Любовь должна жить вечно

Солнце ещё не померкло над её головой и не скрылось за низкими серыми тучами, небо над ней пока ещё ясное, но уже покрытое дождевыми облаками, извергающими из себя редкие и чистые капли. Они падают стремительно, крупными бусинами теряются в подстриженной траве и длинных светлых волосах, ударяются о мрамор и рассыпаются мириадами брызг на холодном камне. Где-то у самого горизонта сверкают молнии, яркой вспышкой ослепляя ее, а после до неё доносится протяжный гром, оглушающий и сбивающий с толку. Как тот выстрел, что раздался в ее доме несколько недель назад. Она оглядывается и замечает вокруг себя сотни одинаковых плит, выглядывающих над землёй серыми потертыми камнями, различных лишь парой новых букв, выбитых на них. Тысячи умерших душ, что любили и погибли, что нашли здесь свой приют. — Кэролайн? Но она не двигается, лишь поворачивает голову в сторону позвавшего её голоса, видит, как капля дождя падает мужчине на висок и скользит в щетину его небритой щеки, прячется там, но не задерживается, исчезает, тут же вытертая и размазанная по коже его рукой. — Кэролайн. Он хмурится и поджимает губы, поднимает голову вверх, наблюдая, как тучи плотнее собираются и заволакивают синь неба, ветер становится порывистее, но остаётся пока ещё теплым, он треплет белые лилии в руках девушки и срывает пару лепестков, унося их всё дальше, прежде чем она успевает положить букет на надгробие. Скользит взглядом по выгравированным именам и застывает на одинаковой эпитафии, выбитой на обоих камнях. Их именах. И их эпитафии. Кэролайн и Никлаус. Ничего не значащие цифры, утонувшие в навернувшихся, но не сорвавшихся девичьих слезах. Бессмысленные числа, придуманные человеческими мерками, отсчитавшими слишком короткие промежутки времени для их жизней. Любовь должна жить вечно. Наверное, когда-то в этом было чуть больше смысла, и она встаёт, отряхивая невидимые пылинки со своей юбки и вновь молча становясь возле Клауса. Она чувствует, как его пальцы находят её и как её ладошка тут же тонет в его горячей, большой и широкой, теряясь в ней за прочной защитой и согреваясь в его тепле, она сжимает её в ответ. Они остались одинокими, брошенными своей создательницей, оставленными наедине с рожденными её смертью вопросами, с исчезнувшими вместе с ней ответами, не в горе, но в странной печали, где кроме них нет больше никого. И им не нужны слова, чтобы понять это объединяющее их чувство потери. Кэролайн вздрагивает, но не произносит ни слова, продолжаемая удерживаться непонятной силой возле него. Быть может, его собственным желанием её присутствия. — Идём, Кэролайн… Он осторожно разворачивается и тянет её на себя, смиренно ожидая, когда она сделает ему шаг навстречу и пойдёт рядом с ним. И она делает его, не задумываясь, лишь оборачиваясь у выхода из кладбища на те одинаковые в ее глазах ряды потускневших надгробий с неизменно одинаковыми строками, что будут преследовать её дольше их жизней. Любовь должна жить вечно