В погоне за Эми

– Не люблю это, - говорит Кайло Рен, а Рэй не верит. Не верит его словам, как не верила и раньше, в камере, связанная, когда он назвал ее гостьей, а потом стал пытать. Рыться в памяти. Они сидят друг напротив друга, разделенные маленьким откидным столиком, в крошечной комнатке. Это странно, быть вот так рядом, не зная, кто же они друг другу – враги, противники, партнеры. Странно метаться от крайности к крайности, от доверия к недоверию, от уверенности к абсолютной растерянности. Странно, что они больше не во снах, и он не может читать ее мысли; странно, что он ждет ответа, реакции, хоть чего-то. Странно, что Рэй не может даже пошевелиться. – Не веришь? – он встает, и комнатка сразу сжимается, уменьшается, как будто Кайло Рен заполняет ее всю. – Я действительно это не люблю. С детства. Он ходит кругами, как огромный зверь, запертый в слишком тесной для него клетке, и Рэй почти чувствует, как воспоминания раздирают его на части. Дарт Вейдер? Дарт Вейдер?! Отголоски старых слов вспарывают реальность. Лицо Леи, молодое, взволнованное, совсем близко к ее лицу; темные глаза вглядываются в глубины ее сознания. Это у него в крови, - Хана не видно, но его голос почти такой же, каким помнит его Рэй. Только… … отстраненный. Отвергающий. Он не отвергал ее, мусорщицу, не имеющую силы. Она не была опасной, не была непонятной. Она умела чинить Сокол и не пыталась собрать красный световой меч. Она была правильной, более правильной, возможно, дочерью, которую хотел бы Хан Соло. И это тоже не ее мысли. Рэй застревает в его сознании, в его памяти, в Кайло Рене – или Бене Соло. Рэй не может выбраться и разорвать связь, которую сама же нечаянно установила. Она задыхается, тонет в прошлом. Голоса Хана и Леи окружают ее, нападают, обвиняют. Она чувствует себя маленькой и потерянной, отверженной, ненужной, неправильной. Из небытия выныривает смутно знакомое, но совершенно неправильное лицо. Люк, еще молодой, еще полный жизни. Я могу все исправить. Так почини его. Почини – как вещь, как сломанную игрушку. Не как сына, не как человека. Хан никогда не считал его человеком. Хан всегда считал его недоразумением и помехой. Рэй выдыхает. Рука Кайло на плече – теплая, сильная, вырывает ее из прошлого, из болезненных, чужих воспоминаний. Его воспоминаний. Она забывает вздрогнуть, забывает испугаться. Забывает вспомнить, что он, в общем-то, ситх и враг, и что его сознание похоже на черную засасывающую бездну. Рэй накрывает ладонью его руку, лежащую на ее плече; Рэй тянется к теплу и спасению – из холодного мрака прошлого, липкого и цепкого отторжения. – Ты видела, да? – его голос тихий и хриплый, словно надломленный. – Вот поэтому я не люблю заглядывать в чужое сознание. Даже когда надо. Даже когда хочу. Никогда не знаешь, что там обнаружишь. Никогда не знаешь, что найдут в твоем. Он скользит внутрь, и прикосновение его сознания осторожное, чуть щекотное, ласкающее. Она позволяет ему, не сопротивляется, и это не больно, как в прошлый раз – это нежно, почти приятно. Единение, связь. Не-одиночество. Ей нечего прятать. Она жила на Джакку, среди песка и пустоты, и она ничего не помнит, кроме остовов разбитых кораблей, жара и холодных ночей… Кроме странной привязанности к ситху, не похожему на карикатурно плохого ситха. К чудовищу, изодранному и израненному внутри. К человеку, с которым ее связали сны. К Кайло Рену. Он выдергивает руку. Несмотря ни на что, несмотря на всю его уверенность, несмотря на все слова «ты мать моего ребенка», он все так же неуверен. Не уверен в том, что увидит в ее сознании. Не уверен, чем же является их связь – слабым местом, уязвимостью. Или спасением. Это неожиданно больно, его неуверенность. Неуверенность в ней и в них, неуверенность во всех окружающих. Недоверие, подозрение. Рэй тоже встает. – Это ошибка, - говорит она. Обида темным озером плещется в ее душе, отравляя, окрашивая ее слова желчью. – Ни ты, ни я не способны быть родителями. И я уверена, ты сам это прекрасно понимаешь. Он не удерживает ее. Не делает ни шага ей наперерез, не пытается остановить. Просто отпускает ее. Отпускает Эми.