До самого конца

"У каждого есть свои демоны, я это точно знаю. Кто-то пытается убежать от них, спрятаться, зарыть в собственном сознании провокационные мысли и идеи, которые способствуют их пробуждению. Кто-то решается встретиться с ними лицом к лицу и бороться. А кто-то... кто-то думает, что давно готов, что проблема лишь во времени или в невозможности найти объект возмездия, или... на самом деле, только дьявол разберет, какие еще оправдания придумывает наш мозг, когда понимает, что голос разума и здравый смысл потерпели поражение в очередной битве c фатальным чувством ярости и отчаяния..."       – ...мы бежали долго, она все никак не могла поверить, что у нее появился шанс. Что у вас обеих появился шанс, если точнее. Мы остановились переночевать в деревеньке почти в лесу. Там нас, разумеется, никто не ждал, но ночь была довольно теплая – всего лишь сентябрь. – Голос оборвался придушенным кашлем. – Конечно, это был я. Всегда я. Поджигать дома – не тот стиль. – Глухой смешок. – У убийства нет стиля, Грэйс Вайрес. Какая разница, как, верно?..       Рука предательски дрожала, когда она силилась разглядеть поверженного противника сквозь пелену, застилающую глаза.       – Сделай это! – Голос, хриплый и насмешливый, разрывал ее сознание на части. Почему так тяжело? Почему так больно? Ведь она совсем ее не знала, почти ненавидела за то, на что она волей или неволей обрекла свою дочь. – Я убил Абигейл, потому что она ни за что бы не согласилась отдать чертову Диадему добровольно. Будь проклято ваше глупое блэковское упрямство, разве какая-то сверкающая безделушка стоит жизни?! А ты... – Ощерившись, Долохов вновь перевел на нее мутный взгляд. – Ты так любила играть с этой куклой, Грэйс... О, она была красива, и тиара идеально подходила к ее длинным темным волосам, верно?..       Катрина сомневалась, что безумец все еще имел в виду куклу, и ее губы предательски задрожали.       – Зачем?..       – Потому что она совершила ошибку, – пророкотал Пожиратель, хрипло рассмеявшись. – А за ошибки, Грэйс Вайрес... платят дорого.       Он вновь расхохотался, заставив Кэт вздрогнуть. Чья-то рука осторожно коснулась ее плеча, и, повернувшись, она сморгнула предательские слезы.       – Я могу помочь... – сказал Северус, вероятно впервые сомневаясь в том, что нужно говорить.       – Я сама, – ответила она едва слышно. – Спасибо.       – Дом горел так красиво, Грэйс, так величественно... Ты, возможно, считаешь меня чудовищем. Твоя мать тогда говорила что-то подобное... – Долохов насмешливо кашлянул. – Но я выпустил Пламя уже после их смерти. Знаешь... Беллатрисе понравился мой способ, – сипло продолжал Долохов, закатывая глаза. – Эффектные способы расплаты всегда доставляли ей особую радость.       Кэт молча смотрела на Пожирателя, а смысл его слов медленно достигал ее сознания. Где-то за ее спиной Северус шумно выдохнул, едва сдерживая себя.       – ...и тогда она убила родителей Марлин и подожгла их дом тоже, – произнесла гриффиндорка почти одними губами. – Ты почти год позволял мне думать, что это был ты... что все из-за меня...       – Нет, дорогая, – пророкотал Антонин, захлебываясь скрипучим смехом. – Ты сама позволила себе так думать.       Она прерывисто выдохнула, чувствуя напряжение в каждой клеточке своего тела. Рука дрожала, а жесткий смех вызывал чудовищную головную боль. Она знала, что зельевар стоит сзади, готовый помочь ей. Чем угодно. Когда угодно. В любую секунду.       Обман и ложь с самого начала. Изощренная месть и не более. Она всего лишь оказалась дочерью "неправильных" родителей – вот и вся трагедия.       Зажмурившись, Кэт почувствовала, как рука зельевара спокойно сжимает ее запястье. Ей не нужно было смотреть, чтобы знать: палочка смотрела точно в грудь Пожирателя. Все внутри переворачивалось и извивалось, а в голове все еще звучал тихий голос брата.       – Ты сможешь сделать это, Грэйс...       – Дом горел так красиво, Грэйс, так величественно...       – Ты сможешь, Грэйс...       Легкий как ветер, но до боли знакомый, словно она слышала его только вчера. Прохладные пальцы крепко сжали свободную руку.       – Авада Кедавра.       И резко отвернулась, зарываясь носом в черную мантию. "...Моя дорогая сестрёнка. Как бы я ни пытался выяснить, что произошло с тобой летом 1968, все шло прахом. Твоя подруга хорошо заметала следы, но клянусь, я сделал все, что мог. В процессе я сумел по-настоящему полюбить свою работу, и все это благодаря тебе. А та несчастная девочка... ты ведь ее тоже знала, верно? То, что я увидел, было ужасно, и я поклялся, что никогда не позволю ничему плохому случиться с тобой. Первый раз я встретил ее на суде в Министерстве вместе с ее родителями. Ее маглорожденный отец был приговорен к лишению палочки и Поцелую, но Пожиратели предложили ей сделку. Знаешь, тогда это происходило сплошь и рядом – в самом деле, если бы они не вербовали маглорожденных и полукровок, они никогда не зашли бы так далеко. О том, что она сделала с тобой, я узнал слишком поздно. Мне... очень жаль. Я не сдержал клятву, и я никогда не смогу простить себе этого. Только на одно могу надеяться: на то, что Джиневра Доэрти ответит за то, что натворила..."       Свет был тусклый, почти приглушенный, и то и дело мигал, реагируя на перебои с электричеством. За окном собиралась гроза.       – По правде говоря, я не знаю, есть ли в этом смысл, – говорила сестра Маргарет Джекстоун, с сожалением закусывая губу. – Девушка не помнит ничего из своей прошлой жизни, и, как врач, ты должна понимать, что для нее это – лучший исход.       – Для нее – да, – отозвалась Лили вкрадчиво. Зеленые глаза сверкнули, и сестра Маргарет вздохнула, сдаваясь.       – У мисс Доэрти никого не осталось, Лили. Как, по сути, не осталось и ее самой. Не кричать, хорошо? – лишь предупредила она, переведя взгляд за спину молодой целительницы. Там молчаливыми тенями замерли Марлин и Сириус. Ни тот, ни другая никак не отреагировали на слова сестры Джекстоун, и та покачала головой, недовольно пробормотав что-то себе под нос. Затем молча кивнула на палату и коротко бросила: – Идите. – Взгляд строгих глаз обратился к Лили. – Следите за тем, что говорят Ваши друзья, сестра Поттер. Для нашего общего блага.       Лили медленно кивнула, переведя осторожный взгляд на Марлин. Та решительно направилась к палате и толкнула дверь. Рыжая целительница переживала – не могла не переживать – за подругу. Слишком многое произошло, и да, Марлин имела право на свою ярость.       Вот только, стоило МакКиннон попасть в палату – и она резко замерла, устремив недоверчивый взгляд вперед. Сириус едва не врезался в девушку, а Лили чуть не сбила с ног Блэка, и оба застыли за спиной Марлин, одновременно поднимая глаза.       Перед ними на своей кровати сидела невысокая худая девушка. Ее темные волосы были забраны в хвост на затылке, а привычная смуглость ее лица подчеркивала острые скулы. Больничная рубашка придавала ей болезненный вид, но лишь до тех пор, пока девушка вдруг не вскинула голову. Ее глаза, темные и спокойные, внимательно оглядели вошедших.       – Привет!       Марлин, которая уже занесла ногу, чтоб шагнуть, вновь замерла, склонив голову набок. И Джин... Джин вдруг широко улыбнулась, не отрывая от нее внимательных темных глаз. И столько искренней радости было в этих глазах, что Марлс, резко дернувшись, вдруг посмотрела на нее долгим взглядом и... медленно улыбнулась в ответ.       – Привет, – отозвалась она едва слышно. Мокрые дорожки на ее щеках высохли, едва появившись. – Как твои дела?..       Улыбка, на миг исчезнувшая, вновь осветила лицо пациентки Доэрти. "...Он разговаривал со мной, когда мне становилось невыносимо даже смотреть на свое отражение. Я видел твой взгляд, застывший в собственных глазах, и от этого взгляда бросало в дрожь. Это Он сказал, что я могу представить, что разговариваю с тобой. Иногда мне кажется, что ты мне отвечаешь. Мы редко виделись в последнее время, Марлс, но я знаю, ты всегда помнила, что нет ничего прочнее семейных уз. Семья – то, за что стоит бороться. Семья – то, за что стоило умирать..."       Камин весело разбрасывался языками пламени, и поленья уютно трещали в тишине роскошной гостиной. Белокурая леди Малфой заметно нервничала, то и дело поглядывая на огромный циферблат часов ручной работы какого-то известного в Косом переулке мастера. Гости опаздывали, вынуждая ее тревожно коситься на увлеченного игрой сына. Она знала: Драко очень ждал прихода гостей. После всего, что произошло, после многочисленных обысков мэнора и временных переездов то в одно место, то в другое, ее мальчик соскучился по особняку. И, честно говоря, она скучала по дому не меньше.       Чары трансгрессии сработали неожиданно, и Нарцисса невольно вздрогнула, вдруг услышав голоса в холле.       – Я не уверена, что должна была...       – ...когда-то все же нужно было, сестричка.       – Честно говоря, все это время я думала, что ты назвал меня сестрой в... порыве. Мы могли умереть, и все такое.       – Но мы живы, верно? – В голосе едва заметно проскальзывало раздражение, а в следующий миг Сириус Блэк переступил порог гостиной Малфой-мэнора. Следом за ним, настороженно переглядываясь, из полумрака холла вышли еще две девушки.       Нарцисса замерла, пристально вглядываясь в длинный темный хвост и иссиня-черные глаза Катрины Вайрес. В том, что перед ней дочка ее дядюшки Альфарда, у леди Малфой не возникало никаких сомнений. Вторая девушка хмыкнула, привлекая внимание, и Нарцисса придушенно вскрикнула, поднеся ладони к губам. Перед ней, склонив голову и неуверенно улыбаясь уголками губ, застыла Андромеда Тонкс.       – Меди! – прошептала леди Малфой, замотав головой. Старшая Блэк тут же бросилась к сестре и заключила ее в крепкие объятия.       – Лучше поздно, чем никогда, дорогая, – проговорила она, ласково перебирая белокурые локоны Нарциссы. – Лучше поздно, чем никогда... "Я думал, что Дневник действительно помогает мне, но в последнее время начал замечать некоторые странности. Иногда я забываю то, о чем думал всего несколько мгновений назад, словно вместе с тяжестью и тоской исчезают мои воспоминания. Вчера я вдруг понял, что не помню ничего из того, что делал за последние несколько недель. Я узнал, что уже давно числюсь пропавшим без вести, и никто точно не знает, чем я занимался перед тем, как исчезнуть. Все... все, что я помню, это девушка, которую я встретил в Лондоне летом 1978. Так вышло, что именно в том году мне нужно было оформить договор с одним из отделов Министерства магии. Она спрашивала дорогу, но ты же знаешь, я не силен в названиях улиц Лондона. Мы разошлись, и только потом, спустя пару часов, мне показалось странным, что я совершенно не помню ее лица. Помню только, что после меня она говорила еще с двумя прохожими, и одну из двух ее собеседниц я определенно уже встречал раньше. Однажды я видел ее с тобой на вокзале Кингс-Кросс. Кажется, Лили. Лили Эванс. Дождавшись удобного момента, я подбросил ей записку с просьбой встретиться и поговорить. Мне нужно было знать, почувствовала ли она то же самое, Марлс. Мне хотелось понять, что если... но в тот день мне срочно пришлось уехать, и встреча не состоялась. Может быть, если бы я знал тогда..." Март 1982 года POV Марлин МакКиннон       Безумный крик Дневника еще долго преследовал меня, не давая спать по ночам. Должно быть, те же демоны одолевали Катрину, уничтожившую проклятую Диадему, и Рега, опустившего меч Гриффиндора на шипящую раскалившуюся добела Чашу. Несмотря на то, что все кончилось, война кончилась... кошмары только начинали истязание наших мыслей, искажение эмоций, затуманивания сознания. Сириуса еще долго преследовали гаснущие глаза кузины Беллатрисы и проклятия, которыми осыпал всех вокруг поверженный Дамблдором лорд Волан-де-Морт. Долгое, безумно долгое время я наблюдала, как клеточка за клеточкой, искра за искрой приходит в себя бледная от множества бессонных ночей Катрина. Я знала, ей снился Долохов, его скрипящий смех и свистящий шепот, его яростный крик и приторно-доброжелательный темный взгляд. Она долго не могла простить себе собственных сомнений, но присутствие Северуса вселяло в нее некое подобие уверенности. Я знала, они справятся вместе.       Лишь спустя несколько недель я решилась вновь прикоснуться к Дневнику – я хотела его сжечь, когда вдруг заметила, что пожелтевшие страницы были исписаны самыми разными почерками. Десятки людей вложили в Дневник свою душу, во всех чудовищных смыслах этого выражения. Предпоследней владелицей была Джиневра Доэрти, избавившаяся от Дневника как раз вовремя, чтобы спасти свою жизнь, но недостаточно вовремя, чтобы сохранить собственное сознание. Последним обладателем Дневника был мой покойный брат... Александр Чарльз МакКиннон.       Я перечитывала записи множество раз, не в силах оторваться несмотря ни на какие уговоры Сириуса Блэка. Он твердил, что мне ни в коем случае нельзя волноваться, но разве я могла всерьез уничтожить вещь, которая была последним, что мой несчастный брат держал в руках?.. В один из таких моментов, вновь перечитывая записи, я наткнулась на последнюю и готова была поклясться: ее не было в Дневнике раньше. "Моя дорогая сестренка, даже не думай о том, чтобы грустить обо мне. Разве недостаточно было поводов для грусти в той, другой жизни?.. В жизни, где шла безумная война, грозящая уничтожить все на своем пути? Это твоя жизнь и твоя история. Кому, как ни тебе, продолжать писать?.. Я очень хочу, чтобы ты была счастлива. И ты будешь счастлива, Марлин МакКиннон. Всегда любящий тебя брат Алекс"       Я провела рукой по твердой шершавой странице и сморгнула слезы, застилающие глаза. Наверное тогда, в тот самый момент я решила действительно последовать его совету. Я должна написать историю?.. Я напишу.       – Присмотри за кузиной Линдой, братик... – прошептала я с дрожащей улыбкой. – Акцио, перо и чернила!       Дверь приоткрылась, и в комнату черной тенью скользнула Катрина. Заметив мой странный взгляд, она вскинула брови и усмехнулась, даже не пытаясь скрыть интерес.       – Боюсь спрашивать, что ты задумала, – заметила она, опускаясь рядом.       Я покачала головой, пряча улыбку.       – Помнишь, я говорила, что записываю все для будущего поколения? – заговорила я, задумчиво обмакнув перо в чернила. Кэт кивнула, наблюдая за аккуратными отточенными движениями пера, выводящего на пергаменте заголовок.       Я бросила на Катрину быстрый заговорщический взгляд и машинально положила руки на уже начавший округляться живот. Причина моего головокружения оказалась весьма и весьма банальной... впрочем, оттого не менее волнительной.       – Когда мы были в вашем возрасте или чуть старше, мы пережили темное и тяжелое время... – заговорила я негромко, и перо с легким скрипом заскользило по пергаменту, готовое записать мою историю от начала и... да, до конца.       До конца, за которым последовало новое начало, новая жизнь. Новый мир. Так, как все когда-то уже начиналось и... так, как это должно было быть.