Любовь должна жить вечно

Ее мир немногим отличается от современного, быть может, это потому, что ее настоящее — это наше будущее. Все ещё такое же несовершенное и порочное, не отличающееся ничем выдающимся. В ее мире люди все ещё не живут на Луне или Марсе, не совершают межгалактических десятилетних перелетов, пришельцы с Венеры все ещё не высадились на Земле и Солнце не перестало питать своим светом жизнь на ней. В ее мире пока ещё не придуманы летающие машины и люди все так же передвигаются по земле с помощью автобусов и поездов, автомобилей и просто пешком, они все так же продолжают работать, приходить домой на отдых, читать, готовить, есть и просто жить. Зато в ее мире человек придумал сотни новых видов оружия, при том что войны прекратились давным-давно, он изобрёл тысячи вакцин и уничтожил столько же вирусов и инфекций, породив таким образом в два раза больше новых. Ее мир помешан на сохранении жизни человека, сохраняя в специальных банках образцы ткани, крови, волос, семенной жидкости и яйцеклеток, костного мозга и слюны. Ее мир пичкает население волшебными пилюлями и шагает в развитии науки и медицины семимильными шагами, при этом продолжая терять в численности, тщетно борясь с раковыми клетками и новейшими мутировавшими болезнями. Ее мир выращивает детей в чашках Петри и пробирках, предлагая Вселенной генетически чистых, безупречных созданий, будущее абсолютно совершенное поколение, и так же заботится о нынешнем, поднимая уровень здравоохранения все выше, предлагая ему трансплантацию клонированных органов. И тем не менее она сейчас оказалась одна в пустом холодном доме с пыльными зашторенными окнами, с прокисшей едой и без воли к жизни. «Любовь должна жить вечно» Слова звенят в ее мыслях и вырываются наружу гнетущей её навязчивой идеей, дробят кости и перемалывают в кашу последний здравый смысл, наседают на нее и бегут перед глазами непрерывным мигающим потоком нервных импульсов. Ее мир, как и наш, полон лживых пророков, создателей запретных плодов и алчных мерзавцев, следующих слепо за жаждой наживы, в поиске своем смело перешагивающих через установленные Законом запреты и этические принципы общества. И теперь она, ведомая лишь первобытными инстинктами, способная без мужа лишь есть и спать, готова отдать любую сумму лишь для того, чтобы один из таких мерзавцев согласен был бы ей помочь. Благодаря судьбу, она находит подобного дельца, оглядывающегося с опаской вокруг, но не спешащего уступить горю богатенькой вдовы. Его страх мало значит, когда в глазах его вспыхнул огонь и предвкушение щедрой награды. Его может ждать смертная казнь, но даже возможность лишиться головы не заставит его отступить, и он, словно маленький прожорливый уродец, тянет руки к задатку и даёт указания, предлагая ей после операции навсегда покинуть родные края. И она соглашается… Вся процедура не занимает слишком много времени, но ещё больше треплет пошатнувшиеся нервы Кэролайн, лишает окончательно последнего беспокойного сна и выворачивает желудок наизнанку, превращая ее тело в худой скелет, обтянутый прозрачной сухой кожей. И врач мотает головой, совершенно недовольный ее видом и состоянием здоровья, но стоит ей предложить ему сверх прочего ещё скромную компенсацию за переживания, как они вовсе исчезают, и он принимается за свое.

***

Ее качает скорый поезд, увозящий все дальше от пустого мертвого дома, дальше от кладбища и ядовитых мраморных строк, дальше от воспоминаний и дней, когда-то наполненных хрупких хрустальным счастьем, дальше от проблем и забот в новую жизнь, с ее новыми границами и возможностям, с манящими ее шансами и очевидным спасением. Она касается рукой чуть округлого живота, натягивая ткань сарафана и изучая свое изменившееся тело, прижимает ладонь крепче и с замирающим чувством ждет заметного толчка. Ее желание безрассудно и опасно, поправ Закон и волю Бога, она может стать в лучшем случае изгнанницей, в худшем — смертницей, ведущей к известному концу не только себя и врача, решившегося на такое, но и детей в ее утробе. Они толкаются наперебой, соревнуясь в сладком умилении, сражаясь за внимание и любовь к себе после их рождения, заявляя о себе этому миру, еще не появившись на его свет. И Кэролайн рада их тяге к жизни, стремлению скорее прийти в мир, давая их любви с Клаусом новую возможность, новую попытку на вечную жизнь. Она удаляется от всех, обосновываясь вдали от суетливого, коптящего выхлопными газами города, уезжая прочь от шума трасс и гомона зудящей уличной толпы. Быть может, в этом виноваты дети и протекающая без осложнений беременность, как будто даже Вселенная поддерживает теперь ее. Она больше не рыдает и спит на удивление спокойно и крепко, обретя в своем деликатном положении странное, порой пугающее ее умиротворение, мягкая томительная сонливость преследует ее, а возросший аппетит возвращает ее телу былые формы. Ее лицо вновь принимает здоровый вид, окрашивая скулы в ягодный розовый, а губы — в приятный алый. Ее дом тих и все так же одинок без Ника, но она вроде бы смирилась и справилась, лишь иногда позволяя грусти снова подкрасться к ней, прошмыгнув сразу в сердце, свернуться в нем калачиком и надоедливым зудом остаться в нем, напоминая о неизменности затеянного девять месяцев назад. До родов буквально считанные дни, но даже сейчас она точно знает, что у девочки будут точно такие же, как у неё, глаза. Яркие голубые и чистые, как когда-то давно. А у мальчика упрямый характер Никлауса и соломенные, чуть вьющиеся волосы. Ведь иначе быть не может, ведь они их точные копии… И она рожает их. Засыпает под действием наркоза, предоставляя врачам сделать их работу и отчего-то не желая встречаться с двумя младенцами слишком рано, оттягивая неизбежный момент и немного пугаясь того давнего и, наверное, опрометчивого желания родить этих детей. Быть может, все могло бы быть намного проще, прибеги она к услугам суррогатной матери, но то было бы чересчур опасно и выход был лишь один: самой стать сосудом для них. Кэролайн выслушивает быстрый говор медсестры, рассказывающей ей о весе и росте, о прошедшей операции и зовущей ее куда-то дальше по коридору, внезапно останавливающейся около большого смотрового окна, за стеклом которого расположились несколько рядов кроватей и инкубаторов. Белоснежные стены и такие же простынки, на которых некоторые младенцы перебирают крохотными неуклюжими ручонками, а некоторые тихо, едва слышно спят. — Вы решили, как назовете близнецов? — щебечет девушка и открывает перед ней дверь, принимая испуг Кэролайн за трепетный шок перед скорой встречей с долгожданными детьми. — Никлаус и Кэролайн, — на автомате бормочет миссис Майклсон, следуя за необъяснимым зовом и оказываясь точно между двумя кроватями. — Оу, в честь мамы? — умиляется неуемная медсестра, беря на руки девочку и желая передать ее матери, но ту ее слова приводят в ещё больший ступор, ведь ее мать звали Элизабет. Все так же подчиняясь чему-то извне, она берет ее к себе, теряясь в приоткрытых сонных голубых глазах, отражаясь в них смятением и испугом, удовлетворением от получившегося результата, и, укрепляясь в нем, протягивает ладонь к маленькому Нику, ощущая крепкий захват тёплых пальчиков вокруг ее указательного. Идеальные, превосходные дети. Абсолютные копии, ее и ее умершего мужа. — В честь мамы? — сквозь вату слышит она снова тот же вопрос, но оставляет его без ответа. Ведь она им не мать…