Резонанс

Ичиго часто ловил в себе некое чувство, совсем маленькое, почти незаметное — чувство, будто бы он не один. Никогда не один. При любых обстоятельствах. Очень-очень странное чувство. «Лучше бы я рыдал от одиночества», — временами думал Ичиго, потому что у чувства был отнюдь не светлый оттенок. Ощущение чьего-то присутствия иногда не давало уснуть и мешало свободно раздеться в душе. Это ощущение было не таким, каким обязано было быть. У него были друзья, прикрывающие ему грудь и спину — Ичиго был благодарен им. У него была семья, дарящая тепло, уют и воспитательные затычки — Ичиго любил их. У него была гора знакомых, самых разных — Ичиго старался не забывать и тех. Но когда Ичиго оставался наедине, приходило понимание, что у него есть ещё… кто-то. Кто-то, чей взгляд чувствовался кожей и вспыхивал на ней зябкими мурашками. Обволакивающий и холодный, словно болотная трясина, взгляд. И никак нельзя увидеть следящих глаз, увы. Кто-то, кто следил за ним день и ночь… изнутри. Хроническое чувство преследования, перерастающее в навязчивую паранойю. Вот такое вот интересное чувство. Зимний стылый воздух щипал щёки и нос, сырым потоком бил в лицо. Ичиго в шунпо бороздил просторы чёрного беззвёздного неба, хватаясь за пряди горьковатой реацу, как за путеводную нить. Неугомонная печать разрывалась писком в прорези хакама, будто тщетно пыталась выговорить без зубов: «Беги, пустой! Там пустой!» Фонари, трассы и горящие окна небоскрёбов стремительно проносились под тонкими подошвами варадзи далеко-далеко внизу. Каракурская зима никогда не была холодной. Не было ни снега, ни льда, ни снеговиков, ни детворы на санках. Каракурская зима была сырой и промозглой — эдакий сплошной четырёхмесячный ноябрь, состоящий из беспробудной пасмурности и бесконечных дождей. Облака густились на ночном небосводе, давили массой и накрывали город куполом из какой-то бухтящей, вязкой тишины. — Твою мать! — ругнулся Ичиго, когда из темноты вырвалась когтистая десятипалая лапа и чуть не задела его плечо — благо, успел увернуться. Банкай он активировать умел легко, без всяких излишних спецэффектов, хоть и любил частенько повыпендриваться, наделав вокруг намёты пыли, наэлектризованной его духовной энергией. Но сейчас красоваться было, вроде бы, не перед кем. Широкий плащ с кровавой подбивкой за мгновение обволок его тело, масштабный тесак заменился изящной катаной. Тьма медленно расступалась, будто стекающий дёготь — на поверхности проявлялись очертания чьего-то лица, лишённого щёк, с пустыми глазницами. «Ну и уродливая у него маска», — мимолётно подумал Куросаки. И… испугался. Нет, не пустого — тот был даже милым, если присмотреться получше. Чувство чужого присутствия на опасном, нереально близком расстоянии окатило его с ног до головы, зациклило мысли, ввело в секундный ступор. Расстояние было настолько незначительным, что Ичиго отчётливо мог понимать — расстояния не было вообще. Сердце вдруг стало биться так, будто в груди сердца было два, отбивающих общий такт. Конечности двигались по его воле, но, казалось, так, будто им некто это разрешал. Будто некто сидел внутри, глубоко-глубоко, предсказывал и обдумывал за мгновение каждый последующий шаг Куросаки и давал на всякое движение своё немое согласие. Ичиго сглотнул и почувствовал, как обдувает ветер его лоб, покрытый холодной испариной. А вдруг… а вдруг этот кто-то однажды будет не согласен с его действиями? Не разрешит делать по-своему?.. Ичиго отстранёно чувствовал, как его постепенно пробивала дрожь. Не от холода. Не от мороси. Он паниковал. Он даже не кричал название атаки — просто собрал реацу на кончике занпакто и метнул получившийся сгусток энергии в скалящееся воющее создание. По инерции, чтобы сделать хоть что-то и почувствовать себя не мёртвым. Голубой острый серп рассёк влажный воздух и помедлившего пустого. Очищенная душа звездой метнулась в небо и померкла, сгинув на перекресте миров. Ичиго с ужасом осознавал, как слышит внутри чьё-то мерное, глубокое дыхание.