Резонанс

Если практически каждое утро просыпаться не от звона будильника, а от смачного пинка ступнёй по затылку, можно заработать себе небольшое сотрясение и знатно тронуться умом. Ичиго казалось, что он уже. Нет никаких суровых мужиков при катане и чудиков в масках — просто его мозг дошёл до необходимой кондиции, чтобы перестать анализировать всю это чертовщину реального мира и выдумать себе чертовщину собственную, интересную и познавательную. Отец опять залепил ему затычину непонятно за что, старый гад. Куросаки, что и без этого чувствовал себя не проснувшимся, а восставшим, припечатал по острой щетине ответный хук, уж очень расщедрившись на сдачу. Мышцы были ватными и до жути непослушными после этой странной, дурацкой и бурной ночки, однако убийственная сила раздражения сделала всё за него. Исшин вылетел в окно и звучно плюхнулся в траву газона на радость пациентам, что были в палатах, окна которых выходили во двор клиники. — Чёрт, только семь утра… — то ли провыл, то ли простонал Ичиго, уставившись на сильно погнутый циферблат. Будильник был новым, купленным на прошлой неделе. Однако та неделя была школьной, и каждое утро будильник расцветал мужественными шрамами от злобной ладони, упорно тикая стрелками. Ичиго и в этот раз с силой швырнул его на тумбу — у будильника отлетела нижняя маленькая ножка, и тот печально звякнул, угнетаемый. «Что мне снилось?..» — думал Ичиго, сдавливая ладонями лицо в крайнем изнеможении. Остывшая сперма не подсохла, и склизкая ткань белья неприятно липла к паху и бёдрам. Футболка сбилась, пропахла потом, который до сих пор покрывал Куросаки масляным жирным налётом. Ичиго мог с уверенностью заявить — таких поллюций на грани патологии он не испытывал никогда. И ведь это был даже не эротический сон. Чистые ощущения. Совершенно внезапные ощущения, возникшие из абсолютной пустоты и без всякой причины. Его до сих пор потряхивало от пережитого, и он даже не до конца понимал: это было сновидение? Или явь?.. Он точно помнил, как громко, гортанно стонал, и собственный звук пробирал вибрацией каждую разгорячённую венку. Куросаки мог поклясться — ни одна девушка не сможет заставить его настолько забыться от наслаждения, чтобы так самозабвенно млеть. Ни одна, ни две, ни три. Обычно половое созревание действует с абсолютно противоположными намерениями, подталкивая, а не удовлетворяя. И вряд ли у здорового человека выйдет потерять рассудок от оргазма, который был вызван… чем, интересно? Чистой энергией космоса? Ичиго не прикасался к себе, в его опустошённой голове тогда определённо гуляли ветра, а ночь показывала лишь темноту. Поэтому здесь наверняка что-то было нечисто. Он с силой потёр размяклые мышцы шеи. Тело до сих пор сладко трусило, будто бы ночью его нагло украл Кон и быстренько побежал на вписку в общагу при тех. универе — заниматься грязным сексом с тремя второкурсницами и одним третьекурсником сразу, всю ночь напролёт. Но тот спокойно лежал в ящике письменного стола и вообще не подавал никаких признаков жизни, смакуя своё абсолютное алиби. Ичиго, даже несмотря на то, что у него саднил затылок от пятки отца, как-то пьяно, растомлено улыбнулся. Он кое-что понял. Это была тотальная подмена. За последний месяц он впервые не чувствовал себя на грани параноидального психоза. И предыдущее ощущение чьего-то постоянного и близкого присутствия теперь казалось сущей чепухой. Никого не было. Был он. И только он. На замену паранойе пришло некое труднообъяснимое состояние всеобщей целостности и высшего удовлетворения. Ичиго мог бы даже заявить, что подобное может испытывать только тот человек, который нашёл себя в этой жизни — в профессии, в искусстве или в любви. Сейчас стоило просто пойти в душ. Ведь теперь в нём можно мыться спокойно, без всякой мании преследования и судорожных одёргиваний занавески. Хм… И ведь не только мыться.

***

На этот раз в пространстве пробил гарганту менос. Что-то бедняге не понравилось в государственном устройстве Уэко Мундо до утробного воя. Но своими костяными сапогами домики Каракуры давил он недолго. Ичиго прискакал по зову печати мгновенно, как молния. Активировал банкай, размёл облака своей Гетсугой и развалил меноса на плазменные духовные частицы, прибавив работки рядовым в чистилище. А потом свалился на асфальт и зашёлся ритмической судорогой. Ненароком вспомнилась фраза одной наркоманки из «Криминального чтива» о пирсинге — мол, многие ловят кайф, прокалывая себе насквозь кожу раскалённой иглой. Она говорила: в такие моменты каждая клеточка твоего тела будто бы превращается в головку эрегированного полового члена. Фраза бредовая, но точная. Хотя Ичиго сейчас было, кажется, всё равно. Он безбожно матерился с длинным шипением и по нарастающей, несдержанно выстанывал гласные. Видели бы его прохожие, точно бы подумали — извращенец. То ли его накрыла незримая кипящая волна, вместо воды содержащая в себе афродизиак; то ли Урахара опять шаманил в своей лаборатории, на расстоянии ставя на нём эксперименты и ехидно похихикивая в ладошку, — Ичиго не знал. Да и неважно это ему сейчас было, заходившемуся в крупной дрожи. Тело трусило так, что это было бы эпилепсией, не будь это чередой сексуальных разрядок. Эта хрень носила волнообразный характер, поэтому Куросаки даже пошевелиться нормально не мог — каждое движение было рычагом, от которого опять накатывало, всё сильнее от раза к разу. Слава богу, первая половина друзей — в Обществе Душ, а вторая половина — на другом конце города. А иначе у тех был бы хлёсткий, глубокий шок. Ичиго перестал сопротивляться — не потому, что сдался ощущениям, а потому, что мало что уже соображал. Он перекатился по асфальту и лёг на спину, расставив конечности. В тот же миг тело вывернуло чуть ли не до гимнастического мостика. Стон был надломленным, на грани крика. А потом всё прекратилось.

***

Он отчётливо почувствовал, как свалился с немалой высоты и ощутимо приложился головой о бетонный выступ. — Привет, напарник, — мутно, с акустикой послышалось сверху, пока в глазах и голове жутко плыло. — Я думал, ты так и не наведаешься. Куросаки пару раз медленно моргнул без всякого понимания ситуации, в полнейшей прострации. Небо нависало над головой неизмеримым бирюзовым холстом. А потом Ичиго осенило. — Ты?! — нервно выкрикнул он, резво подпрыгнув. Пустой, давненько уже прижившийся в его внутреннем мире и довольно удачно симбиотировавший все эти месяцы, лишь вызывающе вскинул бровь, чуть ухмыльнувшись. Практически такой же внешности, как и Ичиго — одухотворённый негативный снимок. — Я, кто же ещё? — риторически переспросил он. Обоим было прекрасно понятно, какой смысл вложили в это лаконичное «ты». Холлоу даже не пришлось ждать. Ичиго с выяснениями отношений не медлил. — Так это ты постоянно преследуешь меня?! — мгновенно взвинтился он. — Преследую? — малость удивился тот. — Что за глупости. Просто присматриваю за тобой. Ты ведь любишь находить на свою задницу идиотские приключения. Облака замерли в голубоватой вышине. Даже ветер перестал дуть. Ичиго отстранённо чувствовал, как опускается его нижняя челюсть — потрясение выбило его из колеи так неожиданно, что он даже сориентироваться не успел. Да, паранойя не возникала на пустом месте, это теперь было ясно, как день. Только надуманного в ней, оказывается, было больше, нежели реальных поводов для беспокойства. Как-никак, их последнее сражение честно выиграл Куросаки и честно удержал на своей честной голове честную корону. — Тогда какого чёрта?!! — после абсолютной минутной тишины заорал он так, что эхо ещё с полчаса гуляло меж стен высотных домов. Пустой его прекрасно понял и даже соизволил состроить слегка виноватый вид. — Не горячись. Знаю, ты меня подавил. Вот, даже меча лишил, изверг, — шутка обстановку не разрядила, Куросаки продолжал пускать яростный пар из ноздрей. Пустой глубоко вздохнул. — Если хочешь, я могу тебе всё подробно разъяснить. Мы ведь никуда не спешим, правда? Ичиго согласно кивнул. Он смотрел на своего персонального Пустого и кое-чего не мог понять. К тому тянуло. Не так, как к близкому другу или девушке. А как-то… по-особенному. Ичиго даже злился натянуто, только чтобы вид для галочки соблюсти, а на самом-то деле внутри всё было умиротворено, словно морской утренний штиль. Его даже отец больше выводил, чем этот ублюдок сейчас, который несколько раз подталкивал его к краю смертной бездны, грозясь съесть с потрохами. Пустой раскованно подошёл — расстояние сузилось до полушага. В его лице читалась какая-то добрая, дружелюбная насмешка. — Пойдём, присядем, — с тихим спокойствием сказал он. И легко дотронулся ладони в стандартном жесте, приглашая к разговору. Но Ичиго отреагировал многократно острее на это, чем мог себе представить. Прикосновение отозвалось маленьким щекотливым ожогом на руке, и на какое-то мгновение Ичиго даже запутался — ему показалось, что между ним и Холлоу нет никакого расстояния. Вообще. Будто бы они — единое, неразделимое. Мимолётный тактильный контакт, казалось, прочно укрепил необъяснимую, абсурдную связь, заставив ощущения и мысли обоих мгновенно войти в общее русло и слиться. Нервные клетки на миг вспыхнули пряным огоньком, и потом окатили всё тело расслабленностью и неким преддверием эйфории. Куросаки сглотнул. Это чувство он уже испытывал. Тогда… ночью. Те ощущения всё же не возникли из воздуха. Здесь причина таилась глубже. — Да, мне тоже это нравится, — сделав улыбку шире, поделился откровением Пустой. Ичиго угрюмо промолчал, постепенно краснея. — По всем параметрам лучше, чем вечно быть в тисках твоего навязчивого страха. А дальше эта белая бестия объяснила ему в каком-то жалком десятке слов то, что мучительно длилось долгих два месяца. Холлоу сказал о том, что победа Куросаки — часть пути получения силы, и после этого Пустому ничего не оставалось, как подчиниться и постепенно слиться с душой хозяина, отдав свои способности. Только вот хозяин мнительный попался, жуть. Слиться так и не получилось — сознание Пустого отторгало, как инородное тело. Так вышло, что Ичиго мужественно пробежал марафон, а потом шарахнулся от красной финишной ленты — та его, видимо, спугнула своим кроваво-алым цветом. Пустому было обидно до зубного скрипа, честно признаться. На грани восприятия, в постоянной темноте, находиться было уж очень некомфортно. И, естественно, в этом месте Ичиго мог его ощущать. Тот не понимал вообще, что происходит — это и очевидно. Ему-то всего лишь шестнадцать лет, он ещё ребёнок, даже полжизни не проживший. По этой причине в подсознании скопилось столько навязчивых страхов и опасений, что Пустому иногда даже не продохнуть было. Благо, Куросаки частенько использовал банкай — вот тогда их реацу более или менее приобретала схожую тональность и почти сливалась. Почти. Для Ичиго это, наоборот, было глубочайшим шоком, когда помимо своих выдохов и пульса он чувствовал посторонние. В конце концов, Холлоу осточертела вся эта хрень, и он ответственно решил принять радикальные меры. — Я немного поиграл с твоими центрами удовольствия, простимулировав гипофиз, чтобы расслабить доступ к подсознанию, — объяснил он. — Ты был зажат в последнее время почти постоянно, тебя как заклинило. Хотел помочь. Ичиго старался смотреть на него невозмутимо, но блестящие глаза, к сожалению, выдавали. — Нам просто нужно было срезонировать, чтобы убрать у тебя эту херовую паранойю и подарить мне покой и умиротворение, — продолжал Пустой. — Но так получилось: ты сейчас в таком периоде, что… ну… Я хотел просто вызвать у тебя чувство удовлетворения и расслабленности, но твои мозги отреагировали на меня нехилым потоком дофаминов. Эй, ты ведь подросток! Не смотри так, я не осуждаю и всё прекрасно понимаю. Тем более, я прочувствовал всё абсолютно так же, как и ты. Вышло даже приятнее, чем ожидалось. На этих словах Ичиго понял, что не мог определиться точно, чего хотел: то ли сквозь землю провалиться, то ли вновь получить от Пустого то, что тот ему дал прошлой ночью. Белый закончил свою речь фразой о том, что к этой связи нужно привыкнуть и прождать некоторое время. — Кажется, мой произвол слегонца вызвал у твоих внутренностей… ну… прочный условный рефлекс. Особенно в банкае пока это будешь чётко чувствовать. Хорошо, что по нарастающей, а не сразу. Но действовать всё равно нужно будет оперативно, а то пустые попадаются резвые, — самозабвенно говорил Пустой. — Что, не понимаешь? Ну, вспомни домашних котов. Тех заносит на кухню, только дверь холодильника хлопнет, а тебя теперь будет заносить… от моей реацу, да. Ичиго сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как во рту пересохло. Взгляд по некой малообъяснимой причине стал пьяным и мутным. — Есть способ убрать побочку? — с каким-то уж слишком натянутым спокойствием поинтересовался Куросаки. Пустой ухмыльнулся шире, с сытостью и явным предвкушением. — Есть, — утвердил он. — Просто сделать наш резонанс привычкой. Они поднялись синхронно, явственно ощущая друг друга до самой захудалой мыслишки на краю разума. Ичиго был совсем не против сделать из этого привычку, в самом деле. Что он потеряет? Правильно, ничего. А что получит? О, получит многое. Пустому не хватило времени, чтобы снять с себя косоде — то белым балахоном так и осталось болтаться на нём, когда Куросаки немного грубо прижал его к стене. Прямой голодный взгляд и плотно сжатые губы рассказали всё лучше любых слов. Пустой опёрся лопатками о шероховатость бетона, обвил руками плечи Ичиго, а затем скрестил лодыжки на его голой пояснице. Тот уверенно подхватил под бёдра на весу, сминая их до синяков от накатывающего желания, плотно вжался грудью и попробовал на зуб чувствительный изгиб шеи — так, что Холлоу зашипел глухо и с лёгким свистом. Оба прочувствовали явную асфиксию, мутно уставившись перед собой — дыхание неконтролируемо перехватывало, в глазах плыло. Широкие ладони сжали ягодицы, помяли их и немного развели в стороны. Пустой сбито промычал в плечо, но ничего не сказал, когда к нему притёрлись внизу затвердевшим членом, раздразнив и распалив внутри что-то всепоглощающее. Возбуждение было настолько ощутимым, что пробирало до самого кадыка, обволакивая его внутренней зудящей щекоткой. Перекрёстный взгляд и кровавый от жадности поцелуй — это последнее, что Ичиго помнил относительно чётко.