Любовь должна жить вечно

Молиться, исступленно, еженощно, стирая колени в кровь о дощатый пол, а после возблагодарить высшие силы за то, что ты была услышана и опрометью броситься к скрипнувшим в ночной тьме дверям. Увидеть его и, стиснув зубы, удержать слезы и вздох облегчения, едва ли не вырвавшийся из неё наружу. Возможно ли то, что он снова оказался на ее пороге, снова обрёл свой дом и семью и вернулся именно к ней, конечно, к ней? Возможно ли поверить в это? Почувствовать собственную дрожь для неё не ново, как и не ново чувство страха, ступающее вслед за ней, стоящее чёрной густой тенью за ее спиной после смерти мужа, преследующее ее после рождения детей. Этот страх — страх одиночества, несмотря ни на что, страх перед будущим, наполненным этим одиночеством. Он поднимает волосы дыбом на ее коже и вгрызается в ее плоть острыми зубами сомнений, впрочем терзающих ее всё меньше сейчас. Этот страх разгоняет ее сердце до бешеного галопа и тут же уступает своё место ополоумевшему чувству абсолютного счастья, когда он оказывается в ее объятиях, крепко прижатым к женской груди в противоестественной для него ласке. Клаус чувствует в матери эту странную перемену, заставившую его ощутить непривычный дискомфорт рядом с ней, мурашками пробежавший по широким плечам и скользнувший неприятным холодком внутрь груди. — Где Кэрри? — он оглядывается и пытается избавиться от рук, что цепкой хваткой впились в рукава его одежды. — Уже спит, не стоит ее будить, — Кэролайн морщится и кривится, отмахивается от его вопроса и сжимает пальцы крепче, сминая ткань во влажных кулаках. Решиться. Вздохнуть и решиться, почувствовать внезапно опасность и снова вздохнуть, не теряя этого последнего шанса, лавиной возникшего перед ней, сминающей всё и вся неугомонной бурей. Открыться ему и сгореть, оставив после себя горсть мёртвой золы, или наконец вознестись, признав свой изначальный план провальным, и исключить то самое лишнее звено в нём, слишком слабое и уязвимое, подтверждающее и подчеркивающее ее промахи и недостатки. Избавиться от собственной части, собственной тени, отбросить ее за ненужностью и вкусить долгожданный плод любви, познать вновь счастье и вернуться в дни, которые были наполнены им. Сделать шаг и упасть, пропасть в его чувствах, позволить себе снова жить уже не далеким прошлым, но реальным будущим, которое брезжит перед ее глазами сияющей дымкой безупречной жизни. Ухватиться обеими руками за неё и протянуть к себе, прижаться холодными губами к его сжатым и немного сухим, зажмуриться, крепко, отчаянно, и скользнуть горячим языком, разрушив непрочную преграду… Быть отвергнутой. Быть сломленной. Снова и снова… Дыхание заходится, и кажется, сердце вовсе не сможет справиться с этим ударом, остановившись и расколовшись на тысячи острых крупиц. Клаус отталкивает ее от себя и удерживает на вытянутых руках, чувствуя, как нежная кожа обжигает горьким пороком его ладони. Отшатнуться от неё и сделать шаг назад, едва ли не отступиться и пожелать снова сбежать из этой клетки, в которую его опять поймали, исчезнуть из этого мира и проигнорировать нервные импульсы, всколыхнувшие оставленные кем-то в прошлом образы в его голове. И он почти хватается за неё, сдерживая порывы и сжимая в отчаянии кулаки. Закрыться от ее слёз, отвернуться от них и не поддаться, возненавидеть их и сжечь этой ненавистью жалость и участие к ним, искоренить их и не поддаться рожденному поцелуем трепету… Клаус хватается за перила и через три ступени взлетает на второй этаж, в пару шагов оказывается у приоткрытой двери и замирает с протянутой к ней рукой. Вздыхает тяжело и дышит шумно, громко, но тем не менее не заглушает стука сердца. — Входи, — девушка поджимает губы, и он, пожалуй, впервые видит на ее лице решительную задумчивость, отметившую ее лоб тонкими морщинами. Ее глаза красные, но сухие, и она, устало потирая их, не замечает состояние брата, сейчас на нее пристально смотрящего и замечающего это жуткое сходство с их матерью. Ее лицо ему неприятно лишь мгновение, до того как она, всучив ему в руки пару пожелтевших фотографий и бумаг, не встаёт напротив него, молчаливо ожидая его реакции. Судорожный вздох и когти разочарования, обиды, жгучей злобы, чувства обмана и лютой ненависти к двум женщинам, сыгравшим с ним в непонятную ему игру. Чувство обреченности, упавшее на плечи, и чувство безысходности, возникшее перед ним зубной трясиной. Чувство собственной безучастности в своей судьбе, которую кто-то определил для него ещё даже до его рождения. Жизнь и смерть, сменяющие друг друга, воссозданные не идеально, с огрехами, исковеркавшими враз всё. — Ник? — Нет… Она не успевает сделать и шага ему навстречу, когда он, подобно ей пару дней назад, придавленный информацией, отскакивает от неё, полным презрения и отвращения смерив ее взглядом. — Ты не один был обманут… — Не важно, ты — это она. Ты такая же, как она, — он выставляет одну руку вперед, не давая ей шанса приблизиться к нему, мотая головой и плотно сжимая губы. Он прав, она и есть Кэролайн и, быть может, когда-нибудь в будущем она действительно была бы способна вновь повторить поступок их матери, решив за себя и за него, выбрав опять жизнь и отвергнув вновь смерть. Сколько их было? Сколько уже существовало Клаусов и Кэролайн в этом мире? Сколько жизней они уже успели прожить? Были ли они первыми или оказались одними из многих, снова и снова повторяющими одну и ту же ошибку? Её ошибку… Снова и снова…