Обливиэйт

      Холодный февральский ветер безжалостно трепал волосы цвета белого золота. Зелено-серый шарф, словно часовой маятник, покачивался из стороны в сторону где-то на уровне живота. Звездное небо. Манящее, прекрасное и такое далекое, особенно сейчас, в феврале, когда голубоватые мерцающие точки бросают одинокие взгляды на спящую землю, укутанную, будто бы пуховым одеялом, снегом. Почему-то именно звезды создавали в его душе пусть и лживый, но все-таки покой. Они помогали ему забыть обо всем, что так жестоко, беспощадно бороздило его мысли, его испепеленное сердце и душу.       Вся верхняя площадка Астрономической башни была полностью в его распоряжении. Уже несколько минут Драко Малфой стоял неподвижно и наблюдал за тусклым мерцанием таких далеких маяков вселенной. Думал. Правда, одна и та же мысль пульсирующей болью отдавалась в висках, навязчиво вилась вокруг головы, словно дьявольские силки.       Длинные бледные пальцы нервозно стучали по каменной балюстраде, которая отделяла его, Драко, от бездны, ведущей вниз, в бесконечность, в беспамятство. Пальцы замерзли. Малфой не чувствовал, что удары с каждым разом становились все сильнее.       Нет, этого просто не может быть. Такого просто не могло случиться! Вчера он косвенно дал Ей понять, что у него к Ней что-то есть. Вчера он спас эту мерзкую Грейнджер от нападок и унижений Пэнси! Зачем, зачем он сделал это? Просто в тот момент что-то щелкнуло в его голове, и он понял, что не может иначе! Эти Ее быстрые и грациозные движения, сосредоточенный взгляд, они как будто очаровали его, лишили всей злости, всей ненависти, которая черным клубом копилась, дымясь, в его сердце, лишили всех слов, которые готовы были сорваться язвительной желчью с языка, словно человек, решивший свести счеты с жизнью, в пропасть.       Все это до безобразия неправильно. Глупо. Отвратительно.       Нет, нет, нет и нет. Этого не может быть. Он не может, не должен ничего чувствовать к Ней. С каждым разом, однако, отрицать было труднее. И он боялся собственных мыслей и чувств, хотя порой, захлебываясь в своих противоречиях, тонул в них.       А холодный ветер продолжал трепать его волосы. От привычной гладкости прически не осталось и следа. На мраморном лице Малфоя играла задумчивость, и жестокое дыхание февральского ветра не сдавалось в своих попытках поцеловать его в вечно жмурящиеся глаза, в морщинки, создаваемые мышцей на уровне глабеллы, в нервно подрагивающие губы.       Обычно в размышлениях он находил спокойствие. Частые размышления перед сном стали для него привычкой, благодаря которой он засыпал, погружаясь из кошмаров реальности в кошмары своего сознания. Нынешние же мысли устанавливали в его голове диктаторский строй. И хотелось бежать. Бежать от себя, да только он не мог. От собственных мыслей ведь не убежишь и не спрячешься.       Уют гостиной Гриффиндора наводил дремоту. Стоял равномерный шепот, огонь тихо потрескивал в камине, убаюкивая своей трескучей песней.       Джинни и Гермиона сидели у окна в мягких креслах. Вчера, когда Джинни вернулась из Хогсмида, она обнаружила подругу в странно задумчивом настроении. На все вопросы Грейнджер мотала головой, не желая рассказывать ничего о произошедшем. Сегодня же Гермиона сама завела разговор о том, что волновало ее.       — Знаешь, Джинни, — шептала Гермиона, — ты когда-нибудь поверишь в то, что Малфой может измениться?       Джинни подняла голову и сосредоточенно посмотрела на подругу. Разумеется, она понимала, что причиной грустной задумчивости Гермионы был именно Малфой. В последнее время Гермиона часто говорила о нем. Косвенно. Но Джинни знала, что все эти риторические вопросы, попытки пофилософствовать сводятся к этому слизеринскому засранцу.       Меняются ли люди со временем?       А что, если все мы, люди, носим маски?       — Пф, — шикнула Джинни и усмехнулась, — Гермиона, милая, ты же знаешь, я не верю, что люди могут быстро меняться, особенно, если это — Драко Малфой.       Гермиона потупила взгляд.       — Но вчера он не позволил Паркинсон унизить меня, — начала отличница, чувствуя, как поражение жгучим комом подкрадывается к горлу.       «Вот оно что», — подумала про себя Уизли.       — Не думаешь ли ты, — нахмурила она брови, — что это может что-то значить для него? Гермиона, это Малфой. И этим все сказано и не требует иных аргументов. Ну, правда.       Грейнджер медленно провела ладонью по лбу, словно пытаясь стереть невидимую линию. Мягкие каштановые волосы игриво лежали на плечах, грудь тихо вздымалась от глубоких вдохов. Она явно нервничала.       Наверное, Джинни права. Скорее всего, она права. Но почему же так хочется верить в невозможное, несмотря ни на что?       Вновь наступило молчание, и песня огня снова заполнила гостиную. Гермиона посмотрела в окно.       «Такая прекрасная ночь. И такое чистое и глубокое звездное небо, — думала про себя девочка. — А звезды… Как его глаза».       — Эй! — за спиной Гермионы раздался знакомый голос.       Иначе и быть могло: голос принадлежал Рону. Гермиона могла распознать его, даже сидя к парню спиной. Годы дружбы научили ее этому.       — Там тебя твой Крам ждет, — пробурчал он. — Да-да, твой замечательный Крам.       — Рон, перестань, — Джинни закатила глаза.       Рон, не обращая на Гермиону внимания, сутулясь, направился в комнату мальчиков.       — Ах-да, — начал он и остановился, — напротив библиотеки. Он ждет тебя там. Сладких снов.       И мальчик удалился.       Гермиона завернула в сторону библиотеки. В углу, в самой тени, стоял Виктор. Завидев девушку, он вышел на свет. Темные круги под глазами стали видны более отчетливо.       — Ты пришла, — радостно прошептал он. Он как будто боялся, что она не придет. — Здравствуй, Гермивонна.       — Добрый вечер, Виктор. Я рада тебя видеть.       Виктор подошел ближе.       — Я тоже рад.       Наступило молчание. Крам мялся, не зная, как начать разговор, ради которого он позвал Грейнджер.       — Мне нужно тебя кое о чем попросить, Гермивонна. Это важно для меня.       Гермиона улыбнулась и посмотрела парню прямо в глаза.       — Послезавтра второе испытание. Твоя поддержка многое значит для меня…       — Я знаю, Виктор, — девочка ласково коснулась рукой его плеча. Он вздрогнул, словно его вмиг пронзила тысяча игл. Холодная рука Крама легла поверх маленькой ручки Грейнджер.       — Подари мне один поцелуй. Всего один. Прошу, — прошептал болгарин и опустил взгляд. Он боялся отказа.       Гермиона покраснела. Голова Виктора тихо, словно в замедленной съемке, опустилась к Гермионе. Девочка закрыла глаза, и горячие губы Крама нежно коснулись ее губ.       — Ты такая замечательная, Гермивонна, — произнес Виктор, отстранившись от ее лица. — Ты многое значишь для меня.       — А ты для меня, Виктор. — Гермиона обхватила Крама руками и обняла.       Сзади Крама и Грейнджер по коридору проскользнула тень. Громкие шаги раздались на лестничной площадке.       Драко Малфой, раскрасневшийся после пребывания на морозе, яростно бежал вниз по лестнице. Он только что увидел Ее в объятьях Крама! Увидел, и что-то холодное обожгло его изнутри, отчего во рту Драко почувствовал противный вкус железа.       — Осторожнее, уважаемый! — крикнул кто-то из картины.       — Пошли все к черту! К черту! — ответил Малфой дрожащим голосом.       В этот момент он понял, что запутался окончательно. В этот момент он понял, что нужно успокоиться и подумать обо всем еще раз.