Новые Боги прогнившего Мира

Перед Рисом предстала сплошная сотканная из плотного тумана поволока тьмы, от которой невозможно выбраться. Выглядела эта субстанция странно, местами даже очаровательно: чистый антрацит с яркими тонкими линиями красного. Она подступала к нему ближе с каждой секундой, которая длилась в его сне как час. Он пытался коснуться ее, снять с себя эту чертову пелену, но она наступала, хваталась и укрывала собой как теплое одеяло, шептала нежные слова, такие легкие и в то же время давящие и сжимающие сердце. «Ты умрешь так же, как и они, мой мальчик», – говорила она, ее голос как песок на ветру – еле уловимый и слегка шершавый. У нее не было тела, не было глаз и губ, но голос звучал совершенно отчетливо в сознании Риса. Он был везде и в то же время нигде, слышался отовсюду, но через несколько секунд голос раздавался только в одной точке. В голове Риса. «Ищи свое место в жизни, а то умрешь», – шептала она, крепче сжимая его в свои объятия. Рис искал такое место, где мог начать все сначала, где будет в безопасности, где сможет дышать свободным воздухом и засыпать с мыслями о том, как прожить следующий день, верить, что все наладится. Он мечтал, что найдет такое место и все его грехи смоются, уйдут в небытие, Рис думал, что сможет их искупить. А сейчас он стоял на перепутье, окутанный тьмой и сомнениями. Он смотрел на две дороги, пытался вглядеться и увидеть тот белоснежный свет, который впервые увидел, когда мальчишкой лежал под капельницами, умирая от большой кровопотери. Но та дорога была для него закрыта, усеяна колючей проволокой и огорожена высоким забором, оставалась только одна: та дорога, где человеческая жизнь ничего не стоила в сравнении с алкоголем и пулями, где его сердце будет испещрено сотнями рубцами грехов, которых теперь даже искупление в местной церквушке ничего не могло решить. Но на той стороне был тот, ради которого стоило сражаться с рейдерами, убивать их и марать свои руки кровью. Ради, казалось бы, невозможной мечты очистить мир от скверны, которая породила души мучеников, Рис был готов на все: вплоть до убийства, если это необходимо, но с каждым разом убеждался, что собственная рука легко и непринужденно лежала на кобуре, готовясь в любой момент вытащить пистолет и выстрелить. Возможно от того, что это просто и теперь уже…правильно? Не спрашивать других о том, кто они, не сомневаться в своем решении и забыть про свою совесть. Да, это было очень просто, словно найти тот тумблер, который отвечал за последствия решений, от которых становилось тошно, и выключить его, забыть о нем. «И ты уже сдаешься? Думаешь, что твое место рядом с ним?» – удивлялась она, ломая кости Риса, выворачивая их наружу как сюрреалистичную скульптуру. Тьма ломала парня, на его губах чувствовался привкус собственной крови, но он не чувствовал боли, ее просто не было – только вкус меди и пепла. В попытке закрыть глаза и не слушать ее Рис не преуспел, в сознании она исходила из его головы. Она словно чертов голос разума, хоть и в ужасном обличии. «Ты не веришь мне? Смотри», – она отступила, и перед Рисом было уже не перепутье, а белоснежная комната, в которой мелькали тысячи силуэтов, словно языки огня ночью на костре. Темные и светлые, они практически сливались с комнатой. Рис в этой комнате почувствовал облегчение, вывернутые кости заново встали на свои места, но ноги слабели с каждым шагом. Он пытался дойти до очертания тени, напоминающей ему Вона. Хотелось увидеть его в последний раз, Рис даже не думал о том, чтобы дотронуться до него или хотя бы обнять. Тяжко было видеть, как он умирал, но еще хуже – отпустить вину в своем сердце, понять, что в ту ночь Рис сам был жертвой. В глазах выступили непрошеные слезы, которые он быстро смахнул рукой. Оставалось всего лишь несколько шагов, но теперь никаких силуэтов, танцующих словно искры пламени на стенах. «Что ты выбираешь, мой мальчик? Тысячи силуэтов или желтый огонь?» – спросила она в последний раз. Рис проснулся от слепящего солнечного света в глаза. – Давай, детка, просыпайся. Сегодня у нас будет самый продуктивный день в нашей с тобой совместной жизни! – прозвучал голос Джека где-то вдалеке, радостный и полный сил. – Джек, я не готов вставать в такую срань! – пробурчал Рис, крепче укутываясь в одеяло и закрывая свое лицо подушкой. Ответ от Джека пришел незамедлительно: тяжелая туша со всей силы прыгнула на Риса, выбивая из парня доступ к кислороду и к возможному продолжению сна. – Не расстраивай меня, Риззи, – теперь уже не радостный, а требующий тон Джека приглушенно звучал над подушкой. – Тебе опять снился тот сон? Если да, то подай мне хоть какой-нибудь знак! – Сначала прекрати меня давить! – быстро выпалил Рис. Это все, на что хватило нескольких вздохов. Все что мог сказать Джек, так только «О, точно», и теперь Рису стало дышать намного проще. Убрав со своего лица подушку и остервенело сняв с нее наволочку, так как Рис испортил ее своими слюнями, парень начал собирать белье в стирку. Джек сидел неподалеку от Риса и на сие действие смотрел миролюбиво, но поза выдавало обратное: руки, сомкнутые в кулак, и спина были напряжены как натянутая струна. Они уже как месяц жили в том поселении, где Джека вылечили от волчьей лихорадки – в «Новом Лос-Анджелесе». – Так что, кексик? Моя догадка верна? Рис рассказал ему об этом сне два месяца назад и то нехотя, его язык развязался только после двух бутылок текилы и одного минета. Он искренне не понимал обеспокоенность Джека, ведь на навыки и рефлексы сон никак не влиял. Правда, как Джек говорил, когда Рис просыпался от таких снов, на нем лица не было, лишь мертвенная бледность и затянутые мутной пленкой глаза. Рис на его вопрос ответил быстрым кивком. – И что же ты выбрал в своем сне? – вкрадчиво спросил он. Сейчас, когда их лица были на одном уровне и Джек смотрел на него, словно искал ответы Вселенной, Рису становилось не по себе: сомнения вперемешку с искренностью обуревали его. Поцелуй был жестким, сухим и словно доказательством того, что Рис выбрал правильную сторону, ту дорогу, по которой он пойдет без права на сожаления. – Тебя. «Желтый огонь, значит», – промелькнула мысль в голове Риса как вспышка, и с тех пор сны прекратились.