Отмщение

Я пришел в себя под кустом, немного припорошенный первым снегом. Рядом стоял, пощипывая траву, вороной конь, видимо сворованный мною из конюшен этого выродка. Сам я этого, признаться, не помнил, но это было и не важно. Перед глазами все еще мелькали картинки – как жуткая вечная панорама – продолжение моего страшного сна, моего кошмара. Лица любимых и незнакомых, измазанные кровью, доставаемые мною из меня же спицы и иглы, и я… одноглазый, изуродованный, в рваной промокшей насквозь кровью одежде. Чудовище. Местами весели рваные клочья кожи и мяса – я вспомнил крюки. Похожие на те, что рыбаки используют для рыб, только больше. Он методично насаживает на такой крюк мою кожу, а потом вырывает вошедший глубоко крюк… Я испугался себя же, увидев свое отражение в щите начищенного до блеска пустого доспеха, стоящего у стены. Не знаю, как мне добраться до замка и, главное – попасть в него. Как убедить стражу, что этот уродливый кусок мяса – их господин, их Лорд? Лорд Ричард. Я успел забыть это имя. Я помнил только глаза палача, имя своего врага и три других – самых важных имени, которые я никогда не планирую произносить более. И которые я никогда не посмею забыть. Я шевельнулся. В руке обнаружились два кольца - мое и еще одно. Тонкое, изящное. Кольцо моей возлюбленной. На шее висела цепочка. Я снял ее и продел оба кольца, повесил обратно на шею... Вечная память. Вечное биение их сердец где-то рядом с теперь замолчавшим моим. Я подошел к телеге и посмотрел на них. Их тела не тронул тлен. Я прошелся, держа под узды коня, везущего телегу, по роще, где ночевал. В украденной мною в спешке телеге я нашел оружие. Три неплохо сработанных арбалета – к каждому по колчану стрел, а так же пять совершенно разномастных клинков. Хорошо сбалансированный двуручный меч с простецкой черной, обтянутой кожей рукоятью среднего веса пришелся мне по душе. Он ложился в руку, как влитой, и был легок в маневрах. Прекрасно податлив, как продолжение руки. Я подобрал к нему ножны. Подошли только заплечные, сколь не унизительно. Чувствовал себя каким-то грязным проходимцем-наемником с широкого тракта. Скорее всего, именно так и выглядел… Идя по роще, я наткнулся на озеро. Оставив лошадь с телегой, я вбежал-упал в прохладные (признаться, ледяные, но от того не менее вожделенные) чистые воды. Ноги не слушались меня, в голове был какой-то туман, я ничего не ощущал, кроме почти невыносимой боли. Холодная вода сладостно "прижгла" раны и ожоги. Те из них, что невыносимо чесались, сейчас просто ныли. Я пил воду, хватая ее иссушенным ртом. Остановиться. Нужно остановиться, иначе умру. Нечеловеческим усилием я заставляю себя перестать пить. … Я долгое время плескался прям в одежде, смывая с себя тлен и гниль унижения, боли и плена. Пока ноги и руки не начала хватать судорога. Потом я снял рваные штаны, рубаху, куртку и сапоги и снова ненадолго залез в воду. Найденное вместе с оружием тряпье пришлось мне впору: нашлись черная простая и очень грубая рубашка моего размера, а вместе с ней и темно-серые штаны (они были несколько длиннее, чем нужно, хотя я очень высок и не представляю, кому такие пришлись бы впору). Штаны я заправил в мои сапоги, волосы пригладил-причесал назад руками. Раны, дыры, ошметки шкуры, мяса и ожоги я замотал длинными лоскутками, на которые разорвал свою рваную и выстиранную в озерной воде рубашку. Из оставшихся найденных тряпок отыскав что-то наименее запыленное дорожной пылью, я оторвал от этого чего-то ленту черного цвета и спрятал в нее свой выжженный глаз. Арбалет помог мне в ловле рыбы, которую пришлось есть сырой. Я спешил. Мои прелестные подруги и спутницы должны были в идеальном состоянии дождаться своего последнего бала. Было, конечно, прохладно – как-никак поздняя весна – но теплее, чем в подвалах у этой мрази… На самом деле, это не было подвалом – я ведь и сам живу в подобном замке. По классике, было два приемных зала. Это, скорее всего, и был нижний зал для этих вот приемов – балы и все такое. Но этот полуподвальный зал обычно никем не использовался – там слишком холодно. Я переделал его под огромную полуподвальную каминную-библиотеку. Там мои леди, сидя в высоких теплых креслах, укрываясь пледами и шерстяными платками, пили горячий чай. Они любили там читать… Я не знал, как заставить себя есть эту дрянь. Она была какой-то слизкой, мечом и острием арбалетных стрел чиститься нормально она не желала. Я, пересилив себя и вспоров рыбе брюхо, попробовал без подручных средств вырвать хребет. Удалось с сомнительными успехами, однако теперь кусочки рыбьей плоти были доступны и я вгрызся в рыбью тушку, пытаясь сдержать рвотные позывы. Сейчас это – единственный шанс выжить. Необходимо. Необходимо - от голода я едва стоял на ногах. Самого чувства голода не было, что тоже было причиной такого мерзкого обеда. Я глотал ошметки прохладной плоти, стараясь вспоминать при этом обо всех полезных свойствах рыбы (хотя бы чтоб отвлечься), в глубине души сомневаясь, что оные распространяются и на сырую рыбу. Поднялся я не то, чтобы ранним утром – скорее глубокой ночью, так что с рассветом я уже чистый и в чистой одежде, при оружии вышел из рощи. Я вел коня под узды. К обеду я должен добраться до замка. И вечером будет наш последний бал. Выйдя с конем и моими спутницами из лесу, я сразу же наткнулся на тракт – более того, на развилку. С указателями: "Ко Владениямъ Великого Лорда Джеймса", "Ко Владениямъ Благородного Лорда Ричарда", "Ко Владениямъ Прекрасного Лорда Ксорана". Великолепно. Я оседлал коня и, проследив, чтобы телега ехала ровно – не косясь ни в бок, ни назад – немного пришпорил лошадь. Галопом до моих владений (точнее, до моего замка) всего что-то около часа. Но я старался ехать не спеша, чтобы не растрясти свой бесценный груз. К обеду… даже несколько раньше, как я и планировал, я въехал в свой замок. Дозорные не хотели меня пускать. Я видел, что порядка не было – все были обеспокоены. Мой патруль отсутствовал – очевидно, меня все еще искали. – Стой! Ты кто таков будешь?! Его Величия Благородного Лорда Ричарда нет. – Я и есть Лорд Ричард. – зло отозвался я. – Присмотритесь! – я спрыгнул с коня и сорвал повязку с лица. Стражник, округлив глаза, попятился. – Не узнаете меня, узайте хотя бы их – и я указал на повозку. Благоговейный ужас на лице стражников сменился испугом, позже - отчаянием, а потом – какой-то непередаваемой горечью. Молодой стражник отрицательно замахал головой: "Это просто не может быть правдой…" Он попятился. Бледнел, потом тихо прошептал: "Не может быть… Леди Элизабет… Леди Мари…" *** Высокие сводчатые потолки Главного Зала, светящиеся в вечерней уютной полутьме свечи, сотни и тысячи белых и нежно-голубых цветов – пол усыпан лепестками роз, два… два чудесных ложа, две прекрасные девушки, усыпанные цветами. Музыка. Звучат скрипки и арфы. Нежная мелодия сменяется следующей, а потом снова и снова. Дивные мелодии – целый скрипичный оркестр, нежность трогала даже мое черствое сердце. Я – с повязкой на лице. Уже другой – аккуратной, с тонкой серебряной ленточкой-узором на каждом краю. Отросшие волосы, бывшие и без того очень длинными, теперь стянуты в низкий недлинный черный хвост. Черный фрак, брюки, рубашка, черные танцевальные туфли. Манжеты рубашки максимально простые и туго застегнуты на запястьях, на руках черные перчатки. Открыт только здоровый, не пострадавший кусочек лица… Я стою рядом с этими прекрасными созданиями, которые будто с умиротворением спят. Весь зал полон – стоят скамьи и все сидят. Все в черном. Мелодия – единственное что поглощает наши умы, кроме нее нет никаких лишних звуков. Все молчат, все замерли. Дирижер кивает мне. Я должен танцевать. Прощальный вальс. Для них. Я достаю клинок из ножен. Последний танец. (… легко касаясь пальцами висящих на шее колец, я собрался с мыслями…) Меня учили с детства. Одинокий вальс – в нем свои законы, я ступал по каменному полу, будто летел над ним, стремясь улететь куда-то вслед за душами двух ангелов. Моих ангелов. Вальс с клинком. Вальс любви и отмщения. Тонкий женский голос нежно повторял мелодию главных скрипок. Я вдыхал свою боль, но я был легок, какими бывают души безгрешных. Я был идеально подготовлен. Изысканные движения повторялись мною с идеальным подражанием. Шаг за шагом. Взмахи клинка… Мелодия стихала. Я останавливался. Рукой проведя по лезвию клинка, я поднял руку разрезанной частью перчатки к зрителям. С нее капала алая кровь, такая чистая, какой она не бывала ни до, ни после этого заката – как само закатное небо, как алые розы в моих руках. Две розы. Подойдя, я поцеловал холодные лоб и прикрытые щекочущие ресничками глаза обеих. И положил каждой из них на грудь по одной алой розе… Мелодия сменилась иной. Двенадцать высоких мужчин в черных фраках поднялись и размеренно, величественно подошли на возвышение – ко мне. Я коснулся лба каждого склоняющегося передо мной мужчины, и он, выпрямившись, касался своих губ, потом сердца, потом – возносил руку вверх и отходил к гробам. По три с каждой стороны, они взялись за узорные ручки черных гробов, и подняли их. Рядом друг с другом их вынесли из зала. Я должен был идти впереди. И я шел. Мы занесли их в святилище, где нас уже ждал Святой Человек. Он прочел над ними молитвы, хор вокруг пропевал их следом за ним, как тихое эхо теплых забытых голосов. Я молча стоял у изголовий гробов, а мои два Ангела все так же мирно спали… Вот мы идем к зеленым лугам за нашей… за моей крепостью. Я тихо бреду – теперь позади. Величественный – легкий и до невообразимого тяжкий миг. Я едва мог дышать – и не из-за повязок, туго стягивающих мою плоть. Нет. Вздохнуть не могла душа. Музыка – дивная мелодия преследовала нас. Она звучала, будто, внутри. Оркестр разделился – по половине скрипачей и по одному женскому вокалу с обеих сторон процессии. Зеленые холмы. Мы стояли и смотрели, как двое мужчин в простой черной одежде копают глубокие ямы. Один из назначенных мною лиц хотел отдать приказ опускать гробы, но я его остановил. За нами шли около полусотни дам так же в черных одеждах и несли корзинки с цветами. В белом на похоронах могли быть только дети. Две крошечные девочки – еще, наверняка, не знающие что происходит – в снежно-белых платьицах по велению своих матерей подбежали ко мне. Я протянул им по корзинке с цветами, и аккуратно бросали по одному цветочку вниз – в черные, убивающие все внутри меня ямы. Мне безумно хотелось броситься в какую-то из них и навеки остаться с кусочками моего сердца. Когда они все внутри – все дно – были укрыты цветами, я разрешил им остановиться. Лишь теперь опустили уже закрытые гробы. И девочки, все еще не зная, что происходит, забрасывали их цветами, пока не перестало быть видно дерево черное крышек. Я смотрел на падающие цветки, завидуя им. Я снял со своей шеи две стеклянные баночки на цепочках с нежно-фиалковыми засушенными, но все так же прекрасными, бутонами роз внутри, на которых были капли моей крови. – Я оставляю с каждой из вас, любимейшие среди любимых мною, клок своей души. Пребудьте же в Эдемском саду, дорогие мои Ангелы, в полном покое и счастии. Любил и буду любить вас всю свою жизнь и после нее – целую вечность! – я отпустил занесенные над ямами две цепочки и два бутона в тонком хрустале упали вниз. И я, отвернувшись, пошел к лошадям. Оседлав черного мерина, на котором приехал сюда из плена – лишь он один меня признавал теперь – я направился в замок, не оборачиваясь. Нельзя оборачиваться. А так хотелось… Но нельзя. Я всю ночь и целый день не выходил из своих покоев. *** Я приосанился. Закатное небо алым, будто кровью, окрасило мой с недавнего верный двуручный клинок с простяцкой черной рукоятью. Я выровнял коня под собой и, чуть сведя брови к переносице, позволяя лбу пойти складками спокойной ненависти, и воздел вверх пылающим алым меч. – Дорогие друзья! Мой рыцарский отрядец – конная личная и верная лишь мне мини-гвардия – приветственно и единодушно воздели к алеющему небосводу свои мечи, отозвавшись многоголосым стройным возгласом. – Вы давно ждали этого дня. И я зову вас с собой. Мою Всем Сердцем Любимую Семью убил тот, кто навеки и давно очернил себя – вы все прекрасно знаете, чего по моему мнению заслуживает эта мразь. Вы со мной? Я иду на Лорда Ксорана! – За Лорда Ричарда! За нашего Господина! – взревела небольшая толпа, салютуя мне воздетыми клинками. – В бою трогать только защищающих это отродье мужчин. Женщин и детей щадить при любых обстоятельствах. Сам Лорд Ксоран – мой! *** Мы уже долгое время ехали. Всю дорогу никто не проронил ни слова. У каждого была своя фляга – не было повода попросить, у каждого – свой конь и общая каждому дорога под копытами его лошади, у каждого – своя ненависть и своя причина идти за мной и верить мне. У каждого свои основания рисковать ради меня или чего еще собственной жизнью. Они все верны мне – это единственное, что мне стоило знать. Единственное, что мне было интересно. – Заночуем в этом лесу. – я махнул рукой в сторону от указателя. Это все, что кто-либо из нас произнес за вечер. Да, это была та же роща, тот же лесок, в котором я пришел в себя после побега. Мы даже воды набирали в том же озерце, в котором купался я. Всего несколько дней назад… *** Впереди – перед глазами – замок этой мрази. Мост опущен. Как опрометчиво и наивно. Я не буду ждать, пока его поднимут, чтобы по всем правилам доброго тона (с недоброжелателем, ясное дело) уговаривать его выйти на минутку – "поговорить". Случай, как мне кажется, не тот. По всем правилам МОЕГО хорошего тона, такому, как этот Лорд, выродку можно кишки его же скормить. Хотя, думаю, это лишь мое чрезмерное милосердие. Да и плевать как-то. На всё. Я хочу его крови. Его безумия – хоть капельку сравнимого с тем, на которое он обрек меня… Мести хочу. За любимых. Силы во мне в момент, когда я возрождал в своем сознании их искаженные болью лица, хватило бы, чтобы разорвать его просто голыми руками, более того – по камешку все теми же голыми руками разворотить его замок. Менее минуты мы зыбкими тенями в утреннем тумане стояли и оглядывали это место. … я – практически ничего не осознавая и не чувствуя, утопая в этом тумане, указываю своим клинком на опущенный мост, приказывая врываться. Все молчат. Дозорные порядочно дремлют, замечая нас слишком поздно – их просто расшвыривают-отбрасывают в стороны. Один с криком упал в неглубокий ров. Жив, вроде. Не важно… не важно… Мы внутри. Слуги: женщины (кухарки, горничные и прочие), дети (в основном, посыльные) и простоватого вида мужчины (конюх, кузнец, повара, и многие другие) разбегались с криками в разные стороны от копыт наших лошадей. Все кони были вороные. Все мы – в черных одеждах. Весь мой замок еще долго будет в черном – месяц. Я, может, и более того. Сейчас… мне в черном стало так уютно. – К центральному холлу! – крикнул я чуть оборачиваясь. – Его покои точно над главным танцевальным залом! И мы, не останавливаясь, не спешиваясь, на полном скаку въехали в широкий-широкий коридор, ведущий в Верхний зал. Что ж, нижнего мне хватило более чем, теперь полюбуемся на Верхний… Еще в начале коридора нам стали слышны какие-то шаги, шумы, голоса, крики и звон кольчуг. С нашим приближением к Залу шум возрастал. Мы въехали в огромное… просто шикарное помещение. Чрезмерно шикарное – меня от переизбытка позолоченной лепнины на стенах, вычурных статуй и ярких предметов начинало подташнивать – вызывало ужасное омерзение полное безвкусие персоны, заведовавшей отделкой интерьера. Странно, меня, наверное, должны заботить сейчас совершенно другие вещи. В голове туман… В дальнем конце этой огромной необъятной и необъяснимо броской на вид комнаты стояли где-то около двадцати человек – очевидно, такая же личная гвардия, как и у меня. Нас было меньше примерно на треть, может – четвертую часть. Они были в кольчугах, а на мне, как и на моих людях были только плотные кожаные куртки. В остальном силы были равные. Стоящий рядом со мной Кь`ер странно хмыкнул, вздернув уголок губ, показывая, что ожидал и опасался большего. Остальные играючи перебирали клинками. Каждый из нас прекрасно знает, на что все мы способны, когда собираемся стоять насмерть. В воздухе витало странное поветрие – хотелось смеяться. Будто в каждом проснулось нечто значительно большее – нечто вроде дикого зверя. Воздух сочился силой – сладковатой и безграничной, отдающей привкусом крови. Вместо привычного в такие моменты страха нами всеми овладевало нечто вроде безумия. Жажда чужой и своей крови – жажда боя, хотелось бежать вперед – как можно быстрее оказаться среди кровавого месива, блеска и звона стали. Вся моя конная гвардия в компании со мной и со мной же во главе просто упивались этой силой. Хотелось рвать все вокруг, выпуская излишки мощи – мы были способны на всё. – Его Светлейшество почивать изволили, велели их не беспокоить! – дрожащим голосом разнесся испуганный вопль одного из наших врагов. Я позволил себе легкую безумную полуулыбку. – Убить их. – повелительно сказал я негромко, наклонив голову и еще шире расплываясь в этой полубезумной гримасе. Черный жеребец, вместе с более чем десятком своих точных теней вокруг, сорвался в безумном рывке. Кони не скакали – мы летели над начищенным до блеска полом, будто стайка ночных кошмаров. Мы влетели в толпу подобно тарану, вошедшему в проломившиеся врата, клиньями прорезая вражеские ряды. Они ничего подобного не ожидали. Многие шарахнулись в стороны, кое-кто даже упал с лошади. Кони под ними ржали и танцевали на месте, сами наездники пытались спастись от летящих со всех сторон серебристых росчерков ударов клинка. – Нет! Не убивай! Не нужно. Убить можете лишь тех, кто оказывает сопротивление. – уже сидящий на полу, в отчаянии отползал, сидя на заднице, пытаясь спастись. Хотелось убить (и мне самому). Очень. – Не трогай. Забери оружие и продолжай – на ходу бросил я его сопернику – моему гвардейцу. – Вы милосердны, мой Лорд – с тенью разочарования сказал он. – Неоправданная жертва. Виновник нашего недовольства и горя – лишь один. Судя по неподготовленности и трусливости его гвардии, тут мне делать было уже нечего. – Убить всех, кто попытается помешать мне! – я, подъехав в плотную к двери в его покои, спешился. Вот теперь – манеры. Выше, чем когда либо… *** Я распахнул обе створки двери – высокой и резной – и в спокойном темпе с ровным дыханием сделал несколько шагов внутрь. Еще более вычурная и шикарная комната, почти в центре которой (приставлена к дальней стене) – кровать: высокая с кучей подушек и с пологом, вся – в красном бархате с золотистыми кисточками. Прямо перед этой кроватью посреди покоев стоял сам Прекрасный Лорд Ксоран (собственной персоной). – Какая честь. – тихо пророкотало где-то внутри меня. Я был спокоен, как никогда. На его лице была паника, доходящая до иной грани безумия, которое в свою очередь, питало мое временное помешательство. Сладковатый привкус страха, вдыхаемый мною вместе с воздухом, был слаще любого изысканного лакомства и пьянил лучше любых элей и вин. – Ричард – испуганно-пискляво выдохнул Ксоран. В голове плясали какие-то странные повседневные мысли. Я понял, что не знаю – что тут забыл, как вдруг… *** … …как вдруг три тени, что неясными призраками скитались на окраинах моего сознания, стали почти физически ощутимы. Стройные, все в белом – три когда-то знакомые мне. – Ричард... – тихо сказало три голоса. Мольба, сила и боль – почти несносные – ледяными иглами пробежали по моим венам, стальными тисками сжимая сердце. И я вспомнил все. … Мое лицо ничего не выражало – оно было спокойно-холодным. Только в глазах я разрешил бесноваться пламени ненависти – леденящему внутренности. Я сжал в пальцах два кольца, висящих на цепочке на шее. – Ричард, дружище, послуш… Удар. Его отшвырнуло к кровати. По искаженному мерзкой гримасой лицу струилась темная кровь. – Я тебе не друг, Ксоран. – спокойно ответил я. Я неспешно подходил, Ксоран обнажил меч – усыпанная самоцветами золотистая рукоять блестела в его руке – чуть пухленькие пальцы с тремя перстнями – на указательном, среднем и безымянном – с крупными камнями сжимали рукоять, открывая оголовье меча, украшенного огромным рубином. Руки его дрожали, острие клинка неуверенно направленное чуть в сторону от меня, выписывало невообразимые белесые узоры-росчерки. Глаза Лорда бегали, он пятился, чуть забирая в сторону. Глупец. – П… послушай, Ричард, ты горяч на нрав – я знаю, но ты ведь еще и милосерден… – Я? Милосерден? Когда? Давным-давно? Возможно. Но тот, кто перед тобой сейчас – это уже не я. Не тот я. Впредь – нет. Милосердию нет места во мне. – я наконец остановился. Ксоран чуть-чуть помялся, странно истерически хихикнул. – Смотри! Там Элизабет! – крикнул он, показывая куда-то в сторону окна, оставшегося от него с правой стороны. Он попытался, уповая на мое замешательство, пробежать мимо меня. Я не повел и бровью, все еще видя стоящих передо мной три удивительно прекрасных силуэта. Просто выставив руку в сторону, я не дал ему пройти и легким усилием отшвырнул назад. Сила во мне была, бравшая соки и питавшая себя моими воспоминаниями. Бешенством. Болью. Ненавистью. Отчаянием. Я снова ударил его – снова просто рукой – кулаком, еще сильнее разбивая его лицо. – Твой черный рот не имеет права называть их имена… Он наконец вспомнил о клинке и попытался неумело вслепую рубануть меня. Я поймал лезвие рукой, сжимая в кулаке. По лезвию заструилась моя кровь. Ксоран как-то по-собачьи заскулил, испуганный этим. Я легко дернул клинок в сторону и он выронил его. – Что ж это за Лорд такой, который с мечом не может обращаться? – брезгливо заметил я. – Ри… Ри… Ричард… – пропищал, заикаясь, он. – Мое милосердие убил ты. Три живых клочка моей души, способных на это милосердие. Их. Убил. Ты. – свободной рукой я сорвал со своего лица черную повязку, открывая выжженный глаз. – Взгляни, Ксоран, в глаза той Преисподней, что ты создал! Взгляни в эту Бездну! Я сам помогу тебе отправиться в этот Ад, тобой же сотворенный. Я резко развернул клинок, и, не отпуская держащую лезвие руку, воткнул его в плечо Ксорана. Не останавливаясь, я, уже взяв меч за рукоять, поглубже вогнал клинок в стену, обшитую деревом, надежно пригвоздив к ней своего врага. Гадкий истерический вопль "Лорда" вызывал жуткое омерзение. Терпеть эту мерзость сил почти не было. Но остановить все это я тем более не мог. Не имел права – не отомстив за бесчестие и боль трех светлейших существ когда-либо известных мне. Я отвернулся – недалеко от окна тихо тлел камин. Я подошел к нему и в горсть сгреб горящие уголья. В голове стояли стоны и плач девочек. Я почти не ощущал физической боли. … Я уже рядом с ним. Его мокрое от крови и слез, ранее бывшее тошнотворно умилительным, личико, искаженное от страха и ужаса прямо напротив моего изуродованного и спокойного лица… – Ричард… Ричард, прошу, не нужно… Я всю эту горящую жменю угольев подношу к его лицу. – Сладостной трапезы Лорду Ксорану. Ешь! – прорычал я и прижал свою ладонь, пропахшую уже вонью горелой плоти (угли с самого начала моментально прожгли черную перчатку) – к его лицу. Его крик, больше смахивающей на визг, эхом отразился в воцарившейся тишине. – Я сказал – ешь! – прорычал я. Бешенство не отпускало. Я, раскалив кончик своего клинка, вновь подошел к поскуливающей трусливой твари. – Интересно ли тебе, Ксоран, каково было Элизабет там – в твоем Нижнем зале? – тихо уточнил я. – Не... не нужно... – Да что ты! Как ты там говорил? "Друг"? Отбрось смущение – тут все свои, мне не жаль удовлетворить твое любопытство – он продолжал кричать, а я медленно насаживал шкуру с его ребер на свой раскаленный клинок. Он кричал. А я все ждал, когда он потеряет сознание, чтобы добить его и уйти отсюда. Это длилось уже довольно долго, но я не чувствовал времени. Пришлось брать с собой уголья в ладони. Моя рука уже практически не слушалась меня, застыв в одном неестественном положении. Думаю, острие меча не было достаточно горячим, но лучшего я Лорду предложить не мог. Сам являясь Лордом, я не был обучен прислуживать… ... Сквозь его вопли я не сразу расслышал негромкий шум за не до конца прикрытой дверью. Она открылась. Черт, ну я же просил! Взяв с его стола какую-то служившую неизвестно чему стальную трубку, я вонзил ее ему в живот и в бешенстве обернулся. Обезображенное лицо, искаженное ненавистью, без скрывающей ожоги повязки. Рука с углями. Брызги крови и нечеловеческий рык: – Кто посмел?! – П… пап? – я в испуге уронил свой двуручный меч. – Кетти? – в голове был какой-то звон. – Кетти, это… ты? Она испуганно попятилась. – Нет… нет… прости, мышонок, это… я… – Не может… этого не может быть. – по щечкам крохи бежали слезы. Она отступала обратно к двери. Я хотел остановить ее. Извиниться. Объяснить. Я сделал пару шагов, всего пару шагов, но она испуганно вскрикнула и убежала. Местами рваное, но чистое золотистое платьице солнечным лучиком мелькнуло и исчезло за дверью. Ксоран хрипел-скулил за моей спиной. Старуха Сальма выполнила мою просьбу. *** Я стоял и смотрел на скрипнувшую дверь. Ненавистная тварь висела и корчилась, пригвожденная к стене. Но злость прошла. Осталось лишь чувство вины. Не перед Лордом Ксораном, что яснее ясного. Ненависть к нему не пройдет никогда. Нет. Перед дочерьми и женой. Они… не одобрили бы. Такого. Но из всех из них осталась лишь Кэтти. Любимая до беспамятства, но, наверняка теперь возненавидевшая меня. И от того еще более несчастная. Я же чудовище. Теперь – особо пугающее даже лицом. Лишь Элизабет, зная на что я способен, видя порой мою жестокость, все равно согласилась быть со мной… тогда – давно. Как же я ее люблю… И Мари, хоть и иначе. К Элизабет… больше дружественных чувств. Ей одной я мог открыть свои страх, боль, обиду. Чувства. Мысли. Переживания. К дочкам – больше теплых и покровительственных чувств… Как же я люблю Кэтти. Крошечный лучик света – она всегда заставляла меня улыбаться. Для нашей семьи она была чуть простовата в поведении и иногда в речах, но это и было чудесно. Мы все обожали ее – как наше личное солнце. Я вздохнул. Я же и без того похоронил ее. Только теперь не она для меня мертва, а я для нее. И ее могилу искать, к счастью, нет надобности. Мне будет достаточно знать, что она счастлива. Оберегать из-за глубоко посаженных окон своего темного замка, как демон из глубокой Бездны Преисподней. Радоваться ее улыбкам, скрываясь в тени, страшась напугать… Я чуть приподнял голову. – И, да… я выкупаю у тебя служанку. – я, быстро подойдя к его столу, небрежно и немного неровно (довольно недавно я лишился безымянного пальца, к слову, на обеих руках) написал записку на одном из листков дорогой мелованной бумаги, стопкой лежащих на краю стола. – Подпиши… – я, бросив на стол целую жменю златых, которые я достал из своего кармана на его глазах, я подошел к нему и дал в руку перо. Я услужливо подставил листок, натянув его, чтобы тот мог подписать. – Что ты… – он хрипел, ненавидя и испуганно впиваясь в меня глазами. – Просто подпиши, мразь. И я оставлю тебя в покое. Как есть. Подыхать в спокойствии… Кривой росчерк. Я бросил перо ему под ноги. Сдержанно кивнув, пожелал счастливо оставаться. И вышел.