Семь долгих лет

      Биска нахмурилась, когда почувствовала боль в спине. Снова тренировочные схватки? Когда подобное случилось в первый раз, Альзак схватил её в охапку и потащил к Полюшке, но та сказала, что всё в порядке, и что подобное случается незадолго до родов.       Снова боль. На этот раз — в животе. Как назло, рядом нет никого. Она пришла на пляж, к тёплому морю, пока остальные обустраивали дома: чинили стены, полы и крыши, ставили мебель, застилали кровати. Макс и Макао под присмотром сестры Джета, которая входила в гильдию стеклодувов, делали оконные стёкла для пустых потрескавшихся рам. Пусть и тепло, но может пойти дождь. Да и ночью значительно холодает.       Альзак бы не покинул жену, если бы Вакаба не утащил его в лесок. Мол, посмотрим, что тут за живность обитает. А ты же у нас с ружьями, поди, подстрелишь кого. Да, запасы есть, и их достаточно, но лучше на всякий случай посмотреть, есть ли на острове кто-то или что-то съедобное.       Биска закричала, зовя хоть кого-нибудь. Стало ещё больнее, и почему-то сильно захотелось есть. Женщине ярко вспомнилось яблоко, оставленное на столе. Ах, как бы хорошо было его съесть прямо сейчас! Биска внезапно осознала, что сейчас на полном серьёзе расплачется от того, что она — здесь, на пляже, а злосчастное желанное яблоко в сотне метров отсюда. Вот она здесь, а оно там! Такая досада.       И снова боль, с каждым разом наведывающаяся всё чаще и чаще. Кое-как Биска поплелась к домикам, увязая ногами в горячем песке. Когда она шла сюда, было даже приятно, и она старалась «утопить» ноги как можно глубже. Но вот сейчас это очень злило и раздражало. Волшебница плюнула на последствия и перестроилась на «лёгкий шаг», которым обычно пользовалась на заданиях. Отёкшие ноги отозвались жуткой болью, в глазах потемнело — применять магию во время беременности категорически не рекомендуется всеми источниками, от целителя Оуэна из центрального госпиталя, до соседки тёти Льяры. Но походка стала быстрее.       Биска опять позвала, стараясь кричать как можно громче. На её счастье, сидящий на развесистом дереве Ромео заметил, что с ней что-то не так и, отправив Полюшке короткую записку-вестника (кривую и слабенькую, но всё-таки собственноручно сделанную), бросился на помощь.       Дальше женщина помнила всё очень и очень смутно. Домик, который вчера оборудовали под медпункт, причитания Рикерт, Джет, отправленный за Альзаком, и строгое лицо Полюшки, на котором прочно застыло выражение абсолютного спокойствия.       — И чего ты трясешься?       — Но… но я же рожать сейчас буду!       — Ну да, а как же иначе?       — Мне страшно! Я… я не хочу!       — А вот нельзя так, милочка. Раньше надо было думать, хочу-не хочу. А сейчас куда деваться? Все равно само не рассосется! Так, принесите мне воды чистой, да побольше! Пелёнок тоже. И полотенец. Дай-ка, я помогу тебе убрать платье. Тише, тише. Не реви! Дайте мне мокрую тряпку!       Потом были одиннадцать часов боли, страха, мягкого тепла от магии Полюшки и её же строгих, уверенных и внушающих спокойствие команд. Из-за того, что у Биски были первые роды — и сразу близнецы — всё проходило куда хуже, чем могло бы быть. Что-то за пределами «медпункта» взрывалось и грохотало — Биска, всё же, не самая слабая волшебница — и, кажется, началось цунами. Но вот домик наполнился слаженным детским криком, и малышей водрузили матери на живот.       — У них кожа фиолетовая, — сипло прошептала Биска, разглядывая ревущих малышей. — Почему? И глаза красные. А волосы — прозрачные. Или белые?.. А ещё они пятнистые. Как леопарды в зоопарке.       — Тебе кажется, — покровительственно пояснила Полюшка. — На самом деле красная. А пятна — это синяки.       — Синяки?       — Ну, а ты как думала? Они же не через туннель доставались, ударились, капилляры полопались…       — Правда? — изумилась Биска.       — Правда. Осталось совсем чуть-чуть, потерпи.       — Это хорошо, — вынесла вердикт Биска и отключилась, так и не заметив ходившего по потолку безо всякой магии Альзака.

***

      Обычная просторная комната с немного старой, но вполне удобной мебелью. Ничего странного или интересного, если бы не окованные странным материалом двери и пластины на окнах. Больше двадцати человек находится здесь. Это камера для высокопоставленных волшебников, приговорённых к смерти. Они здесь уже четыре дня, до казни осталось всего лишь двое суток. Раз в день людей кормили, выпускали под конвоем в ванную комнату на десять-двадцать минут, не больше. Было душно. Воздуха, проникавшего в помещение через крохотные отверстия вентиляции, явно не хватало, и от этого у заключённых постоянно болели головы. Неестественная слабость могла бы разозлить, если бы не пугающая сонливость.       Первые дни здесь царило оживление: мастера ругались, препирались, ухитрялись передавать весточки на волю через своих людей, затесавшихся в рунные рыцари и солдаты. Но теперь… теперь в комнате-камере царило несокрушимое молчание. Сидя на диванах, креслах, коврах, привалившись к стенам или скрючившись в три погибели, мастера молчали, уставившись в одну точку. Многие пытались заснуть, но постоянное чувство страха и тревоги не давало прикрыть глаза даже на секунду.       Люси сидела на коленях у Джойса, пристроившегося в углу на большом удобном кресле. Сначала, когда схлынул шок и пришло осознание ситуации, она плакала. Долго, беспрерывно, кусая губы и руки, чтобы сдержать всхлипы и скулёж. Эсклз заметил это, утянул в тёплые объятья, шептал что-то утешающее, иногда целуя Люси в макушку и бережно поглаживая её дрожащие руки. Необходимость заботиться о ком-то отвлекала его самого от пораженческих мыслей.       Когда Люси пришла в себя и более менее успокоилась, первой её мыслью было: «Бежать». Однако побег был невозможен, ведь за то время, что Хартфилия рыдала, мастера уже исследовали всю комнату, но выхода не нашли. Люси корила себя за слабохарактерность и трусливость, злилась на свои слёзы. Но мысли снова и снова соскальзывали на неизбежную смерть. Даже когда она пыталась вести разговор или отвлечься от происходящего, всё вокруг напоминало о казни. Отсутствие ключей, из-за чего Люси чувствовала себя голой калекой в клетке с голодными химерами, мрачные люди вокруг, блокирующие магию браслеты на запястьях… они были слишком малы для Люси, и из-за этого у неё немели кисти. Джойс разминал ей пальцы, тёр ладошки, пытаясь хоть как-то помочь.       — Всё будет хорошо, обещаю, родная, — шептал он, прижимаясь грудью к её спине. Это было приятно, несмотря на духоту. — Ты же веришь мне?       Нет. Но она пыталась, честно пыталась сделать это.       Джойс… Люси ловила себя на мысли, что ассоциирует его с Нацу. Вот только даже в самой опасной передряге рядом с Драгнилом Хартфилия чувствовала себя, как в банковском сейфе. А Эсклз… Ложное ощущение хоть какой-то защиты лишь раздражало, потому что появлялись жалкие мысли: «А может, он что-то придумает? Спасёт меня? Он же любит меня, может даже пожертвует своей жизнью!».       Люси ругала себя, пыталась отстраниться от мягких касаний, выскользнуть из тёплых объятий, абстрагироваться от ласкового шёпота, погружающего в счастливое полузабытье. Не получалось. В таком сонном, усталом состоянии она не могла сопротивляться.       Иногда вспоминались оставленные там, на свободе, друзья, и Люси снова злилась на свою эгоистичность и избалованность, снова и снова плакала, надеясь на то, что хотя бы маленькие дети, обычные люди и Биска сейчас в безопасности. Но мир снова и снова сужался до пределов камеры и иногда Хартфилии казалось, что нет ничего снаружи крепости, что никогда не существовало никакой гильдии «Хвост Феи», что она родилась и выросла здесь, в вечной духоте и заботливых, мягких объятьях. Но неимоверными усилиями Люси заставляла себя преодолеть апатию, подолгу разглядывала знак на своей руке. Когда ей это удавалось, волшебнице становилось гораздо лучше, и она тихо-тихо разговаривала с Джойсом обо всём на свете.       Как раз сейчас и было одно из таких просветлений. Джойс рассказывал Люси о долине Светлячков, где до сих пор водятся пегасы, а она слабо улыбалась, неловко поглаживая его широкую ладонь, когда дверь в камеру с еле слышным шумом, похожим на вздох, открылась. Она впустила в комнату поток, казалось, ледяного воздуха.       — На выход, быстро, — сухо скомандовал человек в серой военной форме. Его лицо было скрыто маской, приоткрывая лишь равнодушные алые глаза, хорошо знакомые узникам по предыдущим визитам. — Строиться так же, как и при выходе в ванную комнату. Будьте уверены, сопротивление бесполезно. Любая попытка сбежать закончится тем, что вам перебьют ноги и потащат, куда надо. Ну же, поживее, поживее.       — Что происходит? — проскрипела Ооба Бабасама, что всё время отсчитывала минуты. У неё было потрясающее чувство времени, и потому она понимала, когда приходила пора есть. Жаль только, что пробудилась эта её способность только на второй день, погребённая стрессом и шоком. — Ещё не время для приёма пищи или купания. Куда вы нас ведёте, лейтенант Куор?       — Казнь была перенесена на сегодняшний день, — любезно пояснил лейтенант всё тем же сухим тоном. — А теперь я приказываю вам выстроится и покинуть камеру без лишних эмоций и криков, иначе мои солдаты будут вынуждены применить силу.       Ошеломлённые новостью мастера были отконвоированы к месту проведения казни. Не было ни шепотков, ни попыток переговорить взглядами или поговорить с солдатами: каждый пытался понять, что сейчас, через несколько секунд он будет окончательно и бесповоротно мёртв. Лишь Люси привычно вцепилась в Джойса, прижимаясь к его руке. Он приобнял её свободной рукой, привлекая к себе. Лейтенант, привыкший к этому, никак не отреагировал.       «Не бойся, я рядом, родная!» — так сказал бы Джойс, если бы у него была возможность. Люси была в этом уверена. Проблеск хорошего настроения сошёл на нет: еле переставляя ноги и захлёбываясь беззвучными рыданиями, Люси плелась в толпе, влекомая не теряющим самообладание Эсклзом. Искусанные в кровь губы потрескались, и Хартфилия рефлекторно слизывала солёную, смешанную с потом кровь. Гадко.       Их вывели на какую-то платформу. Было так светло — Солнце, настоящее Солнце никогда не сравнится со светом искусственных ламп! — что болели глаза. Почти ничего нельзя было разглядеть, но можно было различить, что платформа присоединена к глухой стене крепости Королевской Администрации и огорожена каменным забором, за которым толпились возбуждённые люди. Шум толпы не затихал ни на секунду.       Люси через силу приоткрыла глаза. На деревянном помосте перед платформой выстроились в ряд примерно пять наглухо укутанных в тёмную ткань солдат с пистолетами в руках. Ещё дальше располагалась высокая трибуна, за которой расположился принц-канцлер Эван собственной персоной. Он что-то говорил про разрушения, подчинение и непокорность волшебников. Про то, что магия опасна, и будет гораздо лучше, если волшебников сделают цепными зверями в безопасных камерах, выпускаемых на волю в самом крайнем случае, ведь солдаты короля смогут легко защитить граждан ото всех напастей безо всякой магии. Но только солдаты короля Эвана, само собой разумеется.       А люди… люди верили, безоговорочно верили, и то и дело до мастеров доносились воинственные выкрики. Вот на платформу вышел кто-то ещё… волшебники. Богоизбранный Джура, Кагура Миказучи и все прочие сильные маги, старшие волшебники, пойманные орденом Голодных Волков. Люси отчаянно искала среди них кого-нибудь из своих, но, к счастью не нашла. Она ощутила, как вдруг напрягся и даже попытался рвануть в сторону Джойс. Проследив за его взглядом она заметила трёх детишек: двое мальчишек в костюмах простолюдинов и девчонку в сером платье. Зрение становилась всё лучше и лучше, постепенно восстанавливаясь, а дети стояли довольно близко к огороженной платформе, поэтому Хартфилия смогла разглядеть их заплаканные лица и каких-то котят на плечах мальчишек.       — Да начнётся казнь изменников! — торжественно провозгласил канцлер.       Солдаты из конвоя подошли к мастерам и принялись подводить к стене магов в таком порядке, в котором их объявлял почти-уже-король-сукин-сын-Эван. «Кьяртис, „Рог Единорога“, Боб, „Синий Пегас“, Ооба Бабасама, „Чешуя Ламии“, Оокору Бабасама, „Пята Русалки“, Джойс Эсклз, „Саблезубый Тигр“!».       Вот спиной к стене приставили Боба и Кьяртиса, рядом с ними покорно встали сёстры Бабабсама… старушки рыдали и даже не пытались это скрыть. Их украшения, казалось, потускнели, а шикарные причёски давно распались на спутанные седые локоны. Конвоиры попытались выдернуть из толпы приговорённых Джойса, но Люси из последних сил вцепилась в него мёртвой хваткой.       — Не отдам, — покачала Хартфилия головой. — Нет, нет… нет!       Она хотела сказать это жёстко и угрожающе, но получился лишь неразборчивый шёпот, смешанный с всхлипами.       — Пусти… — прошептал Джойс так тихо, чтобы услышала только она. — Не хочу, чтобы тебе сделали больно из-за меня.       — Меня убьют! — сорвалась в рыдания Люси. — Куда уж больнее!       — Ах, любовь, — сладким елейным голоском проблеял Эван. — Прекрасное чувство! Даже волшебники достойны любви, как думаете, дамы и господа? Замените Меллина на кого-нибудь другого, пусть их казнят вместе. Я могу быть добрым даже для тех, кто предал моё... наше королевство.       Вместо Джойса поставили Голдмайна, спокойного и величественного. Его красный ошейник пускал блики начищенными шипами, а шляпа воинственно топорщилась. Не верилось, что этого полного жизни, уверенного в себе человека сейчас убьют.       — Приготовиться! Три… два… один… выстрел!       Громыхнуло. Стреляли разрывными, а потому даже у волшебников, что всегда были крепче и выносливей обычных людей, не оставалось ни шанса. Кто-то в толпе отчаянно закричал, началась паника и давка. Труп Голдмайна свалился прямо на головы людям. Брызги крови расцветили их лица. Кого-то вырвало. Эван отдал распоряжение изменить позиции для расстрела, чтобы остальные тела не валились в толпу, и так уже перепуганную.       Тела мастеров утащили в крепость. Новой партии волшебников заломили руки за спину и повели к стене. Люси сглотнула, когда увидела пятна крови на сером неровном камне. Одно из широких золотых колец Бабысамы — Ообы или Оокору, не суть важно — лежало у стены, забытое и заляпанное красными пятнами. Мастеров поставили лицом к толпе, конвоиры ушли… Люси вздрогнула и попятилась в сторону, увидев направленное на себя дуло пистолета.       — Приготовиться!       — Тише, родная. Всё будет в порядке, только умоляю, оставайся на месте.       — Три!..       — Джойс, я… мне страшно!       — Я понимаю, родная… тише, тише. Закрой глаза.       — Два!       — Не плачь. Потерпи немного, скоро всё закончится.       — Один! Выстрел!       Тела мастеров с гулкими звуками упали, скользя по стене, оставляя на ней красные ленты. Серые камни окрасились в красный, щедро сдобренные пролитой кровью. Пустые глаза Джойса слепо смотрели в чистое, безоблачное небо.