История спасения

— А больше всего на свете я люблю пороть! — заявил Стефан. — Я от одного этого могу кончить, даже не прикасаясь к себе или партнеру. Сказав это, офицер просиял такой улыбкой, словно был готов осчастливить весь мир. Он замер перед Равилем, сидевшим на его кровати. Парень был обнажен, но замотался в одеяло по самое горло под предлогом, что «ему холодно». Юноша, смотревший на него исподлобья, иронично ему подыграл, пафосно воскликнув: — Да что вы говорите, господин офицер! Я безумно рад этому факту! — Мы договаривались, что в спальне общаемся на ты, — заметил Стефан. — Не беси меня лишний раз. Да, пороть ремнем по заднице. Еще я люблю бить стеком, но сейчас у меня его нет. — Какая жалость, — ядовито процедил Равиль. — Нужно срочно где-то раздобыть. — Я собираюсь на конюшню, попробую там стибрить. — Возьмите два, вдруг один сломается о мои кости, и вы не успеете кончить! Воровать стеки, избивать рабов и насиловать парней несомненно, достойные занятия для офицера великого Рейха! Стефан остановился перед ним, не зная, смеяться ему над этим нахальным поведением, или же пришла пора приструнить парня. — Излуплю сейчас, — предупредил он беззлобно. — Договоришься. Равиль примолк. На самом деле Стефан чувствовал острую потребность выпороть его. Он сильно нервничал в последние дни. Сегодня Менгеле его выписал, а значит, стоять ему завтра перед господином комендантом по стойке смирно и получать выволочку. Хорошо, если этим и закончится, а может быть и понижение в должности. И что тогда? А тогда его переведут на квартиру, аналогичную той, в которой жил Отто Штерн. Но не в этом было дело, а в том, что с этим сократится и штат его слуг. Ему придется отказаться от услуг Карла и Сары. С Равилем, Эльзой и Данко он был просто не в состоянии расстаться. Но и Карла он очень ценил, а Сару и вовсе было невыносимо жалко, он был уверен, что девушка из-за худобы не пройдет очередную селекцию, и ее умертвят. Стефан вздохнул, сел на кровать и обхватил голову руками. Равиль тем временем вытянул ногу из-под одеяла и слегка подтолкнул его ступней в поясницу. — Пошли, — примирительно сказал парень. — Только, Стеф, умоляю, ты избил меня позавчера, еще ничего не зажило. Лупи сегодня по спине! — Сам знаю, будешь учить меня, — хмуро пробормотал Стефан, поднимаясь. Равиль набросил на себя халат офицера, который стал уже почти его, так как немец отобрал у него всю одежду и разрешил пользоваться только им, и то лишь тогда, когда нужно было пройти по дому. Все остальное время Равиль сидел в его спальне голый. Немец прихватил ремень, и они открыли дверь в подвал. — Поклянись, что здесь нет той мумии, — прошептал Равиль. Его всегда охватывал трепет во время спуска по лестнице. — Хватит болтать! — оборвал его Стефан. — Ты меня утомляешь и сбиваешь весь настрой. Равиль вздохнул. До чего он докатился! Как же хотелось плюнуть в рожу этому немцу и гордо сказать: «Лучше я погибну в газовой камере, и мое тело сожгут в печи, чем ты, тварь фашистская, хоть раз до меня дотронешься!» Но все дело в том, что он не мог этого сказать. Жить хотел. Очень сильно, как он понял однажды, побывав в той газовой камере. Парень не сомневался, что он единственный человек, который, попав в такую ситуацию, выбрался оттуда живым. И сделал это Стефан. Конечно, больше для себя, чем для него, но все же сделал. — Может быть, не надо? — заныл Равиль на всякий случай, пытаясь разжалобить офицера, хотя знал, что это бесполезно. Когда в ледяных глазах Стефана начинали резвиться бесы, тот сотворит что-то мерзкое. За свои последние слова он получил подзатыльник. Для порки Стефан уводил его в подвал — он, видите ли, стеснялся своих слуг и не хотел, чтобы они лишний раз слышали вопли парня, так как Равиль орал во все горло и без всякого стеснения, а Данко от этого пугался и начинал плакать. Да и Эльза потом ходила с недовольно поджатыми губами, отчего на душе у мужчины становилось тяжело и противно. Подвал же был звуконепроницаемым — идеальное место, чтобы бесконечно истязать свою жертву. Равиль снял халат и лег на кровать лицом вниз поверх одеяла. Немец тут же стал прилаживать к его рукам, ногам и шее тяжелые холодные железки, со скрежетом проворачивая треклятый ключ в оковах. Равиль мечтал раздобыть его и уничтожить, чтобы фашист лишился любимых игрушек. И ремни все его выбросить, пусть веревочкой подпоясывается. Он старался отвлечь свои мысли, чтобы унять нервную дрожь. Неужели опять, гад, будет стегать по заднице? — Будь ты проклят, если хоть раз ударишь меня по заду! — предупредил он немца. — По зубам сейчас получишь! — пригрозил Стефан в ответ. Он наклонился к парню, разглядывая на его бедрах и ягодицах следы предыдущей порки. Все было не так уж и страшно. Вполне можно было пройтись еще раз. Слегка, конечно. Он надавил пальцами на один из процветающих синяков. — Мне больно, — страдальчески оповестил Равиль. — И это очень хорошо. Слушай, еще одно слово и я реально разозлюсь. — Будто ты часто бываешь добрым! — брякнул Равиль и прикусил язык. Зря он это сказал. Немец бывал с ним и добрым, и нежным, а вот теперь точно взбесится. Он приготовился терпеть. Хорошо, что хоть стонать приспособился так, как было надо этому садисту, чтобы извращенец быстрее возбуждался. От первого удара он вздрогнул и вскрикнул. — Что орешь, я еще не начал! — оборвал его Стефан, который уже понял, что парень с ним играл в свою игру, раскусил его, как орех, и теперь мастерски возбуждал его стонами определенного тембра. Его это бесило, но что можно сделать? Он принялся бить, преимущественно по спине и пояснице, вкладывая в каждый удар душу. Равиль знал, что его стегали вполсилы. Мог и до смерти запороть, если б захотел. Однако Стефан был эстет, он не любил грязи, крови, уродств. Ему необходимо, чтобы все было чисто и красиво. Стоны — как музыка, а если и синяки, то только не на лице. «Интересно, — думал Равиль, не забывая при этом постанывать и извиваться, — в рот потом вставит или в зад? Хоть бы сам себе подрочил, и на этом все закончилось. Вряд ли. В рот утром было, значит, будет трахать. О боже, за что мне это?! Очень жаль, что ему там, под Сталинградом, член не оторвало. Осколок явно попал не в то место». Больно, как обычно, было ужасно, да и унизительно. Но чувство стыда у Равиля уже притупилось. Зачем страдать и мучиться? Пусть это будет как бы его работа, плата за благополучие Ребекки. Ради сестры он готов на все, что угодно. Стефан разрешал им вести переписку, а также передавал девушке хлеб, маргарин, ливерную колбасу, а иногда даже сахар или яблоко. Не понять было этого человека — есть у него сердце или же нет. — Хватит, я больше не могу! — в один момент взмолился Равиль. — Ты убить меня сегодня решил? Немца это не остановило, но, несомненно, должно было приблизить к пику ненормальной и порочной страсти. Равиль чувствовал, что лицо его заливали слезы, он был готов совсем разрыдаться. Конечно, раз немец кончил утром, — теперь будет пороть, пока руки не отвалятся. По интенсивности ударов он понял, что садюга переложил ремень в другую руку (правая устала). — Стеф, остановись же! — простонал юноша. — Скажи «хайль Гитлер!» — потребовал немец. — Ни за что! — через плечо бросил Равиль. Это было частью игры. Стефан периодически заставлял говорить что-нибудь гадостное, типа этого. Посмотрел бы лучше Гитлер своими глазами, как проводили досуг некоторые его офицеры. — Говори! — мужчина сжал его горло и стал душить. Равиль тут же захрипел, демонстрируя, что не может ничего сказать, пока немец не уберет руку. Тот ослабил давление. — Гитлер капут! — громко произнес Равиль. Тот снова взялся за ремень. Равиль не мог поверить, что до сих пор нет крови; ему казалось, что кожа трещала и лопалась от каждого удара. Сколько же в этом человеке злобы на весь мир, на людей и на себя самого, сколько ненависти! Равиль решил разреветься во весь голос, терпеть, в самом деле, уже было невозможно, ведь Краузе лупил по и без того больным местам. Это сработало, и немец, наконец, оставил ремень, повесив его на спинку кровати. Дальнейшее продолжение зависело от того, какие немец снимет оковы. Если с рук, то придется делать минет, если с ног, то встать на четвереньки. У них было раз пять, но секс по-прежнему приносил Равилю страдания и боль, а немец психовал, обвиняя, что тот не хотел получать удовольствие. Лишь один раз парень кончил от руки хозяина, и то случайно, о чем сильно жалел. Теперь ему было строжайше запрещено удовлетворять самого себя. Стефан полагал, что с этим запретом дело пойдет быстрее. Да и возможности такой у парня не было, ведь они теперь спали вместе каждую ночь. Тем временем немец полностью освободил Равиля от оков. Парень напряженно замер, не решаясь пошевелиться. И что дальше? Офицер не разрядился, и это очень настораживало. — Вставай, — сказал Стефан, — все нормально. Я вечером тебя трахну. Поскуливая и морщась от боли, Равиль поднялся с адской койки и поспешно замотался в халат. — Чего-то не хватает, наверно, из-за того, что утром было, — с досадой добавил мужчина, закуривая. — Половые излишества ведут к импотенции, — нараспев сказал Равиль, опасливо отступая на шаг назад. Стефан поднял на него глаза и рассмеялся: — Верно, котенок. Еще как ведут! Он пригласил Равиля сесть рядом. Тот отрицательно покачал головой — сидеть он теперь точно не мог — но Стефан настоял. Юноше пришлось кое-как примоститься рядом. Он был разочарован: немец не кончил, а значит, ночью точно навалится. Равиль решил вечером предложить сыграть партию в шахматы в надежде, что она затянется, и истинный ариец отвалится храпеть. Он принял из руки Стефана сигарету, пару раз затянулся, а потом вернул. — Рука болит, — пожаловался Стефан. — Бедняжечка, — ехидно посочувствовал юноша. — Болела бы она у тебя так, как моя несчастная шкура. Стефан обнял его за плечи и небрежно чмокнул во влажный висок. — Пошли наверх, я есть хочу, — сказал мужчина. Равиль резво подскочил и поспешил впереди него. Более всего он боялся оказаться вновь, как тогда, в запертом подвале, если немец вдруг ради шутки захлопнет дверь перед его носом, поэтому всегда старался выскочить первым. Хозяин его был воистину неугомонным. Он всегда что-нибудь хотел. Не есть, так курить, не курить, так трахаться, не трахаться, так орать на кого-нибудь. Равиль же мечтал лишь об одном — скорей бы у офицера закончился больничный, тот вышел на службу и перестал целый день держать его при себе. Хоть какой-то был бы от него отдых, ну, а вечером можно и перетерпеть. Парень был предупрежден офицером о возможности своего понижения в должности, и чем это могло быть чревато (часть слуг придется отослать в бараки). — Кстати, это хороший шанс от меня избавиться, раз я тебе не нравлюсь, — насмешливо сказал ему Стефан. — Ну и, может, Карла пристрою в другое место. — Кого ты тогда будешь пороть? — ехидно спросил у него Равиль, бесстрашно глядя ему в глаза. — Данко? И схлопотал пощечину, хорошо, что не сильную. — Сару, — флегматично отозвался Стефан. — Она вполне сгодится. А ты закрой свой рот. Когда они вышли из подвала, Равиль быстро засервировал им обед в кабинете. Ели они теперь вместе, и офицер по-братски делил с ним еду, неизменно обильную и очень вкусную. Но сейчас, после избиения, юношу подташнивало. Улучив момент, парень заскочил в ванную и умыл зареванное лицо, а потом поспешно вернулся. Хозяин не любил долго ждать. Без всякого энтузиазма он присел на краешек стула. От боли на глаза опять навернулись слезы. — Похоже, я сегодня переусердствовал, — сказал Стефан, пристально глядя на него через стол. Равиль промолчал, оскорбленно поджав губы, и сделал еще более страдальческое лицо. Если так пойдет и дальше, немец будет бить его до крови, а когда ощущения от новизны притупятся, мог вовсе от него избавиться. Нужно срочно найти какой-либо выход. — А стеком еще больнее, чем ремнем? — спросил он, приподнимая свои длинные ресницы. — Смотря каким стеком и как бить, — коротко бросил ему Стефан. — Ешь. Равиль принялся вяло ковыряться в тушеной капусте. Подозрительный кусок жареного мяса он слегка сдвинул вилкой на край тарелки. — Почему мясо не ешь?! — завёлся немец, рыкнув на него со своего конца стола. — Я не ем свинину, господин офицер! — в сердцах сказал Равиль, готовый вновь разрыдаться. — И вообще, я не могу есть после того, что вы сейчас со мной сделали! — Не ешь свинину?! — заорал в ответ Стефан. Он даже выскочил из-за стола и заметался по кабинету. — Что ты сказал?! Что ты, тварь, не ешь? Люди за окном грызут друг друга от голода, грязь едят с земли, а ты выбираешь себе блюда?! Равиль тоже вскочил (ему просто стало дурно, он упал бы, если бы не оперся о стол). — Стефан, прости. Я не так сказал. Ну не могу я именно сейчас есть, дай мне немного отойти. Пожалуйста, не кричи! Я не хотел тебя злить. Вспышка ярости немца закончилась так же быстро, как и началась. Он остановился и растерянно махнул рукой, вновь усаживаясь на свое место. — Переложи тогда кусочек на салфетку, отдадим Данко. Хоть компот выпей! Они относительно мирно закончили обед, практически больше не разговаривая. Потом юноша убрал посуду и протер стол. Нужно было как-то выдержать этот последний день больничного офицера и не сойти с ума. Как же тяжело с этим человеком! Равиль не мог понять, в какой момент тот рассмеется или заорет, а то мог и броситься драться. В такие моменты парень сразу садился на пол, сжимался в комок и опускал голову вниз, прикрывая ее руками и выставляя под удары свои худые плечи. Ногами немец не бил, кулаками тоже, только ладонями, а они долго не выдерживали. Так он приспособился переносить побои своего бешеного хозяина. После обеда они вместе приняли душ. Стефан любил воду и мог мыться три раза в день, если было время. Равиль уже перестал его стесняться, поняв полную неизбежность того, что постоянно обнажаться перед ним все равно придется. Он пользовался всеми бритвенными принадлежностями, его мылом, полотенцами. По отношению к нему Стефан был совершенно не брезглив. Он желал делить с этим парнем все: дни, ночи, еду, постель, жизнь. Равиль отчасти это понимал, поэтому не решался открыто высказывать свою враждебность или обиды. Надо было как-то терпеть. Стефан помог юноше вытереться, осторожно промокнув полотенцем избитые части тела, а потом намазал мазью, которая, кстати, хорошо помогала бы, если б эти порки не происходили так часто. Они пришли в спальню. — Нам нужно это дело регламентировать, — сказал Стефан и сам, к великой радости Равиля, потянулся за шахматной доской. — Я о том, чтобы назначить определенный день порки, к примеру, один раз в неделю, — уточнил офицер. — Хорошая мысль! — тут же охотно согласился Равиль. — Я обеими руками за. Только, может, хотя бы раз в десять дней, а не в неделю? И он тут же опасливо примолк под тяжелым взглядом немца. Но тот, видимо, притомился и больше не мог ни руками махать, ни орать. Стефан предостерегающе покачал головой и предложил: — Выбери день сам. — Спасибо за оказанную честь, господин офицер! Мысли юноши лихорадочно заработали. Так, в какой же день на неделе хозяин мог быть наиболее утомленным? Выбрать пятницу? Но усталость может быть перемешана с накопившимся за рабочие будни раздражением, тогда дороже будет. — Четверг, — твердо заявил он. Стефан призадумался, пытаясь понять, чем обусловлена такая твердость в голосе, но понял, что это ему недоступно. — Обоснуй, — приказал он. — Просто так сказал, — невинно отозвался Равиль, который прилег на кровать и расставлял фигуры на доске, рассчитывая растянуть партию как можно больше. — Если у вас устали или болят руки, господин офицер, то я могу переставлять за вас ваши фигуры, — учтиво предложил он, — я ведь совсем не устал, и у меня ничего не болит. Стефан недовольно зыркнул на него. — Ох, Равиль, отрежу я тебе когда-нибудь язык и скормлю его Альме. Начинай. Играем блиц. — Как? — ахнул юноша. — Мне не хотелось бы… Блиц его совершенно не устраивал. Во-первых, он всегда проигрывал, а во-вторых, вся партия длилась от силы час. — Блиц, и на поцелуй в губы. И хватит спорить со мной по каждой мелочи! Продолжать протестовать далее было чревато. Немец не кончил, а значит, злоба в нем еще бурлила, мог и избить, в самом деле. В полном молчании они стали переставлять фигуры. Равиль поражался, как контуженный немец мог так хорошо играть! Он словно знал все ходы наперед! Уже заранее настроенный на проигрыш, Равиль окончательно приуныл. День сегодня был крайне неудачный. Парень робко протянул руку к офицеру и погладил его по ладони. Говорят, что лаской можно приручить даже бешеную собаку. Но только не этого фашиста, конечно же. Однако он все равно пытался. Мрачное выражение лица Стефана смягчилось, он слегка улыбнулся. — Переходи, Равиль, — разрешил он. — Смотри на доску, что ты делаешь? Равиль увидел, что совершил глупый ход, и поспешно переиграл. — Спасибо, — улыбнулся он в ответ. — Должен будешь. Когда продуешь, то поцелуешь два раза. Вроде, хозяин стал слегка подшучивать. А означало это, что партия подходила к концу, а значит, скоро они лягут в коечку, и для Равиля начнется новый виток ада. Хоть бы один день пропустил, не трахал и дал отдохнуть! — Шах и мат, — объявил Стефан. — Равиль, котенок, ну когда же ты научишься? Ты ведь неплохо играешь! — Еще разок? — тут же быстро предложил парень вместо ответа. Стефан потянулся к нему за поцелуями. Парень весьма неохотно обвил его одной рукой за шею, а второй обхватил выпирающий через домашние брюки член мужчины. Для него это обратилось полным кошмаром. Как же юноша был измучен бесконечным битьем и грязным сексом! Он сегодня толком ничего не ел, был весь изранен, а теперь вынужден сам целовать этого зверя в человеческом обличье. Язык Стефана настойчиво разомкнул его губы и проник юноше в рот. Равиль застонал от отвращения, но так, чтобы казалось, будто бы от удовольствия. Но в данных делах немца было не провести. Он оттолкнул парня и стал раздеваться. — Радовался бы, что я не старый, не вонючий и не урод! — с некоторой обидой в голосе сказал он. — Все в порядке, господин офицер, — дрожащим голосом промолвил Равиль. Он просто цепенел от страха, так как всегда дико боялся этого момента проникновения в свой истерзанный и незаживающий анус. — Стеф, пожалуйста, — решил попытаться он, — не надо. Давай минет сделаю? — Ты не сказал «хайль Гитлер», — напомнил Стефан. — Слушай, Равиль, давай хоть раз без твоего нытья. Надоело уже слушать. Мужчина распахнул на парне халат и опрокинул его на спину. Он гладил все его тело теплыми жесткими ладонями, а потом целовал его всего-всего с ног до головы, чувственно, долго, сладко, словно тая и дурея, катал по простыне и переворачивал, как хотел, словно игрушку, потянулся губами к члену. Парень вздрогнул, но сегодня переборол себя, не сжался и дал пососать. Стефан знал, что юноша сегодня не сможет возбудиться до такой степени, чтобы кончить, потому что помешает этому боль. Накрыв своим мощным телом, приподняв его ноги, Стефан бережно и осторожно двигался в нем, стараясь быть нежным и не проникать слишком глубоко. Запрокинув голову, вцепившись мужчине пальцами в плечи, Равиль терпел все это и тяжело дышал, постанывая и давясь слезами. Избитая спина его терлась о постель, что еще больше добавляло страданий. Наконец, немец излился, больно сжав его ягодицы, и одновременно вцепившись ему зубами в плечо. Равиль всхлипнул и с облегчением обмяк. Теперь уже точно все! Стефан поцеловал его в шею и набросил на юношу одеяло. — Отдыхай, великий мученик, — насмешливо сказал он, одобрительно хлопнув его по бедру. В это время в дверь постучали. Это Карл, а раз осмелился побеспокоить, значит, кто-то пришел с визитом. — Господин офицер! К вам пришел господин комендант лагеря. Он ожидает вас в гостиной. — Блядь! — злобно пробормотал Стефан сквозь зубы подцепленное на восточном фронте колоритное словечко, которое у русских выражало сразу весь спектр эмоций, который мог испытывать человек. — Не было печали. Принесли же черти! Он быстро влез в штаны, набросил на себя сорочку и поспешно вышел в гостиную. За все время его болезни братец ни разу его не навестил и даже не позвонил, а тут вдруг заявился! Ганс стоял в центре гостиной, расставив ноги, в сапогах, черном кожаном плаще и высоком головном уборе. С первого взгляда Стефан понял, что господин комендант значительно пьян. — Я говорил тебе, — начал Ганс, — что избавлю тебя от этого еврейского выродка, если в связи с ним и дальше будут продолжаться скандалы? Говорил?! Ну, так получай! Ганс выхватил из кобуры пистолет, оттолкнул брата с дороги и широким шагом направился в спальню, где в постели лежал Равиль.