Обливиэйт

      Малфой бродил по Подземелью. Было темно. Но в его голове сейчас бились спутанные, странные мысли, возможно, еще более темные, чем тьма, ставшая привычной спутницей их, слизеринцев, родной обители.       Солнце вставало. Малфой не видел его лучей, не ощущал его тепла. Но он знал, что рассвет озарил своим золотистым взглядом самые высокие башни Хогвартса. Он чувствовал. Он научился этому.       Кошмар, который Драко покидал, засыпая, поджидал его во сне. И с приходом дня заканчивался его ночной кошмар. И все начиналось сначала. Из этого замкнутого круга вырваться ему было практически невозможно. Он понимал, что рано или поздно эти мысли, эта борьба с самим собой сведут его с ума.       Почему же он думал о Ней?       И вдруг единственная светлая мысль. Как будто луч восходящего солнца проник в Подземелье, в его мысли и осветил их, словно вспышка молнии пронзила ночное беззвездное небо.       Может быть, он что-то все-таки чувствует к Ней? Иначе зачем он в последнее время пялился на нее в Большом зале? Зачем вел себя, как последний идиот, пытаясь привлечь Ее внимание, флиртуя с Пэнси? Неужели он целовал Паркинсон, чтобы забыть Ее? Чтобы не думать, черт побери, о Ней? О Ее сосредоточенном выражении лица, когда Она сидит в библиотеке и что-то выписывает из учебника. О Ее руке, взлетающей вверх, когда Макгонагалл, Флитвик, Снегг задают вопросы по домашней работе на занятии. Мысли о ней. Они просто сводят с ума, убивают. Топчут все принципы, все моральные устои семьи Малфоев, которые взрастил в нем отец.       Да. Черт возьми, да! Он чувствует! Она, эта мерзкая, ужасная, взъерошенная, прекрасная Гермиона Грейнджер, терроризирует его мысли, его сны, его всего. Она похищает его сердце одним своим недовольным взглядом и равнодушным вздохом в его сторону.       Но ведь она — грязнокровка. Отец будет недоволен, если узнает.       Неужели из-за Нее он предаст Отца, его ценности?       Предаст отца.       Мысль-одышка. Он чувствовал, как от нее у него перехватило дыхание.       Предаст отца.       И поганое, тяжелое чувство сковало его сердце. Слишком больно. Слишком сильно, чтобы вздохнуть. И он задыхается, тонет в собственных спутанных мыслях. В надежде разобраться в себе, он еще больше запутался, потерялся.       Отец будет в ярости, если узнает об этом… недоразумении. А он узнает, он все поймет.       Малфой стоит у стены, упираясь в стену руками. Его тело содрогается от бесслезных рыданий. Потому что слез нет. Их не стало еще в детстве, когда он, совсем еще крошечный, но уже понимающий все, видел, как мать сходит с ума из-за переживаний об отце, из-за возможного доказательства о причастности Люциуса к делам Темного Лорда. Но отец победил. Отец спас всех.       В Отце Драко видел спасение. Быть может, Она для него — искупление за ошибки Отца, за его, Драко, ошибки?       Он не знал. Он бил кулаками стены от неизвестности и выл от боли. Больше от физической. К душевной он привык давно. Она жила в нем. Его душа стала болью. Он так устал. Единственное, чего он хотел сейчас, — забыться. Забыть Ее, эти дурацкие святочные танцульки, эти Ее улыбки, Ее голос, Ее всю. И он понял.       Найдя Блейза с утра в библиотеке, Малфой прижал его к книжному шкафу.       — Помоги, — лишь прошипел он. — Я так устал.       — Я не понимаю… — начал Забини.       — Это все эта… эта Грейнджер. — Язык не поворачивался назвать ее «грязнокровкой».       Малфой выглядел жалким. Растрепанные волосы, искаженное лицо со странным подобием слабой улыбки и красные от бессонной ночи глаза.       — Грязь в моих мыслях. Она создала эту грязь, ты понимаешь, Блейз? ..       Конечно, Забини понимал. Он знал все с самого начала.       — Я не хочу. Я не должен. Мне нужно забыть Ее.       — Я тебя понял, Малфой.       Драко закрыл глаза. Он дышал тихо и ровно, в душе восстанавливалась гармония, он знал, что терзающие и противоречивые мысли скоро покинут его. Забини очертил палочкой в воздухе круг и четко произнес:       — Обливиэйт.       Зеленый свет озарил пространство между двух книжных полок. Забини опустил палочку.       Обливиэйт.       Спасение настигло Малфоя в виде забвения. Больше не было ни плана с оборотным зельем, ни многозначительных взглядов на Гермиону Грейнджер на Святочном балу, ни показных заигрываний с Пэнси на глазах у гриффиндорской отличницы. Не было ничего. Ни-че-го.       Обливиэйт.       Лишь прежняя ненависть, обман и лживые мысли. И принципы, заложенные с детства Отцом, принципы, которые он, Драко, так чтил и которым так свято следовал.       Нет, он никогда не предаст Отца. Чувства, себя самого – да, но Отца — никогда.       Обливиэйт.

***

      Гермиона Грейнджер открыла тяжелую дубовую дверь, ведущую в Большой зал. Глаза сами отыскали знакомые платиновые волосы в толпе. Драко Малфой в компании Пэнси Паркинсон и Блейза Забини направлялся ей навстречу. Все ближе и ближе. Совсем близко. Гермиона опустила глаза.       — Смотри, куда прешь, Грейнджер, — рявкнул Малфой, толкнув гриффиндорку плечом.       — Тебе бы следовало перестать витать в облаках, грязнокровка, — шикнула Паркинсон вслед.       Пройдя несколько шагов, Гермиона обернулась, случайно встретившись быстрым взглядом с обернувшимся на секунду Малфоем. Ей было почему-то больно. Комок боли, встав поперек горла, не позволял дышать. О, Мерлин, какая же она наивная дурочка! Она и впрямь подумала, что он изменился, поверила, что он чувствует что-то к ней. То, что Джинни была права, пришлось признать: да, все-таки люди не меняются, особенно, если это — Драко Малфой.       Пройдя несколько шагов и остановившись в дверном проеме, Малфой решил взглянуть на рассерженную его грубостью Грейнджер. Ему хотелось впитать ее злость, увидеть, как по копне ее волос бегают электрические разряды гнева.       Глаза в глаза. И внезапно откуда-то странная, непонятная мысль в голове Малфоя: «А ты ничего для грязнокровки, Грейнджер».