороге собственной квартиры, с до крайности растерянным выражением лица. К утру из всех своих терзаний Камиджо выносит лишь одно не слишком-то приятное понимание, что он влип впервые в жизни настолько глупо, запутавшись окончательно и бесповоротно. И всё потому, что просто не смог отличить белое от черного, не сумел проявить хотя бы немного дальновидности и сдержаться. Хотя что-то ему подсказывает, что даже если бы их отношения с Хизаки так и остались на стадии дружеских, и сейчас все его мысли были бы заняты только Ю, всё равно он чувствовал бы себя загнанным в угол. Потому что любить Жасмин – Камиджо не нравилось это слово, но ничего не поделаешь – совершенно не просто, если вообще возможно, без риска получить инфаркт на почве нервотрепки в тридцать два года. Помаявшись всю ночь, уже с рассветом Юджи все-таки переступает через себя, перебрав в голове все возможные варианты, попутно вертя в руках телефонную трубку. Раньше ему почему-то было легко звонить Хизаки в любое время: наверное, потому, что между ними не было этой идиотской двусмысленности и тяготы вины. Задумчиво набирая знакомый номер, сбрасывая вызов, не дожидаясь гудков, Камиджо мучает себя упрямо лезущими в голову мыслями, что гнет вины имеет место быть с обеих сторон. Может быть, еще и поэтому так паршиво. Утром он всё-таки засыпает, проспав еще несколько часов, и подскочив, как ошпаренный, от громкого звонка мобильного. Втайне веря, что звонит Хизаки, Камиджо порядком разочаровывается, видя на экране номер Теру, и внезапно вспоминая, что сам же договорился встретиться с ним сегодня. Сутки перепутались и, поспешно собираясь, кляня, на чем свет стоит, дурацкие мысли и свою привычку рефлексировать, он уже знает, что весь свободный перед концертом день проведет за работой, когда просто некогда будет думать. И, может, это к лучшему. В день финала тура поговорить с Хизаки на саундчеке у него не получается, причем Камиджо затрудняется сказать, действительно ли это случайность, что им ни на минуту не удается остаться наедине, или же Хи умышленно избегает его, постоянно находясь рядом с кем-то из стаффа или коллег. В какой-то момент, не выдержав, Камиджо подходит и нетерпящим возражения тоном просит Хизаки отойти на минуту, тут же встречаясь с растерянным, каким-то даже затравленным выражением его глаз, будто тот знает заранее, о чем пойдет речь, и опасается обещающего стать крайне неприятным разговора. Однако и в этот раз допросу Камиджо не суждено было начаться, потому что в ту же минуту к ним подходит Теру и, радостно улыбаясь, просит Хизаки уделить ему немного времени. И хотя Камиджо очень хотелось весьма резко попросить ритм-гитариста оставить их на секунду в покое, он сдерживается, лишь коротко обменявшись с Хизаки взглядами и дернув подбородком. И тот поспешно отходит, даже не взглянув на раздосадованного Камиджо. Лишь перед самым выходом на сцену, минут за пятнадцать, когда всё уже готово, все на месте, одеты и загримированы, Юджи едва ли не насильно хватает Хизаки за локоть, вроде бы не слишком настойчиво, но решительно оттаскивая его в сторону, попутно одарив самой обворожительной своей улыбкой Кайю, с которым тот общался до этого момента. Певец отвечает ему встревоженным взглядом, словно успевает тонко почувствовать приближающийся скандал, но Юджи только незаметно для окружающих отрицательно мотает головой, будто без слов прося его не переживать напрасно. …Устраивать бурное выяснение отношений в его планы совершенно не входит, и хочется этого меньше всего, однако, глядя в напряженное лицо Хизаки, Камиджо вдруг чувствует, что с трудом сдерживает гнев. Он сам не знает, где кроется корень настолько негативного настроя, ведь на самом деле, Хизаки не сделал ничего такого, чего не делал он сам, однако этот нерешительный вид, растерянность, и даже какой-то страх в глубине темных глаз необъяснимо раздражают. - Мне кажется, или ты меня избегаешь? – вместо того, чтобы сказать что-то сразу по сути, начинает Камиджо, с первых же слов провоцируя ненужный конфликт. - Разве у меня есть для этого причины? – вопросом на вопрос отвечает Хизаки, и Юджи едва заметно морщится от мысли, что вот такие вещи и злят его до безобразия: ну почему нельзя ответить прямо и просто? - Об этом я и хотел спросить… - максимально спокойно продолжает он, и пожимает плечами, демонстрируя полное владение собой, очень надеясь, что не слишком заметно, с каким трудом ему это дается. - Я буду тебе благодарен, если ты начнешь изъясняться коротко и по делу, - чеканит Хизаки, и брови его сходятся на переносице. За то время, что они знакомы, Камиджо успел изучить даже его непроизвольную мимику и жесты, и поэтому понимает, что Хизаки сейчас злится, очень злится, а ровный флегматичный тон дается ему не так просто. - Как скажешь, - наверняка ухмылка выходит едкой, но меньше всего Юджи заботит в этот момент собственная привлекательность. – У меня всего один вопрос. Что у тебя было с Джукой в ту ночь? За долю секунды выражение лица Хизаки меняется несколько раз, а в глазах проскальзывает столько различных эмоций, что Камиджо не может выделить ни одну конкретную. Хизаки лихорадочно оглядывается, видимо больше всего опасаясь, что кто-то мог услышать поставленный вопрос. Тревогу его нельзя назвать безосновательной, потому что от смеющихся наверняка над очередной дурацкой шуткой Юки и Микаге их отделает всего пара метров. Чуть дальше о чем-то негромко переговариваются Казуно и Кайя, а стоящий рядом Теру неловко поправляет пояс собственного костюма. Однако все это Камиджо замечает будто вскользь, не позволяя вниманию рассеяться, и хотя бы на секунду перестать буравить взглядом Хизаки. Почему-то он уверен, что если смотреть особенно пристально, на лице Хи он сможет прочитать все ответы на поставленные вопросы скорее, чем тот скажет что-то вслух. Камиджо ждет, что Хизаки сейчас начнет отпираться, все так же нервно глядя по сторонам, не слышит ли их кто, и понижая голос, лишь бы никто не понял, о чем они разговаривают. И потому несказанно удивляется, когда Хизаки поднимает глаза, и смотрит прямо и строго с необъяснимой решимостью во взгляде. - Это тебе твой любовник донес? – холодно интересуется он, а каждое произнесенное слово будто выплевывает с отвращением. - Давай не будем давать такие громкие определения, - Камиджо недовольно хмурится от услышанного и старается отвечать нейтрально, не подтверждая и не отказываясь от завуалированного обвинения. – И может, хватит уже отвечать вопросами на вопросы? В этот миг Хизаки больше похож на куклу, чем на человека. И дело даже не в его платье, не в прическе и не в гриме, хотя все это тоже играет определенную роль. Застывший взгляд, из-за которого глаза кажутся стеклянными, бледность, заметная даже под толстым слоем тональника, и плотно сжатые губы придают ему куда большее сходство с красивым манекеном, чем декоративная косметика и сценический наряд. И в этот миг Камиджо даже не чувствует, а просто знает, о чем сейчас думает Хизаки: вместо ответа пытается перевести стрелки, узнать, в свою очередь, что было у самого Камиджо с Юичи, и думает, будто имеет право вот так резко и с нахрапом выпытывать аналогичное признание. Камиджо очень отстраненно отмечает, до чего же просто и ясно читает Хизаки, словно открытую книгу, а еще понимает, что с Жасмин подобное не вышло бы, знай он Юичи хоть долгие годы. Ему все равно никогда не разгадать его, не предугадать всего его действия, мысли, слова. Невольно Камиджо тоже оглядывается, сам не понимая, что сейчас зачем-то высматривает Ю в толпе суетящихся за кулисами людях, музыкантов и стаффе, однако не видит его. - Я обязан перед тобой отчитываться, Юджи? - слова Хизаки холоднее льда, а выражение его лица настолько непреклонно и сердито, что впору извиниться и никогда больше не подходить с подобными вопросами. Однако Камиджо приказывает себе собраться и взять себя в руки, хотя совершенно непонятно с чего его уже начинает слабо трясти. - Я не требую, чтобы ты передо мной отчитывался. Я задал один конкретный вопрос, и хочу получить на него конкретный ответ. На мгновение он видит их самих со стороны и понимает, что слово "я" упоминается в разговоре слишком часто. И понимает, что каждый сейчас гнет свою линию, думает о себе, о собственных оскорбленных чувствах, и конструктивного диалога уже просто не может получиться, но отступать слишком поздно. - Хизаки. Я задал вопрос. Ответь уже, черт побери, я не прошу у тебя чего-то сверхъестественного. Ты спал с Хироки или нет? Сейчас Камиджо прилагает огромные усилия, чтобы не сорваться окончательно, отвести взгляд, ведь никогда прежде Хизаки не смотрел на него так. И когда тот едко усмехается, выражение его лица становится настолько чужим и непривычным, что Юджи невольно сглатывает подступивший к горлу сухой колкий ком. И не замечает, как мелко дрожат руки Хизаки, которые он не знает, куда девать. - Просто вопрос задал? Правду хочешь? Да пожалуйста! – он нервно сжимает пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. - Да, я спал с Хироки. Можешь радоваться, что сплетни Юичи - чистая правда. - Как ты… - Не одному тебе позволено поступать, как в голову взбредет! Хочешь еще что-нибудь узнать? Подробности? Спрашивай. Дрожащая на губах Хизаки усмешка теперь становится откровенно пугающей, никогда прежде Камиджо не видел его таким – отчаянным и злым, будто с трудом сдерживающимся перед тем, как начать бить и крушить все вокруг. А слова его не сразу проникают в сознание, задержавшись где-то, но Юджи с изумлением осознает, что чувствует боль. Боль не физическую, но настолько сильную, что просто не может ее осознать, потому что такого с ним никогда раньше не было. Маю, безусловно, делал ему больно, и не раз, но никогда, ни разу за все годы, чтобы они были вместе, не изменил ему. Даже не посмотрел ни на кого. И Камиджо точно знал, что он у своего возлюбленного – первый и единственный, навсегда. Что бы он сам не вытворял и как бы не проверял их союз на прочность, когда ходил налево. Он не знает, что сказать на все это, растерянно глядя на разъяренного Хизаки, и внезапно внимание его привлекает появившейся в поле зрения Джука. На плечи Хироки наброшено его черное пальто, и Камиджо безошибочно определяет, что тот только что вернулся с улицы, где, вероятно, курил. Не самое верное занятие для певца за несколько минут до начала концерта, но Джука в принципе мало с чем считается в этой жизни. Хироки замирает на месте, не дойдя до края кулис, а взгляд его безошибочно выхватывает немую сцену: замерших друг напротив друга Камиджо и Хизаки. Хи не может видеть его, глядя на Камиджо, однако сам Юджи смотрит прямо на Джуку - своего соперника и уже просто врага, понимая, что тот разгадал, о чем сейчас идет разговор, и чем всё это закончится. Джука усмехается, одним этим будто бросая "Ну, я же говорил", и отворачивается, будто ничто его не касается. Но, даже не видя его лица, Камиджо кожей чувствует чужое гнусное ликование, а в голове эхом отдается "Да, я спал с Хироки". - На сцену. Давайте на сцену… Чей-то голос выводит Камиджо из ступора, он даже, кажется, что-то отвечает, улыбается – совершенно автоматически, и отходит от сверлящего его злым взглядом Хизаки, так и не ответив ему ничего на такое поразительно-честное признание. И уже не видит, как тот тяжело хватается за край складного стула, изо всех сил пытаясь справиться с собой, будто ему нечем дышать. На сцену Камиджо выходит последним, наконец-то мельком увидев Ю, но Жасмин лишь бросает на него короткий взгляд, вновь обжигающий холодным пламенем, и отворачивается, в ушах будто вата, и слышно лишь, как гулко бьется сердце, качая мощными толчками кровь. Биение сердца всегда было любимым звуком Юджи, но сейчас он не знает, куда деться от него, и что сделать, лишь бы удержать себя на тонкой грани между привычным философским спокойствием и первой за много лет настоящей истерикой. В зал, в оглушающие его аплодисменты и гул голосов, Камиджо ныряет почти спасительно, а резко взвизгнувшие гитары, резанувшие по ушам, как ни странно, мгновенно заставляют отринуть все эмоции, глубоко вдохнуть полной грудью, и броситься в омут. Как раньше – так и впредь. И в эту минуту совершенно не имеет значения тот факт, что предательство горькое на вкус.