Satan's kids

Прохладный весенний бриз, не слабыми потоками доносящийся с моря, мягко трепал волосы Джерарда, пока сам он стоял на краю пропасти и с полной уверенностью готовился принять свою участь. "Благородные" церковные служители и обыкновенный простой люд почти полностью окружили омегу, со страхом и настороженностью угрожая зажженными факелами и заострёнными вилами, тыча ими чуть ли не в лицо Джерарду, если тот вдруг, не дай Бог, посмеет двинуться хотя бы на малейший сантиметр в сторону. Однако помимо щекочущего майского ветерка в своих волосах Джерард больше ничего не чувствовал. Вернее, в данный момент он хоть и переполнен до краёв дичайшим страхом и сожалением за свою скорую гибель, но тем не менее его руки не сковывают шершавые кнуты, которые по обычаю должны быть плотно привязаны к деревянному столбу, но тем не менее омега под ногами чувствует вовсе не стоги мгновенно воспламеняющегося сена, а обыкновенную холодную и твёрдую землю. И вся эта маленькая свобода дозволена Джерарду лишь благодаря Фрэнку и никому больше. Ведь мистера Айеро, самого наилучшего палача за последние несколько лет, абсолютно все уважали. И почитали настолько сильно, что даже разрешили его дьявольскому мужу умереть благородной смертью. Стоя перед смертником подобно Богу, преподобный смотрел омеге в глаза и будто бы заглядывал глубоко ему в душу с нечеловеческим презрением и заметно проскальзывающим разочарованием во взгляде.  Голос церковного служителя звучал властно и холодно, и Джерард чувствовал буквально каждой клеточкой своего тела эту парящую и вездесущую ненависть, что так обильно источают горожане со всех сторон. Ведь они так сильно хотели развлечений и представления, но вынуждены получить лишь скудное падение несчастного тела в пропасть, прямиком в морские глубины и скалистые заострённые камни. — Если ты невиновен, то умрёшь христианской смертью. Джерард медленно и с болью оглянулся позади себя, прерывисто вздохнув от громкого всплеска буйных волн, разбившихся друг об друга. — Если же ты сын Сатаны, то выживешь, но рано или поздно твоя душа обретёт вечные страдания и да будет это тысячу раз страшнее огня! А Фрэнк, пристально наблюдая за всем этим со стороны, ясно ощущал, как с каждым болезненно-медленным мгновением его душа постепенно выворачивалась наизнанку, а сердце неприятно билось об рёбра, будто бы ломая их и тем самым причиняя немыслимую боль снова и снова. Однако, насколько бы сильно и отвратительно альфа себя ни чувствовал, он совершенно не имел какого-либо права перечить или вставить слово поперёк законам церковного устава. Даже хоть и с трудом, но всё-таки удерживая свой рассудок под контролем, мужчина старался казаться спокойным и непричастным к происходящему, и лишь его глаза, что до краёв наполнены горькой скорбью и виной полностью выдавали его душевное состояние. Двое тех же самых стражников вновь направились к Джерарду, но на этот раз с несколько другой целью. В какой-то поистине волшебный миг омеге удалось поймать взгляд супруга на себе и, одарив его последней волной своей безграничной влюблённости и преданности, слабо улыбнулся уголком губ, стараясь тем самым поддержать любимого в такой напряженный момент, уже как по привычке думая не о себе, а о здоровье мужа. Улыбка любимого было последним, что Фрэнк стопроцентно запомнил в этот роковой день, прежде чем Джерарда грубо толкнули прямо в пропасть, и испуганный вскрик омеги затих уже через секунду, полностью растворившись в беспокойном шуме моря. Волны, будто получив, что так сильно жаждали всё это время, начали постепенно успокаиваться, а последние золотисто-кровавые лучи заходящего солнца — медленно угасать. Наступили сумерки, воздух стал холоднее, но ещё никто не проронил и звука, продолжая стоять на обрыве и терпеливо ожидать чего-то сверхъестественного. Тишина. Достаточно громко прокашлявшись, преподобный повернулся лицом к народу и будто с успокоившейся душой проговорил: — Мы выполнили волю Божью и передали эту омегу в руки его. Опустив вилы и бегло переглянувшись между собой, горожане развернулись и направились по домам, по пути чуть ли не с восхищением обсуждая, какой возлюбленный мистера Айеро был добрым, трудолюбивым, очаровательным и в целом хорошим человеком. А у Фрэнка тем временем сердце будто заново разрывалось на мелкие кусочки от всей этой несправедливости вокруг и двуличия окружающих его людей. Нахмурив сердито лоб, но всё так же стараясь скрыть свою печаль, мистер Айеро неспешным шагом направился домой, чувствуя под боком мерзкий холод и пустоту вместо тепла любимого Джерарда, который всегда держал его за локоть и время от времени прижимался щекой к его плечу. — Не привык таким я тебя, приятель, видеть, — с искренним сожалением проговорил трактирщик, встретив Фрэнка по пути, — мне очень жаль. Тяжело вздохнув, альфа медленно моргнул. — Правосудию я верил, — шепчет мистер Айеро, всем своим сердцем и умом понимая, что его возлюбленного убили просто ни за что, — но теперь в нём нет мне места. Расставшись с трактирщиком, Фрэнк всё так же не спеша добрёл до своего дома и, войдя внутрь, тут же оказался в крепких и холодных объятиях окружающих его одиночества и пустоты. За окнами темнота уже почти полностью сгустилась, аппетита абсолютно никакого не было, поэтому Фрэнк сделал вывод, что пойти сейчас спать было бы самым хорошим решением. И он бы пошёл, если бы в данный момент его сердце не продолжало безостановочно обливаться кровью от удушающей скорби, а душа — метаться внутри тела, будто пойманная птица в клетке, жаждущая свободы. Присев на близстоящий стул, альфа устремил свой пустой взгляд в стену, но из-за глубокого ночного мрака он совершенно не мог хорошо что-либо разглядеть. В принципе, он и не старался. Тишина постепенно уже перестаёт казаться такой звенящей, темнота — сковывающей, и лишь отсутствие родного тепла рядом ощущается всё так же остро, как и несколькими минутами раннее. Тем не менее Джерард погиб действительно благородно, его тело не изуродовано языками пламени, душа упокоена и не испытывает страданий и мучений, и в течение всего этого времени, прошедшего после смерти омеги, только эти слова хоть и немного, но всё же утешали Фрэнка, пока его мысли и чувства хаотично метались в разные стороны, не останавливаясь на чём-то одном. Ночные гости — явление несуществующее, ибо горожанам запрещено выходить из своих домов в тёмное время суток, поэтому услышав робкий стук в дверь, Фрэнк тут же насторожился. К ним с Джерардом домой никогда не приходили гости, даже днём. Так что, возможно, кто-то из близких друзей пришёл выразить свои соболезнования по поводу случившегося, но мужчине в это верится с трудом: не каждый решится пойти наперекор закону только лишь из-за постороннего человека, с которым случилось горе, как бывает и со всеми. Неуверенный стук раздался снова и Фрэнк всё же решил не показывать себя невежливым и всё-таки поприветствовать нежданного гостя. Медленно отворив дверь и взглянув на фигуру, что находилась перед ним, словно мираж, альфа с изумлением осознал, что, оказывается, в конечном итоге он так и не смог удержать свой рассудок под контролем. — Здравствуй, Фрэнк. Джерард, стоя напротив альфы, пристально смотрит в его глаза, выглядя до ужаса грустным и виноватым, а Фрэнк, полностью обезумев от галлюцинации явившейся перед ним, резко подрывается вперёд и стискивает хрупкое тело в своих медвежьих объятиях, только спустя минуту окончательно осознав, что перед ним находится самая настоящая реальность, а не видение, что банально могло быть вызвано перенасыщением эмоций. Медленно и нехотя отстранившись, Фрэнк, будто бы боясь сломать и разрушить, бережно кладёт ладонь на щеку своему мужу и, ощутив такое родное и любимое тепло, нежно проводит подушечкой большого пальца по щеке, словно очерчивая линию от уголка губ и до скулы. Это невероятно. Не веря своим глазам, Фрэнк с сомнением смотрит на любимое лицо, что в данный момент мягко освещено слабым светом полной луны, и с болью в израненном сердце стопроцентно признаёт своего любимого Джерарда, замечая на его совершенном лице самую удивительную улыбку в мире. — Это я, — шепчет омега, накрывая рукой ладонь альфы на своём лице и, слегка сжав пальцы, с любовью оглаживает грубоватую кожу, смотря в глаза любимому с таким знакомым и прежним восхищением и преданностью. — Живой. — Но… как? — В тот же миг перед глазами всплыли отрывки сегодняшней казни, и Фрэнк никак не может поверить своим глазам, ибо на Джерарде нет ни малейшей царапинки. Омега виновато опускает взгляд вниз и Фрэнка посещает устрашающая догадка. — Неужели ты… — Альфа в шоке распахнул глаза, — …дитя Сатаны? Между ним вновь повисло молчание, разбавляемое лишь еле слышной привычной трелью сверчков. И прежде чем ответить, Джерард ненадолго прикрывает глаза, тяжело вздохнув. — Прости меня, — тихо шепчет он, с невероятный сожалением заглянув в глаза любимому, — но то, что творят эти люди — ужасно. Я знаю, кто именно среди служителей церкви на самом деле выродки дьявола, но ведь остальные — не знают этого, поэтому слепо убивают всех подряд, обвиняя в колдовстве родных и близких. Вы сжигаете невинных людей, Фрэнк. За последние годы церковь казнила всего три ведьмы. Три! Остальные тысячи были лишь несчастными жертвами, которых подвергли адским мучениям и пыткам ни за что! Фрэнк очень внимательно всё выслушивал, стараясь не упустить не одной детали, и при этом прекрасно понимая возмущения Джерарда и его озлобленность на людей. Церковь и правда перестаралась.  А омегу во время такого чересчур эмоционального монолога одолела такая небывалая злоба на все эти бессмысленные убийства, что глаза его постепенно начали приобретать яркий и насыщенный зелёный цвет, от чего Фрэнк, заметно перепугавшись этого ненормального для человека явления, возобновил свои заботливые поглаживания по щеке любимого, и в тот же миг его глаза вернули свой золотисто-карий оттенок, а сам Джерард глубоко вздохнул полной грудью и легко поддался вперёд приятному прикосновению. — Даже дети Сатаны не способны на такое издевательство, — подытоживает омега, положив свою свободную руку на грудь альфы и, привстав на носочки, поцеловал его в уголок губ. — Но я люблю тебя, Фрэнк. Ибо знаю, что ты не такой. И вдруг альфа, к своему же превеликому удивлению, осознаёт одну интересную вещь: его абсолютно не волнует, что Джерард оказался не тем, кем все привыкли его считать. Только сейчас Фрэнк осознал по-настоящему, что любит эту омегу всем своим естеством, а остальное уже не имеет значения. — Я пришёл попрощаться, — ни с того ни с сего выдаёт Джерард, заставив Фрэнка тем самым невольно задержать дыхание, — я хочу, чтобы ты знал, я жив. А ещё Осберт Гриффит — ведьма, и он собирается завтра после полудня украсть большую часть урожая. — Забери меня собой. — Фрэнка уже совершенно не волнуют ведьмы и прочая нечисть, он просто хочет быть рядом со своим любимым и больше никогда с ним не расставаться. — Я не переживу быть в разлуке с тобой.  Джерард заметно удивился словам своего супруга, но насколько бы сильно его любовь ни была крепкой, омега не может подвергать любимого такой опасности. Ведь другие выжившие ведьмы или простые церковные служители сразу же убьют и Фрэнка, и Джерарда, если они попадутся вместе кому-то из них на глаза. Быть вместе слишком опасно. Но тем не менее Джерард слишком сильно любит своего альфу, поэтому так просто расстаться с ним он, увы, никак не может. — Я буду приходить к тебе каждую ночь, — говоря это, Джерард медленно прислоняется щекой к Фрэнку, аккуратно кладя голову ему на грудь, и мужчина, узнав эту до боли знакомую привычку возлюбленного, чувствует, как его сердце снова и снова начинает накрывать тем самым невероятным восхищением, которое он испытывает только к этому омеге и ни к кому-либо больше, — но ты не должен обо мне рассказывать. Казалось бы, всего несколькими минутами раннее альфа убивался от переполняющей его печали, но уже сейчас готов смеяться от радости и огромного облегчения. Его любимый жив, и мужчина просто не может сдержаться, чтобы не начать нежно расцеловывать мягкие ладони Джерарда, уделяя особое внимание каждому пальчику и вкладывая в каждое соприкосновение губ с тёплой кожей всю свою любовь и обожание. — Клянусь, я сохраню наш секрет в тайне. — Фрэнк звучит уверенно как никогда раньше, и Джерард с лёгкостью доверился ему, ибо знает, что он непременно сдержит своё слово.