Резонанс

Тело лежало на кровати, словно труп, свежий, неостывший. Ичиго ввалился в оконный проём с грацией мешка, набитого углём, шумно отодвинув стеклянную створку и впустив в тёплую духоту своей комнаты склизкую сырость. Ему нужно было поспать. Да, просто поспать. И ничего более. Пока что для него сон — это самый верный способ побега. Забыться с помощью снотворных небезопасно, а упиться до состояния полена ему не позволяли принципы и жизненное кредо, которые, наверное, были сильнее, чем… чем что угодно. Кон лежал в первом ящике тумбочки аккуратной зелёной капсулой. В такой форме он был восхитительно неразговорчив. Хоть ему это и не нравилось до чёртиков, но выть, матюкаясь, под иглой в руках Урюу ему не нравилось куда больше. Плюшевый больше своей способности покрасоваться любил только женские фигуры — этот микс и стал для него фатальным. И пока Исида штопал дома его разворошенную плюшевую тушу, Кон соблаговолил побыть тихим и неприметным. Настолько тихим и неприметным, что Ичиго даже забыл про него. Утонувший в своих переживаниях, забыл про то, что его обездвиженное тело может обнаружить Юзу, ведь о незапертой двери он тоже, чёрт возьми, забыл. — Ох, блин, — выругался с облегчением Куросаки, когда гудение в перенапряжённых мышцах, гуляющее по духовному телу, мгновенно перетекло в тело обычное и многократно помножило усталость. Всё обошлось. Слава богам, если те есть. Капитаны Готея не в счёт — им не то, что молиться, в них даже верить не хотелось. Чувство чужого дыхания и сердцебиения в груди плавно отступило от него, словно прибрежная вечерняя волна, стоило только дезактивировать банкай. Теперь возникало такое ощущение, что этот кто-то, кто дышал и наблюдал, тоже невообразимо хотел спать, как и Ичиго. Поэтому смотрел на Куросаки без особого интереса с одной лишь мыслью — покемарить. Ичиго ладонью смачно хлопнул по выключателю лампы — тьма разлилась по комнате мгновенно, будто опрокинутая на детскую картинку банка с чёрной масляной краской.

***

За окном ночь была густая, тихая, непроглядная — темнота смаковала свои последние властные минуты, ведь через четверть часа должен был заняться рассвет. Одеяло накрыло Ичиго с головой, погрузило в душную теплоту и абсурдное, хаотичное пространство быстрого сна. Сознание стало не сознанием, а какой-то чертовщиной — целая новая вселенная, закономерность проделок которой требует миллионы лет изучения. Ичиго не понимал, что он спит. Не понимал, что сейчас он в своей кровати, а не в адской бездне, которая заглотила его в своё брюхо и обволокла плотной чернотой. Ичиго не понимал, что он Ичиго. Знающий о загробном мире практически всё необходимое, он вдруг почувствовал себя душой — настоящей душой. Лишённой бренного тела из плоти и крови, ментальной оболочки, памяти, эмоций — лишённой вообще всего. Не было никакой формы шинигами и меча за спиной, нет. Всё это информационный, посмертный ворох. Он — просто маленький светящийся сгусток энергии, мечущийся из стороны в сторону во мраке, словно карликовая шаровая молния. Однако Ичиго знал наверняка — он куда-то стремился. Ему что-то было нужно. Или… или кто-то был нужен. Он летел и летел, проминая под собой тёплый воздух, беззвучно плакал, кажется, потому что будто бы потерял что-то. И думал о Солнце. О том, что понимает его. Понимает как нельзя лучше. Двигаться во веки веков сквозь вакуум и нескончаемую пустоту, светя неизвестно кому, неизвестно зачем. Никого нет. Ничего нет. Только ты. И твои собственные, неподдающиеся никакой логике ощущения. Когда вблизи почувствовалось чьё-то дыхание, Ичиго обрадовался, как ребёнок. Ринулся к источнику тепла, который был, оказывается, в невероятной близости от него, на расстоянии в один выдох. Этот кто-то дышал так же, как и Куросаки. И определённо был таким же маленьким скоплением светящихся чувств, таким же микроскопическим, одиноким солнцем… Рассвет кротким лучом пробрался сквозь прозрачные занавески в его комнату. Ичиго рвано вдохнул и выдохнул. Но не пошевелился под одеялом, словно парализованный всецело, с головы до ног. Прикосновение почувствовалось невероятно остро, пронзило насквозь каким-то чувством — приятным, будоражащим. Тактильная галлюцинация постепенно обретала форму и теперь была до странного похожа на реальность. Ичиго вновь стал собой — почувствовал и руки, и ноги, и голову. Но как-то… как-то не до конца. Будто чего-то не хватало в нём, будто все мышцы — промяклые и иссушенные, абсолютно лишённые вскипевшей, живой крови. Ичиго дышал глубоко и часто, словно не спал, а лихорадил; ткань одеяла перекрывала ему свежий кислород. Секунды тянулись плавленой резиной, бесконечные, бесформенные. На плече почувствовалась ладонь — широкая, сильная, сдавливающая. Ичиго задохнулся, не открывая глаз, его выгнуло. Складывалось такое ощущение, будто это была его ладонь. Такая живая и настоящая — как если бы половина его души решила устроить произвол и поэкспериментировать с ночными прогулками отдельно от тела и разума. Ичиго инстинктивно потянулся к этой ладони, как растение к свету. Одеяло вдруг стало невообразимо тяжёлым, стало горячим, словно лист накалённого металла. Но Ичиго это нравилось. Очень нравилось. Он вообще не мог вспомнить, чтобы когда-либо испытывал такое всепоглощающее, взрывное наслаждение. Одеяло, очевидно, сейчас было не совсем одеялом: к груди прижималась чья-то грудь, рельефная, вздымающаяся от дыхания; чьи-то руки плотно сжимали плечи, словно железный обод. Чёрт, ему до безумия нравилось это. Нравилось это чувство, которое не выразить словесно. Ему казалось: либо это был он сам — его утерянная когда-то часть души, которая захотела вернуться. Скитавшаяся долго-долго, она сейчас так сладко стремилась слиться с ним, что Ичиго готов был блаженно выть от этой перспективы — вновь полностью стать собой. Либо это был кто-то другой, очень близкий. Самый близкий, до невозможности. Настолько, что мысли и тактильные ощущения обоих сливались в один поток, превращая всё восприятие в совершенную эмпатию. Этот кто-то, к которому Куросаки чувствовал глубочайшую, неизмеримую любовь, будто бы пытался впитаться в него и стать с ним одним целым. Он прижимался, оглаживал оголённую на шее и пояснице кожу, горячо дышал за ухо. Ичиго судорожно сглатывал вязкую слюну, кажется, понимая: чьи-то губы блуждают по его телу и настойчиво ищут губы его собственные. Ощущения были аморфными, да. Но невероятно точными. Яркими. Чрезмерно острыми. Ичиго явно чувствовал дикое сексуальное влечение, хоть и видя перед собой лишь тьму закрытых век. Член ощутимо напрягся под мотнёй бридж, стал упираться оголённой влажной головкой в хлопковую ткань боксёров. Сейчас Куросаки чувствовал себя одним сплошным нейроном, который внедрили в активную линию проводов. Он был готов взорваться. Его тело было слишком маленьким и хрупким для всей этой палитры эмоций, что бы он ни заявлял порой своим частым заносчивым соперникам. Его трусило от наслаждения, словно по нему гуляли разряды в сотни вольт и всё дразнили, играли, забавлялись с его выдержкой. Всё, что касалось кожи сейчас, отдавалось в мозгу микроскопическим ядерным взрывом, сметая вчистую здравый смысл. Этот кто-то, вышедший, наверное, из зеркала, всё же нашёл его губы своими. Рот обволок поцелуй, настолько глубокий и влажный, что Ичиго, не знавший доныне такого, надрывно застонал в голос, совершенно утеряв контроль над собой. Он на хмельной грани яви и сонливого бреда попытался обхватить крепче того, кто был сейчас рядом, прижать ближе. Но руки дотронулись лишь пустоты и с силой упали на грудь. Кто-то призрачный, сотканный из сладкого, желанного огня, исчез в нём. В один миг они стали одним целым. Слившиеся воедино две капли. Некое невидимое, всепоглощающее пламя охватило все внутренности — Ичиго оргазмировал, его дугой выкрутило под пледом и дымкой розоватого зарева. Ощущения наваливались одно на другое с такой неиссякаемой силой, что казалось, словно под рёбрами лопались, как пузыри, белые карликовые звёзды и зарождались сверхновые. Они бомбардировали мозг до полной его отключки, пока не сбили в нём всё в руины. Солнце лениво выкатывалось из-за горизонта под намёты негустых облаков. В такую рань уже попросыпалось неугомонное вороньё и теперь орало что-то нецензурное на своём вороньем, сполна заменяя шум опустевшей сейчас трассы. Ичиго было всё равно. Он уже не спал. Он просто лежал без сознания.