Холодное лето '72

      Здесь редко бывает ясно и безветренно, но это идеальное место для сохранения времени, тишины и всего того, чем должен окончиться путь странника. Под этим бесконечным небом, не страшно умирать. Чувство, что небо перерастает в безбрежный океан, что един с острыми гранями замшелых камней и одинокими, искривлёнными ветром редкими деревьями, заставляет поверить, что и сам ты, един с окружающей тебя тишиной, разбавляемой лишь шелестом ветра и зовущим вперёд плачем чаек над головой.       Двести восемьдесят дней в году идёт моросящий дождь, роняя капли, что чуть тяжелее тумана. Омывает серые камни и густую вечнозелёную траву, переливаясь перламутром невесомых частиц, что покачиваются облаками в разрезе тёплых вод глубокого фьорда. Удивительно, как быстро проносятся над головой рваные, гонимые ветром обрывки облаков, спеша покинуть небо над островами. Зачем? Ведь только тут, густые облака рождаются из испарений нагретых тёплым ветром камней, качаются над волнами, возвышаются туманными шапками на вершинах зелёных скалистых островков, не смеша подняться в бесконечность стремления не прощающих небес.       Тот, кто ступил на эти острова, остаётся бессмертен, для уходящего вечера, или завтрашнего утра. Здесь, ничего не меняется годами, десятилетиями, а может и сотнями лет. Нет нового, как нет и старого. Есть только ушедшее, как корабль за горизонт, и забытое, словно слово, брошенное на прощание, незнакомым человеком в порту. Время остановило свой, восхитительный в непостижимой точности, бег, как цветок гербария застывший под стеклом. Здесь не бывает времён года. О наступившей зиме, утром напомнит лишь внезапная белизна за окном, в один из декабрьских дней. Свежевыпавший снег, растает уже к обеду, превратившись в холодные лужицы меж впадин камней в саду, и наполнит водой пробегающий вдоль низкого забора, ручей.       Воспоминания из прошлого. В другой жизни. Возвращение домой, спустя почти сорок лет, со дня, когда он в последний раз видел снег, в своём саду. Видел в последний раз и больше не увидит никогда. Это холодное лето, на малой Родине, должно стать последним в жизни Эриха.       Мужчина выдвинул ящик из старинного букового комода и положил туда ключи от родительского дома. Больше они не понадобятся. Придвинув к маленькому окну стул, он развернул его спинкой вперёд и присел, глядя, как за отчётливым срезом скалы обрывается видимая глазу земля, соприкасаясь с беспокойными водами, омывающими берег. Мысли в никуда, прервал вибрирующий гул телефона, что был оставлен в походном рюкзаке. На экране, в прямом смысле до боли, знакомый номер лечащего врача. Ему единственному, Эрих оставил свой контакт, чтобы можно было узнавать дозировку обезболивающего, когда понадобится увеличивать расход лекарства и сокращать время приёма. Остальным, он оставил почти всё, что ещё совсем недавно, делало его преуспевающим политиком, готовым идти по головам, менее удачливых и расторопных коллег и вершить карьеру в министерстве. До заветной должности, не хватило всего лишь одного голосования, назначенного на осень.       Жжение в груди и пульсирующая боль в районе сердца, застали врасплох Эриха, когда он, с семьёй возвращался из отпуска, вдоволь нагревшись на горячих солнечных песках, одного из южных островов. Самолёт пришлось экстренно сажать на запасном аэродроме и вызывать скорую. А потом… Потом были бесконечные анализы крови, рентгены, болезненные пункции, ожидание. За чуть приоткрытой дверью в коридоре, молчаливый кивок супруги, человеку в белом халате стоящему спиной. Диагноз, и перспективы лечения, как приговор. Её тихие слёзы и мольба в глазах. С глубоким выдохом, Эрих опустил руку. На кафельный пол упала тонкая медицинская карта.       Возвращение домой, с чувством, что здесь ты лишний, словно потерянная, и вдруг, нечаянно найденная, забытая вещь. Сочувственные взгляды родных, пожелание выздоровления и подбадривание коллег, коих совсем недавно, он мог считать злейшими конкурентами. Осторожно подбирающие слова друзья. Ощущение ущербности, увеличивалось с каждым прожитым зря днём, как увеличивались приступы и продолжительность боли.       Прожив так, около десяти дней и посоветовавшись с доктором, Эрих принял решение уехать домой. Туда, где всё началось, и где всё должно было закончиться.       — «Как добрался? Самочувствие не ухудшилось?»       — Хорошо добрался, спасибо. Даже в шторм попали, развлеклись с капитаном, пока загружали данные с навигатора. Вспомнил несколько позабытых крепких словечек.       — «Я рад, что сохраняешь бодрость духа».       — Это, наверное, от здешнего воздуха и прочих впечатлений, но мне как легче стало. Завтра схожу на отцовский ручей, воплощу в жизнь мечту детства – поймаю радужного хариуса.       — «Удачи тебе, Эрих. И помни, постарайся справиться с ноль семьдесят пять и не превышай дозировку. Ночью организм должен отдохнуть».       — Я понял.       — «Эрих. Уверен, что не смогу тебя переубедить?»       — Не единым словом, доктор Хоффман. До следующей недели, всего хорошего.       Нажав отмену и дождавшись, когда погаснет экран, мужчина положил телефон к ключам, снова задвинул ящик и попридержал руку на выцветшем, шершавом от времени дереве. Раз в неделю. Через двадцать один день, он в последний раз выдвинет этот ящик, чтобы закрыть его навсегда.

* * *

      На следующее утро, собрав все необходимые вещи Эрих выглянул из дома и, вдохнув сырой, но бодрящий воздух, пошёл по заветной тропинке, что каменистыми путеводителем петляла, уводя вверх, к скалам. Вспоминать, куда идти, не было необходимости: ноги сами знали путь и уже вскоре он оказался в знакомых местах, где рыбачил ещё с отцом. В небольшой лощине журчал и переливался, плескаясь небольшими водоворотами, быстрый ручей. В чистейшей, прозрачной воде колебались разноцветные округлые камни, словно россыпь полудрагоценных камней.       Эрих ускорил шаг и вскоре увидел большой плоский валун, весь поросший мхом. С этого самого места всегда ловился хариус, если закинуть приманку-мушку аккуратно вверх по течению и спустить шнур до заводи напротив. Быстро закончив с приготовлениями, мужчина, предвкушая прекрасный улов, красиво размахнулся и сделал первый заход нахлыстом.       Круг на воде, и вот уже мушка пропала с поверхности, в заводи, где спускался с взгорка куст можжевельника. Осталось только мягко подсечь. Яркий шнур упруго поднялся над водой, изгибая удилище в опытных руках. Сильные рывки попавшейся на крючок рыбы указывали на то, что борьба не будет лёгкой и короткой. Однако, Эрих, инстинктом рыбака, предугадывая в какую сторону сейчас рванёт хариус, то напрягал, то ослаблял ход удилища, всё время подматывая леску ближе и сокращая расстояние с берегом.       Он был так всецело поглощён действием, что в какой-то момент подумал о том, как бы было здорово, если бы его отец сейчас видел его, или сын. От этой, гордости, Эрих выпрямил спину, перехватив удилище так, как его учил отец и ровными движениями, уже не играя с рыбой, начал её выводить к валуну, где стоял. По традиции он не пользовался подсачеком, чтобы борьба была справедливая.       Вскоре, крупный красавец хариус, махнув хвостом, показал свою хищную морду из воды, почти возле ног мужчины. И именно тогда, случился первый, на сегодня, приступ невероятно сильной боли, так, что Эрих выронил удилище и, согнувшись, схватился за грудь, не решаясь вздохнуть. Перед глазами поплыли очертания противоположного берега, мох под сапогами превратился в сплошное зелёное пятно, а шум воды теперь казался чем-то далёким и неестественным, как и совершенно неуместная здесь фигура человека, стоявшая чуть позади, на линии кромки скал. На этом острове был только один дом и только один житель – он, Эрих. Кто он и как сюда попал? Почтовый курьер, или турист, отбившейся от группы? На браконьера не похож, больно стройная фигура, скорее даже женственная. Не важно, сейчас нужно только одно, дотянуться до рюкзака… Ах, и какого чёрта он его оставил так далеко от валуна, чёрт, чёрт, чёрт!       Невыносимая боль, свела судорогами его ноги, заставила выгнуться все мышцы в спине и сжать зубы так, что Эрих не смог даже позвать на помощь. Из последних сил, он втянул в себя воздух, что хватило на один вдох и, покачнувшись, упал в мокрую, от утреннего дождя, траву.

* * *

      Сколько прошло с тех пор времени, он, конечно же, не знал. Ощущение себя в пространстве, вернулось с чувством холода, будто его окунули в ледяную воду, а онемевшие руки и ноги накрепко связали. Потом пришёл звук умиротворяющего журчания ручья и далёкие крики птиц с побережья. Он дышал, и ему было чертовски холодно – признаки живого. Исчезла и боль в груди. Значит, он, всё-таки, добрался до инъекции, что приготовил ещё рано утром, но вколоть не успел, оттягивая время между приёмами лекарства. Что же теперь нужно будет отметить в графике более короткий промежуток, чтобы в следующий раз не ошибиться. Эрих не собирался последние дни своей жизни растрачивать на борьбу с болью.       Открыв глаза, он, всё ещё пошатываясь от слабости, поднялся на ноги и огляделся. Оказалось, что мужчина всё так же прибывал возле валуна, его удилище лежало чуть дальше в траве, а рюкзак висел на ветке, в десяти метрах от него, совершенно не тронутый и даже не с расстёгнутыми карманами. Немного примятая трава, возле того места где он лежал без сознания, указывала на то, что здесь он был не один и кто-то ему помог. Кто? Тот турист, силуэт которого он видел в полузабытье. Или то, было видение, вызванное затуманенным болью рассудком, а приступ прошёл сам? Бред, не с его заболеванием, такое может случиться, да и следы на траве, были явно от человеческих ботинок. «Стоит поблагодарить того человека, хотя бы за то, что не дал пропасть такой замечательной рыбе», — подумал Эрих, поднимая, положенного рядом с удилищем, крупного хариуса с зацепившейся мушкой в зубастой пасти.