Любовь должна жить вечно

Прошедший дождь размыл землю, превратив ее в вязкую липкую чачу, заползающую на лакированные чёрные туфли и грозящую проникнуть под их ровный край и остаться в обуви хлюпающей мерзкой субстанцией. Брызги грязи льнут к белоснежным лодыжкам и засыхают бесформенными корочками, стягивая и раздражая девичью кожу, но обладательница их продолжает быстро и упорно приближаться к заветной каменной плите, призывно выглядывающей сквозь сочную яркую зелень бликами солнца на оставленных на ней дождём небольших лужицах. Вода скопилась в имени мужчины на камне, выбитом чьей-то умелой рукой, и замерла ровным зеркальным полотном в выгравированном мраморном сердце. Кажется, это было только вчера, но минуло уже несколько месяцев. Месяцев, полных тоски и одиночества, разбитого хрупкого сердца и бессонных ночей. «Любовь должна жить вечно» Это их любовь должна была жить вечность, и она до сих пор продолжает корить его за не сдержанное когда-то ей обещание. — Ты трус, Никлаус! — она ухает вниз, падая на подкошенные болью ноги, и разбивает колени о камень, окрасив гравировку алым, и закрывает глаза руками, мотая головой, теряя весь запас гнева и злости, и, согнувшись пополам, упирается ладонями в его имя. Ее рыдания беззвучны, но ей не легче от того. Причины его смерти нам не ведомы и не так важны в самом деле. Он мог скончаться под колёсами автомобиля или спрыгнуть с крыши высотного дома, вскрыть вены или, выкурив последнюю сигарету, зайдясь хрипящим кашлем, умереть в постели от цирроза печени, попасть под поезд или подавиться крохотным кусочком хлеба. Причины его смерти неизвестны, но, видимо, ему так было предначертано и судьба его была решена кем-то свыше давным-давно. Она не может оторваться от могильной плиты и уйти, найдя на холодной поверхности единственное во всем мире место, способное дать ей небольшую передышку в ее горе, способное утешить и приласкать ее в печали, дать ей почувствовать его присутствие рядом с собой. Она ломает ногти об его имя и покрывает его солеными каплями и сочащейся из разбитых коленей кровью, прячась за ширмой из своих длинных волос и оставаясь таким образом с ним наедине. — Ты обещал мне… — ее упрек звучит не слышно и сразу тонет в свисте тёплого ветра, гуляющего в рядах разрозненных могил и памятников, он подхватывает слова и спешит унести их подальше от неё в пустоту. Вдовство ей не к лицу и уродует ее все больше с каждым днем, заставляя острые скулы выпирать над впавшими щекам, а глубокие синие тени лечь безобразными пятнами под выцветшими от слез глазами. Чёрное платье намокает сильнее и прилипает к исхудавшему телу ещё плотнее, очерчивая мягкой тканью костлявые тонкие руки и выделяя ее ставшую из сияющей молочной болезненно-белой кожу. Одиночество ее старит и медленно съедает, оставляя на месте несчастной лишь пустую полую оболочку, звенящую надрывной скорбью и трелью кошмаров, превративших ее жизнь в череду унылых серых дней. Ее жизнь оборвалась несколько месяцев тому назад, одновременно с сердцем мужа, остановившимся навсегда и неожиданно смолкнувшим, отбившим пару последних ударов. Кровь в его теле остановилась, и вместе с ней и она, замерла и сникла, потеряв волю и силы к существованию без него. «Любовь должна жить вечно» Эпитафия на плите кажется ей насмешкой, и, тщетно пытаясь стереть ее с прочного камня, она лишь ещё больше вводит себя в подобие транса, теряя остатки чувств и разума. И, в отчаянии своем, она исступленно бьёт кулаками бездушный памятник, сдирая с костяшек кожу и разрывая ее в клочья, заставляя слезть ее с холок омертвевшими лоскутами, оставив после себя кровавые раны. Истошный крик поднимается откуда-то из глубины груди, раскатистым хрипом застревает в лёгких и окончательно теряется в осипшем горле, вырываясь в итоге наружу приглушенным гортанным стоном, обессиленным и сломившим свою хозяйку.