Труп

      Сквозь мутный сон врезается в сознание трель дверного звонка — резкая, трескучая, пилящая мозг пополам. Это старый дверной звонок, который после заселения в квартиру, я так и не поменял. Значит за столом я все-таки задремал, уткнувшись в согнутые руки.       Вздрагиваю и поднимаю голову. Перед глазами на тарелке лежит недоеденная котлета, которая аппетита не вызывает, а только обратные ощущения.       Сколько я съел?! Не хочу думать… Но желудок полный до сих пор.       Снова трель звонка, заставляющая похолодеть.       Сердце колотится так, будто я пробежал стометровку.       Кто это? Псих? Решил проверить куда я дел труп? Или полиция уже здесь?       — Не открываю, — шепчу я одними губами. — Меня нет дома.       Потом понимаю, что в кухне остался включенным свет и его наверняка видно в глазок.       Звонок повторяется. Настойчивее. Дольше.       — Васёк! — голос с той стороны двери женский, хрипловатый, знакомый до боли.       Узнаю: соседка с четвёртого этажа, тётя Люда.       — Васёк, открой, милый! Я ненадолго!       Тяжко вздыхаю и поднимаюсь из-за стола. На кухне все еще витает яркий запах жареного мяса. Тело затекло, мышцы ноют.       Ох, и перетрудился я вчера.       Только сейчас обращаю внимание, что на мне только трусы.       — Сейчас! — кричу я двери и поспешно топаю в комнату, нахожу футболку и джинсы, натягиваю, чтобы не пугать никого голым видом.       Прохожу в прихожую и смотрю в глазок, опасаясь, что маньяк взял соседку в заложницы, чтобы я открыл дверь.       На лестничной клетке действительно стоит тётя Люда — в белом пуховике, в вязаной серой шапочке, темные волосы собраны в небрежный пучок. Под глазами круги. Рядом с ней двое. Девчонка лет восьми, худющая, в наушниках и синем свитере, смотрит в телефон, который держит в руке. И мальчишка, года на два-три младше, в пижаме с Человеком-пауком, сонно трёт кулаком глаз. Ее дети.       — Открывай, Васенька! — тётя Люда снова давит кнопку звонка.       Я нервно вытираю руки о джинсы.       Барсик откуда-то взялся и трётся о ноги, сытый, довольный и любопытный.       Чёрт.       С тяжким сердцем открываю дверь.       Интересно, что ей надо?       Холод из подъезда врывается в прихожую, как живое существо, струится по ногам. Тётя Люда оглядывает меня с головы до ног, и я, вдруг, понимаю, как, наверное, выгляжу: бледный, взлохмаченный, губы искусанные, на джинсах — тёмное пятно — грязь? кровь? уже и не вспомню. Она молча решает не спрашивать или же не замечает.       — Васёк, здравствуй. Выручишь? — выдыхает она, стоя у порога. — Мне в поликлинику надо, талон хочу взять к кардиологу, а они только с утра раным-порону выдают. Давление скакануло, терапевт сказала срочно сходить, а то в больницу положат. А детей с кем оставить? Дома одних нельзя, учудят чего. А ты паренек хороший, посидишь с ними немного? Я не больше, чем на час отлучусь. Они посидят тихо. Ну, пожалуйста! Мне больше не к кому обратиться.       — Хорошо, — киваю.       Женщина она хорошая, сама меня не раз выручала.       — У тебя посидят или ко мне сходишь? — предлагает.       — У меня, — тут же выпаливаю я, еще не соображая спросонья, на что подписываюсь. — Я не могу из квартиры выходить.       — Почему? — удивляется женщина.       — К занятиям готовлюсь, — вру, понимая, что сболтнул лишнего.       — Понятно. Ну, я пойду. Справишься?       — Да, — слышу свой голос — чужой, севший, но тётя Люда не вслушивается. — Да, конечно.       Дети заходят в прихожую, не спрашивая. Девчонка поднимает глаза от телефона, окидывает мою квартиру равнодушным взглядом. Пацан таращится на кота. Девчонка фыркает. А мальчик тут же приседает на корточки и уже тискает Барсика.       Тётя Люда крестит детей в воздухе, хлопает дверью, и через секунду с лестницы доносится дробный стук её каблуков — побежала, торопясь по делам. Или быстрее вернуться.       Дети стоят в прихожей. Смотрю на них и понимаю весь ужас своего положения. А, если они найдут улики? Если догадаются?.. Меня ждет тюрьма? А, что, если это не по правилам психа, он ворвется и нас убьет?       — Я — Лиза, — девочка вынимает один наушник из уха и смотрит на меня с подозрением. — А это Даня.       — Я — Вася, — представляюсь растеряно. — Я помню, как вас зовут. Вы проходите.       — А чем это так вкусно пахнет? — спрашивает девочка.       — Да я котлеты вчера жарил, — начинаю я и добавляю. — Мама мясо на днях привезла. Много. Вот и наготовил на неделю.       — Я хочу есть! — выдает Даня, не отрываясь от кота, который смотрит на меня беспомощно и пытается вырваться.       — Мы еще не завтракали, — сообщает девочка и делает печальные глаза.       И тут в голове щелкает мерзкая идея. Надо же куда-то мясо трупа девать! Кот не отравился, я не отравился. Дети тоже, может быть, не отравятся.       Чувствуя себя последним подонком, я киваю и говорю:       — Пройдемте к столу тогда, угощу вас котлетами.       Мы идём на кухню. Как в тумане, ставлю на стол две тарелки. Вилки. Чашки. Лиза садится, не снимая наушников. Даня карабкается на стул, пододвигает к себе тарелку.       С тяжелым сердцем я беру и накладываю им по нескольку котлет. Не жалко — их слишком много.       — Пахнет вкусно, — говорит Лиза, глотая слюнки.       Нарезаю белого хлеба и подаю детям, разогреваю чайник. Снова ощущение, что не я это делаю, а мое тело. А я где-то парю под потолком, как привидение.       Девочка откусывает биточек. Жуёт. Глотает.       — Нежное мясо, — заключает она. — Теленок?       — Свинина, — отвечаю я, замечая, что вру теперь легко. Так легко, что страшно.       — Я люблю котлеты, — сообщает Даня, разрывая котлету вилкой на части. Крошки летят на стол. Мясо розоватое внутри — я недожарил? Нет, просто котлета сочная, будто из свежего фарша. Самого «свежего» в моей жизни. — А что там внутри?       — Лук. Много лука.       Даня довольно чавкает. Лиза ест медленно, со смаком, отламывая кусочки вилкой и заедает хлебом. Смотрит в телефон, держа его одной рукой, второй подносит ко рту пищу. Мне кажется, она делает это слишком осторожно, словно принюхивается, будто что-то почувствовала. Но нет. Она продолжает есть.       Я наливаю в чашки кипяток, заварку. Маленькому разбавляю холодным кипятком. А потом ставлю чашку себе и тоже навожу чай. Сахарница оказывается не пуста и я слащу детям чай.       Сажусь за стол и смотрю на свою чашку. С усилием беру и делаю глоток. Не бодрит. На моей тарелке недоеденная вчера котлета. Смотреть на нее не могу. Понимаю, что мясом наелся на всю оставшуюся жизнь. Впервые захотелось стать веганом.       — А вы чего не едите? — спрашивает Лиза, поднимая глаза от экрана телефона.       — Поужинал плотно.       Она пожимает плечами. До хруста жуёт хрящик. В моей голове проносится — это раньше какая была часть тела? — но я отгоняю мысль, потому что если пойду дальше, меня вырвет у них на глазах.       Даня доедает первым.       — Можно добавки? — спрашивает он, облизывая вилку.       — Можно.       Иду к плите. На сковороде остались ещё котлетки. Перекладываю две мальчику. Две Лизе — она не просила, но и не отказывается.       Кот крутится под ногами, выпрашивает.       Я только рад.       Две котлеты отправляются на газету Барсику. Маленький хищник подбегает и вцепляется в угощение зубами.       Вот хоть кто-то получает от процесса еды удовольствие…       «Хорошо, что коты не говорят, — думаю я. — А то сболтнул бы всем лишнего…»       Дети едят с аппетитом, будто ничего вкуснее в жизни не ели.       Я смотрю на них и чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое. Не страх. Не отвращение. Что-то другое. То самое, о котором пишут в книгах про маньяков — «совести не осталось, только холодный расчет».       Нет. Совесть жива. Но она молчит, потому что ее владелец очень напуган.       «Я просто угощаю детей. Я хороший человек, добрый соседский парень, который помог в трудную минуту соседке» — успокаиваю себя.       — У вас здесь столько кастрюль, — замечает Лиза, дожевывая котлету, и оглядывает кухню. — Вы любите готовить?       — Да, — вру.       — А-а-а. Мама тоже любит.       Она доедает угощение. Утирает рот тыльной стороной ладони.       — Спасибо! Все было очень вкусно, — благодарит девочка.       Я только киваю.       Даня, на удивление, съел все. Такой маленький, а сколько в него влезло!       Мальчик слезает со стула и, протягивая руки, идет к Барсику, который только что успел доесть свою порцию и вылизывал лапу. Кот испугано срывается с места и мчится в коридор. Даня с восторженным визгом бежит за ним. Из комнаты слышен топот и недовольное кошачье мяуканье.       Я встаю из-за стола и убираю грязные тарелки в раковину. На них остается мерзкий жирный след.       Девочка снова утыкается в телефон.       Я мою губкой посуду. Вода горячая, почти обжигает.       Смотрю на свои руки — под ногтями — ничего. Я чистил их щёткой под струей воды после всего этого. Долго. Несколько раз.       — А Барсик у вас живет? — вдруг спрашивает Лиза, не отрываясь от экрана. — Я думала он ничейный.       — Да. То есть… почти. Он заходит в гости.       — Вы его котлетами кормите?       — Всем, что есть.       — Вы — хороший, раз животных любите.       Я замираю.       — Может быть, — выдыхаю.       Потом медленно закрываю кран и вытираю руки о полотенце. Оборачиваюсь к девочке — такая милая, с колечками у висков, выбившимися из хвоста. А я накормил ее этим… Совесть все-таки есть и она колется.       А потом я вспоминаю про останки под ванной. Там только кишечник, кожа, глаза и какие-то жилы, все то, что на фарш пустить побрезговал. Надо бы выкинуть… Или палевно? Или сжечь потом где-нибудь?.. Но из квартиры выйти не могу, но может Лиза. Ребенку такое я не доверю. Разве одежду с трупа разрезанную выкинуть.       — Слушай, а можешь сходить выбросить мусор? — прошу я девочку, расставляя тарелки сушиться. — У меня тут тряпки старые от приборки остались, все не могу выкинуть.       — Давайте, — соглашается Лиза. — Меня мама часто просит.       Иду в комнату и приношу девочке пакет. Она проходит в прихожую, одевает обувь, берет его.       Я вспоминаю написанное в записке — от трупа надо избавиться полностью. Но не в унитаз же смывать! А на мясорубке перекрутить это я уже психологически не смогу…       — Погоди, у меня тут еще пакет, — говорю, меняя первоначальное мнение. — Немного тяжелый, но ты донесешь.       Иду в ванную комнату, достаю из-под ванны черный пакет с мерзкой массой. Килограмма два-три — не меньше. Проверяю насколько плотно он завязан — пойдет. Возвращаюсь в прихожую. Ноша неприятно оттягивает руку.       — А что там? — любопытствует Лиза.       Вопрос заставляет растеряться. Я не знаю что соврать, потому что не могу сообразить, на что по консистенции похоже что-то неорганическое на содержимое мешка.       — Это… свиные потроха, — говорю девочке самое близкое из возможного. — Кожа и обрезки, то что в фарш не пошло. Мама хотела выкинуть, да забыла вчера.       — Я вынесу, — говорит Лиза. — Я сильная, вы не смотрите, что худая.       Сначала смотрю в глазок, но на лестничной клетке никого нет. Затем открываю входную дверь, даю Лизе пакет. Она принимает, морщится под весом, выходит из квартиры и идет в сторону мусоропровода. Я провожаю ее напряженным взглядом, опасаясь, что не выскочил бы псих, который «осчастливил» меня таким «подарком».       Но в подъезде пусто. Вскоре Лиза возвращается.       — Выкинула? — интересуюсь я.       — Да.       — Не у мусоропровода поставила?       Она мотает головой.       — Мне бабу Глашу жалко, что тут полы моет. Мама говорит, что нужно уважать чужой труд.       — Это верно, — немного успокоившись, говорю я и впускаю ее обратно в квартиру.       Лиза сбрасывает обувь, достает из кармана телефон и снова утыкается в экран. Садится тут же на пуфик в прихожей.       — Когда же мама придет, а то я в школу опоздаю…       — Скоро, — говорю я.       Топот приближается. Даня выбегает из комнаты, раскрасневшийся, с Барсиком на руках — кот терпит, но смотрит на меня жалобно, как мне кажется.       — Дядь Вася, — пацан задирает голову, — а Барсик почему такой пузатый?       — Много ест.       — Котлеты любит?       — Любит, — говорю я. — Очень.       — Я тоже люблю, — Даня прижимает кота к груди. Барсик недовольно машет хвостом.       Снова раздается трель звонка, заставив вздрогнуть.       Поворачиваюсь и смотрю в глазок.       — А вот и ваша мама пришла! — объявляю детям, чувствуя облегчение.       Открываю дверь. На пороге стоит тетя Люда — усталая, видно, что торопилась.       — Взяла талончик, — сообщает она мне, отдышавшись. — Как дети?       — Тут, все хорошо. Я их это… котлетами угостил. Готовил вчера на неделю.       — Ой, да мы бы успели позавтракать… А то неудобно как-то.       — Ничего, у меня мама вчера много свинины привезла, так что я один столько не съем.       — Спасибо тебе, Васёк, — тётя Люда гладит меня по плечу. — Золотой ты парень. Бабушке твоей на том свете, — царствие ей небесное! — есть чем гордиться. Такого внука вырастила.       — Спасибо, — киваю я.       — Дети, собирайтесь! — скомандовала тетя Люда и помогла сыну одеть тапки.       Даня выпускает из рук кота. Барсик ощутив свободу, радостно убегает на кухню.       Лиза надевает обувь и выходит за дверь. Дети со мной прошаются уже в подъезде.       — До свидания, — говорю и закрываю за ними дверь.       Смотрю в глазок. Семейство поднимается наверх. Даня что-то рассказывает, размахивая руками. Лиза слушает музыку. Тётя Люда устало опирается на перила и идет вверх.       «Они съели человечину, — думаю я с ужасом. — И им понравилось».       Уф, прислоняюсь лбом к косяку. Пронесло?..       Тишина.       Нужно что-то делать с оставшимися котлетами… Да еще и на учебу надо, но раньше назначенного срока я не могу выйти из квартиры.       Черт! Пропущу пары.       Нахожу свой сотовый. Звоню Марине.       — Привет, — говорю.       — Привет!       — Я не приду сегодня на пары, плохо себя чувствую.       — Ой, а чем заболел?       — Да… Простыл немного, — вру.       — Слушай, тебе купить чего в аптеке? У нас как раз первой пары нет, забежать могу хоть сейчас.       — Нет, спасибо. Но… я был бы рад, если придешь.       — Тогда захвачу малиновое варенье, если у тебя нет.       — Нет. Приходи.       — Хорошо, скоро приду. Я все равно уже к учебе собраться успела.       Вешаю трубку. И только сейчас понимаю ЗАЧЕМ пригласил девушку к себе.       «Я псих, теперь тоже полный псих», — укоряю себя.       Только что я разговаривал с ней — голос тёплый, мягкий, с той самой ноткой заботы, от которой у нормальных парней бабочки в животе. А у меня сейчас вместо бабочек — трупные черви, которые копошатся где-то кишечнике.       Передергивает.       Иду на кухню и смотрю на гору котлет на подносе и противнях в духовке. Их еще много. Очень. Мне тоже придется есть.       — Нет, — говорю вслух. — Я не буду её этим кормить.       Барсик, дремлющий у плиты, открывает один глаз. Смотрит на меня с кошачьим презрением. «Будешь, — читаю я в его жёлтом взгляде. — А то убьют».       Позвонить Марине? Сказать, что не надо приходить? Но она уже собралась, уже, наверное, вышла из дома. И если я сейчас ее прогоню, что она подумает? Что я — ненормальный и не станет со мной встречаться! Этого я не переживу.       А, вдруг, у психа есть ключи от моей квартиры?!       От этой мысли холодок проходит по затылку.       А что если он наблюдает? Что, если он сейчас смотрит на подъезд из соседнего двора? Или хуже — сидит у кого-то в квартире, смотрит в камеру, которую прикрепил, пока меня не было дома?       Я обвожу взглядом прихожую. Стены. Плинтусы. Розетки.       — Блядь.       Бросаюсь к компьютеру, включаю и быстро гуглю, как выглядят подслушивающие устройства. Маленькие, чёрные, с проводами. Или без проводов. Их можно легко заказать в интернете.       Начинаю обыскивать квартиру.       Проверяю каждую розетку и лампы. Ничего. Чисто. Проверяю карнизы, батареи, вентиляционную решётку в ванной.       Ничего не нахожу и чувствую себя сумасшедшим. Или хорошо спрятали… или смотрели все это время из окна? Только сейчас понимаю, что не задернул шторы. Подхожу к окнам и исправляю это недоразумение.       А потом понимаю, что Марина вот-вот придет.       Мне надо принять душ, переодеться. Выглядеть ухоженно. Мне надо сделать так, чтобы она ни о чём не догадалась.       Заставляю себя пойти в ванную комнату, раздеться и забраться под душ.       Вода горячая, приятно. Смываю с себя эту ночь. Но трупятина находится внутри тела вместе с котлетами. Кажется, что из пор лезет тот самый сладковато-гнилостный дух. Намыливаюсь два раза. Третий — хозяйственным мылом, едким. Кожа горит, становится красной, как у варёного рака.       Закрываю воду, выхожу, заворачиваюсь в полотенце. Смотрю в зеркало.       Из отражения смотрит почти чужой человек. Под глазами синие круги. Выгляжу не очень здоровым, но зато впишется в легенду. На лбу — ссадина, не помню, где поставил. Может быть, в кладовке, пока молоток искал. Но если улыбнуться…       Улыбаюсь.       Нормально. Почти как всегда. Только улыбка не отражается в глазах. Может, не заметит.       Причесываю гребешком волосы. Затем отираюсь наскоро полотенцем, вешаю его на крючок из стены и прохожу в комнату.       Одеваюсь. Свежие джинсы, чистая футболка. Кофта — та, в которой я понравился Маринке, — серая, мягкая, с высоким воротом. Пшикаю одеколоном. Немного, чтобы перебить неприятный запах, если он есть.       Наскоро прибираюсь в квартире, хотя чувствую, что вряд ли успею.       Застилаю кровать новым покрывалом — ту, на которой ещё вчера лежал труп. Полы мыть некогда, но крови на них не видно или не накапала. В ванной комнате уже успел протереть тряпкой еще вчера во время жарки проклятого мяса.       На кухне почти чисто. Бачок после варки костей отношу в кладовку — помою потом. Только сковорода с пригоревшим жиром на плите, отправляю ее в раковину и замачиваю.       Смотрю на гору котлет. Слишком много. Надо спрятать хотя бы часть.       Кидаю пять десятков в пакет и сую в холодильник.       Пятнадцать котлет оставляю на подносе, который ставлю на стол.       Да, я псих. Потому что не смогу это съесть в одиночку.       На вид они совершенно обычные. Домашние. С лучком, с чесночком, с чёрным перцем. Я специально добавил много специй — на форуме писали, что они перебивают специфический привкус просроченного мяса. Мне показалось, что получилось. Детям понравилось.       Марину заставлять есть не буду. Просто предложу — откажется — моя совесть чиста, буду надрываться в одиночку.       — Может стоит заказать пиццу? — шепчу здравую мысль. — Или сделать яичницу?..       Звонок в дверь раздаётся, заставив вздрогнуть. Теперь уже на готовку нет времени.       Марина пришла?       Бегу в прихожую, смотрю в глазок и с облегчением вижу подругу.       Отпираю замок и открываю дверь. Сердце колотится где-то у горла, но я улыбаюсь — широко, искренне, как умею только когда вижу её.       На пороге стоит симпатичная девушка. Розовая от мороза, в пушистой шапке с помпоном, из-под которой выбиваются светлые пряди. Глаза — васильковые, огромные, с длинными ресницами. На щеках — румянец. В руках — стеклянная банка с малиновым вареньем, а через плечо кожаная сумка.       — Привет, — говорит она, и голос её — как глоток свежего воздуха для утопающего. — Я волновалась. Ты бледный.       — Всё нормально, — выдыхаю я. — Проходи.       Она заходит. Раздевается. Я запираю дерь и помогаю ей снять оранжевую теплую куртку — касаюсь её плеч, и от этого касания по телу разливается тепло, такое живое, ободряющее, что почти стирает всё, что было ночью. Почти.       — Чем пахнет? — она принюхивается, идя на кухню. — Ой! Ты готовил!       — Котлетки, — говорю я, идя следом, и голос почти не дрожит. — На завтрак.       — Да ты настоящий повар! — восхищается она, увидев гору котлет.       — Ой, и не говори. Будешь чай?       — Вот тебе малиновое варенье, — она ставит банку на стол.       — Спасибо. Садись, — я киваю на стул.       Она присаживается. Смотрит на меня с хитринкой.       — Ты правда заболел? Или прогулять решил?       — Правда. Но сейчас полегчало. Будешь завтракать?       — С удовольствием.       Становится страшно. Я должен был бы сгореть от стыда, но вместо этого чувствую только болезненную надежду и облегчение. Где-то в глубине души пищит голосок совести: «Скажи ей. Скажи ей правду! Или ты трус?»       Нет. Не хочу. Это слишком страшно, а я не хочу ее пугать. Поэтому сейчас я налью ей чай, положу варенье — её же, малиновое. И подам котлеты.       — Ты чего застыл? — она улыбается. — Все хорошо?       — Да.       Я наливаю ей чай. Подаю чистую тарелку и хлеб. Сажусь. Придвигаю к себе остывшую чашку своего чая. Кладу Марине на тарелку три биточка. Себе — пять. Не потому что хочу, а потому что их надо куда-то девать.       Марина берёт вилку, отламывает кусочек. Я смотрю, как она подносит его ко рту. Как губы смыкаются. Как девушка жуёт. Медленно. Размеренно.       — Вкусно, — говорит она, проглатывая. — Очень нежное мясо. Что это? Свинина? Говядина? Не могу угадать.       — Там мясо кролика, — улыбаюсь я, и улыбка уже не кажется безумной. — Бабушкин рецепт.       — Твоя бабушка готовила потрясающе, — Марна откусывает ещё. — Я помню те пирожки, которые ты приносил на пары. Тоже её рецепт?       — Тоже. Но их готовила мама.       Марина с аппетитом ест. Я смотрю и составляю компанию, чтобы не выделяться. Изображаю, что мне тоже вкусно, хотя я предпочел бы есть все что угодно, но не это.       Как ни странно, испытываю уже не отвращение, а нежность. Она сидит напротив меня, в моей кухне, жуёт мои котлеты, и мир кажется почти нормальным.       — Налей еще чаю, — просит она.       Я наливаю. Она открывает банку с вареньем, кладёт две ложки в свою кружку, размешивает. Пар поднимается к потолку, пахнет малиной.       — Слушай, — она поднимает глаза. — Я хотела спросить. Ты серьёзно ко мне относишься? Или так… развлечение?       Вопрос застает врасплох.       — Серьёзно, — говорю я, и голос не врёт. Впервые за последние часы я говорю правду. — Очень серьёзно.       Она улыбается. Трогает меня за руку.       — Я тоже.       — Давай, сходим на выходных в кино? Я приглашаю.       — Давай. Только фильм выберем вместе, хорошо?       — Конечно.       Мы сидим, держась за руки, над чайными кружками и тарелками с котлетами. Она говорит что-то про учёбу, про дурацкого преподавателя по инженерной графике, про то, как она вчера с подружками ходила в кафе. Я киваю, слушаю, но внутри — тихая паника.       Я не знаю, где сейчас маньяк, время уже истекает или истекло. Не знаю, что будет и, возможно, я из собственной трусости подставляю под удар понравившуюся девушку.       Марина доедает третью котлету. Вытирает губы салфеткой.       — Можно добавки? — спрашивает, и глаза у неё такие красивые. — Ты слишком вкусно готовишь.       — Я старался, — вру и кладу ей еще котлетку. — Ешь на здоровье.       «На здоровье», — повторяю про себя, и нервный смех душит меня изнутри. Хочется зарыдать, забиться в угол, выкинуть все котлеты в окно. Но вместо этого я сижу с прямой спиной и улыбаюсь девушке, с которой хочу встречаться.       — А ты чего не ешь? — она замечает, что моя тарелка не пуста.       — Я просто задумался, — заставляю себя снова есть с довольным видом.       — Выпей чаю с малиной, — она пододвигает ко мне банку. — Малина жаропонижающее.       — Спасибо. Но у меня нет повышенной температуры, — пробую угощение, малина ароматная, домашняя. — Просто горло побаливало.       — Выздоравливай! — желает она.       — Благодарю.       Я пью чай с малиновым вареньем — он сладкий, горячий. Вкусный. Малина перебивает привкус гадких котлет.       Девушка смотрит на меня, и в её взгляде столько тепла, что на мгновение я забываю. Забываю про труп, про ванну в крови, про мясорубку, про записку. Про психопата, у которого, возможно, есть ключи от моей двери.       — Спасибо, что пришла, — говорю ей. — И еще раз благодарю за варенье.       Барсик просыпается и подходит к гостье, трется о ее ногу.       — Ой, а это твой кот? Как зовут? — спрашивает Марина.       — Мой, — отвечаю я. — Если захочет. Он так-то в подъезде живет, заходит в гости. Барсиком кличут.       — Какой хорошенький, — девушка гладит кота и чешет за ушком. Тот мурчит.       Закончив завтрак, Марина помогает убрать со стола — хотя я не просил. Моет посуду. Вытирает руки о моё кухонное полотенце, смеясь, что оно мятое. Затем мы перебираемся в комнату, садимся на кровать, где ещё вчера… Но я решаю об этом не думать.       Она прислоняется головой к моему плечу.       — Как хорошо, — шепчет она. — Мне так спокойно с тобой.       — Мне с тобой тоже.       Я обнимаю её за плечи. Она пахнет цветочным шампунем и малиной. Моя Марина. Живая, тёплая, здесь, рядом.       Мы говорим о каких-то глупостях, смеемся и все становится почти хорошо.       — Ой, мне на пары пора! Пойдешь? — предлагает Марина.       — Завтра. Сегодня хочу отлежаться, чтобы не простыть совсем. А тебе удачи.       Девушка собирается, а мне очень не хочется оставаться одному.       Мы обнимаемся на прощание в прихожей, она чмокает меня в щеку, что так волшебно и удивительно, а потом говорит:       — Я позвоню, как пары закончатся.       — Звони. Сходим, погуляем, — говорю. — Думаю, уже буду лучше себя чувствовать.       — Хорошо.       Она скрывается за дверью и я запираю замок.       Надеюсь, она не узнает. Никогда не узнает из чего были котлеты.       Я остаюсь один в пустой квартире. Барсик подходит и трётся о ноги.       — Что ты на меня смотришь? — шепчу я. — Я не маньяк. Я просто… хочу жить.       Кот молчит.       Иду к окну. Отодвигаю штору и смотрю вниз. Марина выходит из подъезда, кокетливо поправляет шапку, идёт к остановке. Снег падает крупными хлопьями, ветер гонит позёмку по асфальту. Красиво… Как в страшной сказке.       Внезапно слышу, как сотовый вибрирует и издает мелодию, объявляя, что мне пришла смс-ка.       От Марины, наверное. Интересно, она изменила планы?       Подхожу к столу и беру телефон. Сообщение оказывается не от нее, а от неизвестного номера. Просыпается липкая тревога.       Открываю и читаю текст: «Молодец, ты выполнил тестовое задание и получишь вознаграждение. Если расскажешь кому-нибудь, то я тебе не завидую».       Внезапно приходит еще одна смс. Я открываю ее и вижу, что мне пришел перевод на карту в размере… трехсот тысяч рублей.       В шоке смотрю на цифры — таких денег у меня отродясь не было! Это большая сумма. Если это не развод от мошенников, то я уже не бедный студент. Радуюсь и пугаюсь одновременно. Но явно тут не все так просто…       Приходит третья смс-ка, заставив вздрогнуть от трели. Снова тот же незнакомый номер. Открываю сообщение, вспотев.       Читаю текст: «Если хочешь еще больше денег, предлагаю сыграть в игру. Согласен — пришли «да» на этот номер. Не ответишь — больше мы не увидимся»       Соблазн просто адский. Но еще подобного задания я не выдержу. Если вот это было «тестовым», то что может ждать впереди?.. Плясать под дудку маньяка, даже за большие деньги… странно, глупо, безумно…       Интересно, у меня есть время подумать или ответ нужно дать именно сейчас?       А потом вспоминаю Марину — ее улыбку, теплый взгляд, нежный голос и принимаю решение.       Удаляю сообщения от неизвестного номера, чтобы не было соблазна согласиться. Гашу экран телефона и откладываю его на стол.       Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а я не хочу быть глупой мышью.