Отмщение

Плен День Первый. Последнее, что я помню – это как мы выехали загород на горную конную прогулку с моими обожаемыми дамами. Жена и две дочери – любимые мною до беспамятства. Три изысканные леди в длинных платьях синего, золотисто-желтого и темно-лилового цветов. Настоящие дети голубых кровей. Стройные, высоких манер, но при этом они добры и отзывчивы – благородны душой. Они не такие, как я. Я всегда был несколько жесток и бесчувственен (возможно, следствие сурового воспитания моим строгим отцом), но такая прелесть чувств всегда дарила мне возможность ощущать и себя чуточку более живым. Будто и мне не чуждо все это – понимание, доброта. Я так люблю свою семью. И я никак не могу вспомнить, как и почему мы попали сюда… Мы выехали на лошадях за каменные стены замка. Длинная тропа в горы. Я ехал позади, они – веселой смеющейся кучкой – все рядышком передо мной. Дорога была, благо, широкая и почти безопасная. Почти. Я помнил о разбойниках и диких животных. И мы уговорились – если вдруг что – они разворачиваются к замку и спешат за подмогой, а я защищаю их. Я обнажил клинок. Стоит всегда быть настороже. Я, конечно, хороший воин, но ведь я только один. Все было прелестно и ничто не предвещало беды… Следующее воспоминание – крик Элизабет, вопль наемника передо мной, проткнутого моим мечом. Крики Кэтти и Мэри, куча наемников вокруг нас, ржание взбесившихся лошадей… почему же девушки настояли на том, чтобы не было эскорта? Почему я послушал их и отказался от конвоя?!… Память возвращалась вспышками, кадрами… я тряхнул головой. Темно. Вижу только силуэты в длинных изящных платьях напротив и чувствую, как режет кожу на запястьях, шее и лодыжках от въедающегося железа стальных обручей. – Элизабет? Это ты? Кэтти? Мари? – темнота была непроглядной, было не разобрать, что вокруг. – Ричард? – испуганный высокий и невероятно чистый голос моей любимой. Стройная женская фигурка в синем платье шелохнулась. Бряцнули цепи и кольца о стену за ней. – Элизабет? Где мы? Что случилось? В чем дело? – Не знаю, где мы. – я услышал тихий всхлип. – Да, Кэтти и Мари тоже тут – они по правую и левую от меня руки. Но они еще не пришли в себя. – фигурка потянулась, превозмогая боль, рукой к соседней с ней крошечной куколке в золотисто-желтом платье. – Кэтти? О, Господи! Нет! НЕТ! – крик Элизабет разрывал меня, я со всей силы дернулся, в попытке вырваться – пусть и без рук и ног. Сломать, порвать стальные обручи на руках, ногах, шее, разорвать цепи. Я почувствовал, как по рукам и ногам струиться теплая вязкая жидкость, а из груди поднимается почти звериный рык. – Она холодная… Ричард… она… совсем холодная – я не мог слышать этой боли. Элизабет тихо плакала, и казалось, что с ее слезами – не видными мне в кромешной темноте – вытекает из меня жизнь и все человеческие чувства. Я ненавидел все, что меня окружало. Всё, кроме этих троих чудесных существ, подобных ангелам. Кэтти… – Ненавижу! – прорычал я. Не так громко, как до этого – просто крик-рык – нет. Но с такой ненавистью, с таким искренним бешенством и злостью, что плачь Элизабет испуганно стих. Я догадывался, где мы. Лорд Ксоран. Мразь! Если только это ты… – Ричард. Прошу. Может, я ошибаюсь… но я… кажется, она не дышит. – она снова всхлипнула. По другую сторону послышалось шевеление. – Мам… – вяло проговорила Мари – моя старшая дочь. – Мам? МАМА?! ПАПА! Где мы? Вы тут? – она несколько раз дернулась, громко бряцая цепями. – Тихо, тихо – зашептала в испуге Элизабет. – Тихонько, мое солнышко. Да, мы тут. Прости, я не знаю, что произошло. Мама с папой тут. – теперь тень напротив меня, вновь как и прежде не обращая внимания на боль, потянулась рукой к другой фигурке. – Мама, мне больно. Рукам и ногам… – И мне, солнышко. – Элизабет коснулась ее руки. Теперь плакала Мари. Элизабет, похоже, сдерживалась, нежно шепча дочке что-то утешительное. А я свисал на стальных путах в полуметре над полом и ненавидел ЭТО ВСЁ. Как же так вышло? Почему они тоже тут? Они же… ни в чем не виноваты! Несколько часов прошло в почти кромешной темноте и тишине. Элизабет и Мари иногда тихо плакали, Кэтти так и не пришла в себя. Я чувствовал, что мое лицо тоже мокрое. Я не понимал, как такое могло произойти?! Все, что я делал не так – лишь на моей совести! Какого тогда черта три моих ангела тут – со мной?!… Я ощупывал кольца на запястьях. Крепления за спиной. Пытался разглядеть в темноте, куда идет цепь после кольца. Как же ее черт подери отсоединить?! Спустя эти пару часов к нам зашел он. Тот, чьи глаза – мутного серо-коричневого оттенка, желтые, покрасневшие, виднеющиеся сквозь прорези палаческой маски – навсегда отпечаталось в моей памяти. Он скрипуче и чуть безумно засмеялся, будто царапая что-то внутри меня. Мне захотелось ударить его. Убить. Я дернулся, скованный, обездвиженный. Он снова посмеялся. Зажглись-вспыхнули пару факелов. Кат. Наш палач. Сначала он подошел ко мне, придвинув лицо как можно ближе к моему, он прохрипел с безумной улыбкой кривых местами почерневших желтоватых зубов, обдавая меня мерзким запахом смешанным с перегаром. "Смотри, Ричард. Смотри внимательно" – он снова захихикал и пошел сначала к Кэтти. Подойдя, он ударил кроху по лицу. Она не среагировала. Я снова дернулся, чуть не отрывая руки. Боль была невыносимой, но я ее почти не замечал "Не смей! Не прикасайся к ним! – я рычал, я не говорил – Слышишь, мразь?! Я клянусь – если ты тронешь их, ты прочувствуешь все Кольца Преисподней! Я постараюсь, сволочь! Не смей их трогать!" – но он лишь безумно смеялся. Когда я замолчал, он отстраненно заметил: "Жаль. Девочка мертва. А была бы такая интересная игрушка." – и он небрежно снял ее со стены, бросив ее тельце передо мной. Он отвернулся, а девочка слабо пошевелилась. Впрочем, мне могло просто показаться, но кровь так застучала в висках в этот миг, что я на время оглох. Я посмотрел на палача. Он взял грязными руками лицо Элизабет и несколько раз повернул из стороны в сторону, демонстрируя то ли мне, то ли рассматривая сам. – Хороша женушка. Я бы от такой не отказался… – и он рванул платье, на пол посыпались крючочки корсета. Внезапно Элизабет плюнула ему в лицо. – Подавишься. Смерть предпочтительней в тысячи раз. – прохрипела она. Палач флегматично передернул плечами : "Ну, это-то само собой. Подожди, красотка. Только вряд ли ты такой красивой останешься…". Я скрипел зубами от злости, впиваясь ногтями в ладони. Все руки были в крови, она мерно капала на пол, образуя две отливающих черным лужи. Палач выдвинул какой-то стеллаж со страшного вида инструментами и с аппетитом перебрал пальцами. – Что ж… ну, начнем с простенького. – и взял какие-то щипцы. Он подошел к Элизабет и, примерившись, ухватил щипцами один из ее ровненьких изящных ноготков. В свете факелов я видел, Как она напряглась, сжимая вторую руку в кулак и, подобно мне, вонзая ногти в плоть ладони. Он дернул. Она застонала-зашипела сквозь зубы. По уже окровавленной ранее ручке побежала свежая струя ярко-алой крови. – Стой! – крикнул я. – Чего ты хочешь? Чего? Скажи только – я сделаю все. Тебе нужна чья-то боль? Кровь? Страдание? Смерть? Бери мои. Бери, сколько хочешь! Оставь их. Он только гаденько хихикал и повторил. Она закричала чуть громче. Потом он взял другие щипцы. Более похожие на кусачки. – Убей меня. Меня. Пытай меня. – я рычал, опустив голову, умоляя. Не очень короткие волосы падали на глаза. Прости, Элизабет. Я не могу сейчас быть рядом. Прости, что не защитил. Черт его дери! Я ведь практически всемогущ! Что же тогда все это – меня… меня… мою… Она снова закричала. Когда я поднял на нее глаза, на ее изящной ручке не было безымянного пальца… – Мразь! Ты за это заплатишь! Ты за все заплатишь! – я кричал и бился в сковавших меня цепях. На запястьях сквозь запекшуюся кровь, бегущие темно-красные струйки и лохмотья мяса проглядывали кости. Я почти не мог шевелить пальцами. Что такое цепи, когда я вижу эту боль в ее глазах. На Мари я старался не смотреть. Она тоже билась в стальных путах, кричала что-то, звала маму, плакала. Я старался не слышать ее. Я не вынесу. Боги! Ну за что?! Я ведь… я… *** Он избил Мари и воткнул в живот Элизабет какую-то заостренную трубку, пробив ее тонкое тело насквозь. После этого его позвал какой-то слуга, заглянувший и сказавший, что его сиятельство лорд желает видеть палача. Больше в этот день он не возвращался. … … тихое постанывание Элизабет и плач Мари, тлеющие огарки факелов, пульсирующая кровью в висках ненависть. Я почти ничего не понимал, не слышал. Я сходил с ума… Судя по высоким крошечным зарешеченным окошкам, на улице стемнело – был вечер. Мари перестала плакать, видимо, утонув в сладостном забытьи. Элизабет посмотрела на меня. Взгляд слегка безумно-спокоен. По губам побежала кровь, она кроваво улыбнулась мне, не показывая зубов. – Ричард… ты – лучшее что со мной случалось. Я счастлива. Что… повстречала тебя. Всё и все, о чем и о ком я думаю, связано с тобой и девочками… – Нет, Элизабет, не отчаивайся. Послушай… мы выберемся. Я что-то придумаю. Помнишь, когда мы были на природе – отдыхали с девочками… помнишь, медведя? Я смог все решить. Я смог. И сейчас смогу. Ты же за это и любишь меня. Я придумаю что-то, ты только не отчаивайся… – Прости меня – я не всегда была… – Всегда. Ты всегда была лучшей. Самой лучшей. И самой любимой. Но не нужно об этом. Молчи… тебе сейчас нельзя говорить. Да, мне вспомнился обезумевший испугавшийся огня зверь – огромный, в размерах куда больший обычного. Клыки с пол моей ладони, такие же клинки-когти. Лучше бы сейчас с десяток таких. В тот раз он оставил мне не зарастающую полосу на брови, которую Элизабет любила целовать, говоря, как любит меня. Говорила, что я у нее смелый и всесильный и звонко смеялась со счастливым лицом. Что со мной ей ничего не страшно. Со мной она ничего не боялась. А так же медведь оставил рваные шрамы на предплечье и спине – длинные и широкие. Их Элизабет и девочки касались насторожено, с обеспокоенными личиками. Тогда смеялся я – резко дернувшись, пугал их, вскидывая руки подобно дикому зверю, и смеялся – далеко не так милозвучно, более низким грубым голосом. Я невольно улыбнулся. Горько улыбнулся. Лучше чудища. Да пусть лучше они разорвут меня в клочья!… И почему мне не удается вырваться и порвать этой мрази пасть, как тому дикому сильному зверю, чуть не убившему нас всех? День Второй. Всю ночь я смотрел на моих самых любимых людей. Всю ночь, в свете тлеющих факелов, потом, ожидая, как воздуха, света – дождался луны и снова смотрел. На окровавленные пальцы Элизабет и на ее даже сейчас небесно прекрасное лицо. На бледную Кэтти, брошенную на пол, которую сочли мертвой. Я мечтал, чтобы она была жива, и страх, не отпуская, душил меня. С рассветом пришла женщина – ее втолкнули в этот огромный каменный полуподвальный зал и захлопнули за ней дверь. Старушка испуганно осмотрела нас. Испуганно, страшно выкатывая глаза, она покосилась и на меня от двери. Мой взгляд не выражал ничего. Лицо было мокрым, глаза щипало. Я глянул на нее всего мгновение, стараясь не тратить драгоценное время. Она, видя, что я на нее не обращаю особого внимания, подошла и, бряцая ведром, протерла пол подо мной, смывая лужи крови, накапавшие с моих запястий. Достав из-за пазухи завернутую в полотенце флягу и бинты и смочив их, она попыталась протереть мои запястья. – Не трогай. – тихо сказал я. Она испуганно подняла на меня глаза. – Зачем ты это делаешь? – Меня прислали убрать тут. – Но не промывать нам раны, ведь так? – Нет – по ее щекам заструились слезы. Она испуганно косилась на меня, попятившись. – Простите, господин… то есть… – она охнула, видимо узнавая меня – я хотела сказать, Светлейшество Благородный Лорд Ричард. – Хочешь сделать доброе дело? Служа этой мрази? – Я не хотела ему служить. Меня продали ему. Я не… – Это ведь дело рук Лорда Ксорана, правда? – Да. Но мне нельзя об этом говорить. Простите. Простите… – едва слышимый шепот, она еще более испуганно попятилась. – Видишь этих двух девушек напротив? Вот им – нужна твоя помощь. Протри их от крови, промой раны, но не вытаскивай стальную трубу – иначе она быстро умрет, истекая кровью. И вот эту девочку – тебе, думаю, велено убрать ее? Присмотрись, женщина. Она ведь жива? Скажи, что она умерла. Спаси ее, умоляю! Если она жива – спаси. Клянусь – любую твою прихоть выполню после, если выживу, только спаси… Она снова покосилась на меня. – Я не смею и мечтать о таком хозяине, как Вы. – она склонилась к Кэтти. – Запомни, ее зовут Кэтти. – мне это казалось важно. Я терял нить происходящего. В голове был какой-то туман. – Так точно, Благородный Лорд. – А как зовут тебя? – Сальма. Старуха Сальма… Протерев раны Элизабет и Мари, она погрузила на тележку рядом с ведром, казалось, бездыханное тело Кэтти, накрыла какой-то тряпкой. Она забрала ее и увезла. Я мог только молиться. Молиться богам, предавшим меня. Бросившим меня… плевать! Я – заслужил. Бросивших трех ангелов сюда – в этот ад. Но в глубине души спокойный тихий голос повторял "Она мертва. И ты это знаешь. Она мертва…" … … в этот день больше никто не заходил. Элизабет пришла в себя всего раз под вечер. Сказала мне пару слов и снова потеряла сознание. Она говорила несвязно, будто в бреду. Боюсь, из-за вечного холода метала и сквозняков, она простыла и пошло заражение. И, похоже, теперь у нее был жар. Черт. Что же мне делать? Еще никогда я не чувствовал себя таким беспомощным. Все это время я пытался вырвать или как-то развинтить эти треклятые кольца. Было ясно, что все дело в креплениях за моей спиной. Цепь от кистей шла наверх – к кольцам высоко надо мной, а после – вниз к этим чертовым крепежам. Чтобы опустить меня, нужно было крутить специальное большое деревянное колесо справа (напоминало водяную мельницу), и тогда крепления ослаблялись. Цепи же – по одному звену – цокая по полукругу держателя, вытекали сквозь него, давая возможность опуститься на пол и даже полностью освободиться, оставаясь в цепях и кольцах – я понял это, когда он опускал Кэтти. Я почти развинтил тот держатель, что сдерживал мою правую руку, но он все равно никак не поддавался. Я начинал терять счет времени. Оно плыло, а я был занят либо тем, что развинчивал осточертелый мне держатель либо любовался на бледные лица жены и дочери, когда силы совсем покидали меня. Пальцы были стесаны в кровь. Похоже, снова начинало светать. День Третий. Я не спал двое суток и сознание искажалось. Но было не до сна… Все это было неважно. С рассветом пришел ужас в лице нашего палача. С ним пришла смерть. И моя смерть, полагаю, тоже… я более никогда не был прежним. … Он был не в настроении, очевидно, что-то не ладилось в его грязной карьере и росте по иерархии сволочей. Или просто было мало времени… Я проклинаю этот день. Проклинаю его. И палача. И поздние осенние цветы, что посмели цвести в этот день. И солнце, которое осмелилось светить. Спешащий куда-то ненавистный кат, тем не менее медленно и методично пронзал тонкие тела спицами. Их стоны, крики и плач чередовались с их же беспамятством… Но не моим. Я видел всё. Это длилось, казалось, вечность. Хотя, судя по свету из грязных запыленных окон под потолок, прошло не более нескольких часов. Я кричал, рвал руки, пытаясь порвать цепь, сыпал проклятиями, умолял остановиться… сплошная череда ужасных картинок. Он ушел. Я остался висеть безвольной тряпичной куклой, лишенной чувств, сознания, души и сердца. Они обе были мертвы. *** Теперь пришел мой черед. "Эти девчонки – какая-то мерзость – бормотала грязь, разогревая попутно металлический прут в переносной жаровне. – никакого веселья. Никакой выдержки…" – Я тебя убью. Ты же знаешь, да? – спокойно уточнил я. Он в ужасе повернулся ко мне. Видимо, мое спокойствие до смерти пугало его. – В общем – знай. И жди. Спи с открытыми глазами. Оборачивайся, оглядывайся, всегда будь начеку. И будь готов умереть. И то же передай своему господину… Я утонул в боли, не давая себе закричать. Физическая боль была почти приятна… в ней забывалась боль агонизирующей души. Я лишился правого глаза. Видимо, его сильно испугал мой взгляд. Настолько сильно пугал, что он, похоже, даже подумать не успел, просто с испугу ткнул прутом в объект своего страха. Потом прижгло руку. Потом живот. Бок… Придя в себя под вечер я заметил, что не хватало двух пальцев на обоих руках. Безымянных. Что-то всколыхнулось среди прочих мыслей. Палец… Обручальное кольцо! Где оно?! Я в ужасе огляделся и увидел, что рядом с мертвыми детьми рая прибиты гвоздями два моих пальца. Гвоздями. На одном из них – окровавленное колечко. У стены на полу недалеко от все еще прикованной к ней Элизабет, которая не дышала, я увидел едва различимый в вечернем полумраке кружочек ее колечка… Я просто так – рефлекторно – дернул расшатанный держатель и цепь, тихо звякнув, свободно свесилась вдоль стены. Правая рука была свободна. Еще раз я взглянул на прикованных к стене ангелов. Их бледные, прекрасные лица. Но зачем мертвецу свобода? Что мне с ней дела?… И тут я внезапно понял, что знаю, что мне делать с моей свободой. … Двумя руками было много проще расшатать второй держатель, но даже так он мне не поддался за одну ночь. Пальцы немели и практически ничего не чувствовали. Мысли, исчезая, тонули в боли. Внезапно спокойствие внешнее дополнилось смертью внутри меня – как выжженная пустыня, теперь укрытая снегом. Как озарение, внезапный глубокий вдох, звон бьющегося стекла. Я перестал думать и чувствовать что либо вообще. Человек не может страдать слишком долго. И слишком много боли в нашем сознании просто не умещается. Чувства растворяются, а разум просто перестает воспринимать не конкретную боль, но всё, что чувствовал до этого. И я хочу сказать, абсолютно всё. Сознание лечит себя забвением. День Четвертый? Я плохо помню его – этот день. Провалившись с рассветом, я множество раз приходил в себя и каждый раз после – терял сознание. Был ли это один день или несколько? Я не знаю. Не представляю… будто тысячи дней, рассветов и закатов – так, казалось, часто я приходил в себя. Порой от боли, порой от невыносимого холода. На теле прибавлялось ожогов, в ладони и под ногти он загонял мне те же иглы, что торчали из тел прикованных к стене девушек. Придя однажды вечером в себя, я смог расшатать второй крепеж так, что потихоньку мог выуживать из него звенья одно за другим. Боль сменялась беспамятством и наоборот. Часы тянулись вечно. День Пятый. <<o>> "Почему я здесь?" Удар. "Кто ты такой?" Удар. Он не отвечал… <<o>> … Я потерял сознание, видимо. Но когда снова пришел в себя, опять перед собой увидел эти глаза… – Зря. – Что?! – он не выдерживал моего спокойствия. Полного. Мертвого. Страшного. – Зря ты не отвечал на мои вопросы. И зря ты издевался над женой и дочерью Лорда Ричарда. Смерть от удушья – говорят одна из самых страшных. Как думаешь? – О чем ты? Что ты несе?… – он захлебнулся, будучи не в силах договорить. … Цепь обвивала его шею. Я держался за оба конца – за тот, что был свободен – еще скованной левой рукой, за тот, что был намертво закреплен на кольце правой руки – ею же. И тянул – тянул что было силы. Я не знал, справлюсь ли. Палач был очень силен, а я теперь… Я должен жить. Ненадолго я должен воскреснуть. Сейчас. У меня есть цель. Последняя цель… Я не знаю, сколько я пробыл тут. Пить и есть мне не давали. То время, что я окрестил четвертым днем – был день отчаяния, бывший в состоянии тянуться более недели реального времени, проведенный почти в беспамятстве. Когда он обливал меня ледяной водой, плеская из жестяного ведра, я пил. Пил столько, сколько попадало в рот, жадно облизывая губы. Но никогда ничего не просил. Ни воды, ни пощады. Даже в голову не приходило попросить что либо. Со временем я даже перестал рычать, кричать, шипеть сквозь зубы или стонать от любых, в том числе и особо изощренных пыток палача. Когда накануне этого – Пятого Дня – он прошивал раскаленными добела спицами кожу на ребрах и боках, я просто спокойно смотрел на него. В глазах все таяло, вокруг был почти непроглядный туман, боль застилала разум, а я упивался ею, как особо изысканным вином. Она была несносна и одновременно благословенна. В моменты, когда я приходил в себя и не видел палача – я впадал в отчаяние. Это время было худшей пыткой. Да, боль была всегда, ровно как и жажда, и была почти несносной, но она не была настолько острой, как во время пыток. Хотелось пошевелиться, хотелось омыть раны – некоторые из них несносно чесались. Всегда было очень холодно кроме тех моментов, когда в высокие окна заглядывал раскаленный белый солнечный круг. В те моменты была невыносимая жара. Но если не было палача и острой боли, я был поглощен мыслями, что само по себе было просто невыносимо… Тогда я видел лица Кэтти, когда она лежала бледная и, похоже, мертвая на каменном полу передо мной; Мари, когда ее бил палач и когда убивал; Элизабет… всегда. Ее сила была мною недосягаема, я не мог осознать ее. Она молчала, утешала – даже тут, умирая. Она не умоляла о пощаде и не жаловалась. Она была доброй и отзывчивой. Даже тогда, когда любой бы возненавидел ВСЁ и ВСЕХ. Она не держала зла на палача – ненавистного! Тело которого сейчас трепыхается в моих руках – хрипя и плюясь кровью – грязной кровью мрази. Я сильнее дернул цепь обеими руками. Палач гадко крякнул. Грязного цвета глаза выглядели умоляюще. И мне захотелось их вырвать… щенячья мерзкая мольба. Был сволочью – получай заслуженную плату за… всё. Что делал. Моя кровь тоже не чиста – она не такая светлая, не такая ярко алая, как у Элизабет и девочек… Так почему же я жив?! Зачем? Не верю я в таких богов! Отрекаюсь! Зачем им было убивать трех своих верных Детей – трех Ангелов Эдемского Сада?! Простите, Всевышний и Матерь с Младенцем. Сейчас судить буду я. Всего единожды и жестоко. Может, даже неоправданно жестоко, но это справедливо. И если мне придется очернить себя, чтобы поступить по совести, вернуть себе… себе ли? Вернуть любимым хоть часть их чести. Потом можешь, Отче, делать со мной все, что заблагорассудится. Изничтожить. Убить. Раздавить… Но не сейчас. Палач трепыхнулся последний раз. Выпучив от ужаса, страха и боли безумные глаза, он последний раз увидел меня. Мой спокойный взгляд. И умер. *** Он выпал из моих дрожащих пальцев. Я опустил руки, еще не понимая, что все закончилось. Цепь тихо звякнула о пол. Я, не поднимая глаз, крутанул нижнее колесо, освобождающее мои ноги. И остановился. Я ничего не понимал. Не чувствовал. Не мог понять или отличить… Перед глазами, будто страницы в книге перелистываемые несильным порывом ветра, пронеслись воспоминания. Я резко поднял глаза. Бледные, с чуть-чуть отдающей серым, кожей, передо мной были две все так же прекрасных девушки. Я бросился к ним, опустив их на пол, целовал холодные лица, руки. Прикосновения были блаженны. В короткие мгновения, когда кончики моих пальцев касались их рук, когда губами я прикасался к их глазам – я был невероятно счастлив. Это – последний раз, когда мне хотелось плакать, танцевать, смеяться и петь одновременно. Когда мне вообще чего-либо из этого хотелось. Такое до этого со мной было всего трижды. Когда Элизабет дала согласие провести со мной всю свою жизнь. Когда родилась Мари. И когда родилась Кэтти… Мои щеки – впервые с той страшной ночи, когда мы пришли в себя в этом жутком месте – как и всё мое лицо, были мокрыми не от ледяной воды, которой плескал в меня из ведра палач, чей труп сейчас ошметком грязи валялся за моей спиной. А я все смотрел и смотрел на дивных и чарующих красотой любимых мною мертвецов. … Нужно спешить. Я должен убраться отсюда до того, как заметят труп палача. Я должен похоронить их. Пусть они утопают в цветах.