История спасения

Никогда еще в доме Стефана Краузе не было так тихо, мирно и спокойно. С возвращением из больницы Данко все словно расцвели. Слуги с удвоенным рвением выполняли свои обязанности и ходили в приподнятом настроении. Даже сам хозяин ни к кому не цеплялся, не орал, а предпочитал проводить время в своем кабинете за книгами или документами. Несколько дней больничного, который он взял в отместку Гансу за полученный синяк, были лучшими в жизни офицера за последние военные годы. Он старался никому не досаждать и не портить жизнь, даже мимо вечной жертвы, Сары, проходил с равнодушным лицом, словно ее не замечая. Гитлеровцы подорвали и разграбили товарный состав с продовольствием, и в связи с этим офицерам лагеря выдали по большому мешку муки. Теперь Эльза каждый вечер пекла свои коронные лепешки, и они ели их, смазав небольшим количеством джема, меда или масла. Таким образом, проблема ужина для всего «семейства» была снята, стало оставаться больше лишнего хлеба, и Стефан смог значительно увеличить паек, передаваемый Ребекке. Карл принес из столярного цеха деревянные кубики разной формы и размера, покрашенные в различные цвета, которые Стефан неделей ранее заказал для Данко. У немца самого были такие в детстве, и он отлично помнил, как упоенно ими играл. Цыганенок, увидев это чудо, пораженно ахнул и даже затопал ногами и захлопал в ладоши от восторга. Он никогда в жизни не видел ничего подобного и даже не подозревал, что мальчикам его возраста полагалось иметь подобные игрушки. Теперь по вечерам Стефан и Данко располагались в гостиной на ковре перед камином и увлеченно предавались нехитрой игре, воздвигая башни, бастионы и целые города. В действии также участвовали машинки. Офицер на четвереньках ползал по ковру вместе с ребенком, и они играли по несколько часов подряд, пока Эльза решительно не уводила малыша пить молоко и готовиться ко сну. Равиль, полулежа на диване, с улыбкой наблюдал за их возней, поражаясь, как расцветал фашист, играя с ребенком в кубики так увлеченно, словно этому здоровому мужику самому было пять лет. Присоединяться к ним парень отказывался, так как ему больше нравилось смотреть. Стефан не настаивал, ему и так было хорошо. Данко, равно как и иной ребенок, попавший в экстремальную ситуацию, очень быстро адаптировался к новым условиям. Он уже неплохо владел немецким языком, Эльзу назначил своей мамой, Карла — дедушкой, Стефан получил титул дяди, а Сару и Равиля мальчуган называл по именам. Самое поразительное для Равиля было то, что офицер ни грамма не злился на мальчика, даже если тот начинал капризничать, громко смеяться или плакать. Немец каким-то образом умел найти к малышу подход, строго и ласково призвать Данко к порядку, никогда не повышая на него голос. Равиль даже завидовал цыганенку, так как все колотушки от хозяина в этом доме неминуемо доставались молодому еврею, а все остальные слуги, похоже, безмятежно жили и благоденствовали. Все бы было ничего, но Равиль продолжал тяготиться теми сексуальными отношениями, которые у него сложились с Краузе. Утром Стефан требовал обязательный минет. Причем, он не ленился, всегда перед этим ходил в ванную и тщательно мыл промежность и член туалетным мылом, чтобы не было ни малейшего запаха. И все равно каждое пробуждение, когда немец толкал парня в плечо, а потом нагибал к своему животу, оборачивалось для Равиля тихим кошмаром. Он никак не мог поверить, что жизнь опустила его до такой степени, и он теперь вынужден безропотно терпеть этот позор ради того, чтобы выжить самому и спасти сестру. Но ни сказать, ни сделать он ничего не мог. Бунтом он добился бы избиений, и больше ничего. Каждый вечер был секс. Они приноровились и выбрали позицию, в которой Равилю было наиболее комфортно: когда оба лежали на боку, то есть Стефан за спиной юноши. Проникновение уже не было столь болезненным, да и Стефан старался не вбиваться до упора и двигаться плавно и осторожно. Равилю было в это время разрешено ласкать себя самому, таким образом, он неминуемо кончал, чем всегда вызывал похвалы со стороны хозяина и прилив у того хорошего настроения. Но самым противным, как ни странно, для Равиля оказались поцелуи. Если во время минета или секса он мог как-то абстрагироваться от ситуации, отвлечься на свои мысли, то эти поцелуи, когда Стефан проникал ему в рот своим настойчивым языком и начинал там мощно шарить, вызывали у Равиля рвотные позывы, и он отчаянно отворачивался и отбивался. Разумеется, офицера это бесило, и они ругались. Стефан как-то от досады побил его ладонями и подушкой. — Да в чем дело? — психовал он. — Находясь в больнице, я вылечил все зубы, чищу их постоянно, не жалея порошка, так что изо рта у меня не пахнет. Чего тебе не хватает, привередливый ты сученыш? Равиль горестно всхлипывал, он и сам был не рад, что лишний раз злил хозяина, но ничего не мог с собой поделать. Этот мужской поцелуй был для него просто невыносим, и он не мог справиться с отвращением. — Если так дело пойдет и дальше, я решу, что ты меня совсем не любишь! — строго сказал офицер. Равиль поднял на него потрясенный взгляд. О какой любви этот сумасшедший вел речь? Дело было всего лишь в выживании. Но Стефану не было ровно никакого дела до его чувств. Он создал себе свой вымышленный мир, в котором бесправные рабы заменили ему семью, о чём он, видимо, мечтал, а симпатичного еврейчика назначил своим любовником и вообразил, что ежедневные изнасилования, которые он чинил над этим парнем, пользуясь своей неограниченной властью, есть любовь. Иногда Равилю было его жаль до глубины души. Он уже понял, что сердце этого ужасного человека не прогнило окончательно, что он способен на великодушные порывы, да еще какие, и глубоко страдал от отсутствия любви и внимания. Как мог, Равиль высказывал ему свою приязнь. Получалось не очень естественно, хотя офицера, судя по всему, все вполне устраивало. Немец решил проблему с поцелуями, чем впервые пошел навстречу парню. Стефан совсем перестал целовать его с проникновением языка в рот, ограничившись лишь поверхностными и скупыми прикосновениями своих губ к его лицу. Равиль в очередной раз почувствовал к нему признательность, однако он не на миг не забывал, что все, чтобы ни делал Стефан, было не для других, а для лишь него самого. Просто хозяину не нравилось ощущать отвращение своего партнера к себе, вот он и поменял тактику. И не больше! Однако гибкость немца в данном вопросе порадовала парня, и он от этого стал гораздо веселее. И все же были у них восхитительные моменты близости, когда Стефан укладывал парня себе на грудь, гладил его по темным завиткам волос на голове, которые начали уже отрастать, и они шептались, говорили обо всем. Беседовать с немцем было очень интересно, он обладал здоровым сарказмом, на любое явление имел собственное мнение и был очень эрудирован. Стефан говорил ему все, что думал, называя вещи своими именами. Он рассказал правду о тех кошмарах, которые творились на восточном фронте, и о том, как его спасла русская санитарка по имени Мария. — Не будет никакой победы великого Рейха, — говорил Стефан тихо. — Мы все обречены и скоро умрем. Я знаю это точно. Советский народ нельзя победить. Их слишком много. У них нет ни оружия, ни боеприпасов, ни медикаментов. Мирное население живет в полной нищете и ест траву. Но эта дикая и необузданная орда воюет днем, ночью и всеми доступными средствами. Их не запугать, так как они совсем не знают, что такое страх. Их не перестрелять — патронов не хватит. Повесишь десять, а на завтра они словно воскресают, и их становится сто. Им не нужны автоматы. Вилы, палки, ножи — все идет в ход. Придумали какие-то адские бутылки с зажигательной смесью и подрывают ими танки! Пробыв в России, я словно вернулся с того света. Сам не понимаю, как я, вопреки всякой логике, умудрился выжить! А какие там морозы, Равиль! Как же холодно! В своих кожаных офицерских ботинках я отморозил все пальцы на ногах, и они болят у меня теперь. Дело в том, что русские ходят в валенках. Это такие уродливые сапоги из валяной шерсти. Или же, как я заметил, они носят обувь на несколько размеров больше, поддевая в нее несколько пар шерстяных носков. Нам же, согласно уставу, ботинки выдают точно по размеру. Этот с виду мелкий недочет сгубил немало наших офицеров, а еще больше — рядовых солдат.* О России Стефан мог рассказывать бесконечно, и в его голосе порой звучала вовсе не ненависть, а неподдельное восхищение перед этим народом: голодными и оборванными людьми, которые без сна и отдыха защищали свою страну, не имея в общем-то для этого никаких ресурсов. В один из подобных вечеров, когда они перевели дух после секса, Равиль решился задать офицеру личный вопрос в надежде, что воспоминания о Мойше вызовут в немце человеческие чувства, что не могло не сыграть парню на руку. — Стеф, можно задать вопрос? — прошептал он застенчиво и даже нежно. — Конечно, — великодушно согласился удовлетворенный Стефан, с наслаждением попыхивая очередной сигаретой. Он всегда был не против поболтать, язык его был словно помело, он даже во сне что-то говорил, с кем-то спорил или ругался. — Извини, но тогда, в беседе с господином комендантом, ты упомянул имя Мойши. Ведь это же, как я понимаю, твой друг, еврей? Расскажи, пожалуйста, о нем поподробнее, мне хотелось бы знать. И не злись, пожалуйста, если я спросил не к месту… В беседе! Стефан усмехнулся. Были скандал, стрельба и драка, иначе не назвать, они оба тогда хотели уничтожить друг друга, пылая жаждой убийства. Вопрос Равиля, однако, вызвал в нем романтические воспоминания и великодушную улыбку. — Да, был у меня такой парень, — мечтательно сказал Стефан, польщенный вниманием своего еврейчика, и приступил к рассказу. — Мы познакомились с ним, когда нам было лет по десять, в библиотеке. Оба одновременно нацелились на одну редкую и занимательную книгу и поспорили из-за нее. В результате Мойша мне уступил, но мы договорились встретиться в определенный час через неделю, чтобы эту книгу взял он, и она не ушла в другие руки. Так мы постепенно и подружились. Встречались мы исключительно на улице и просто гуляли. Сначала пару раз в неделю на часок, потом стали видеться каждый день. А вскоре меня просто затянуло. Он меня покорил. Он был настолько непосредственный, интересный, мне было с ним так хорошо и спокойно! Я заметил, что, расставаясь с ним, я уже мечтал, когда и как мы увидимся вновь. И так было до бесконечности. Я стал бывать у них дома. Его родители ничего не имели против нашей дружбы, наоборот, они очень хорошо меня приняли. У Мойши была большая, дружная и веселая семья, в отличие от моей, где каждый был сам по себе: отец постоянно на службе, мама со своей вечной мигренью в постели, и Ганс, имевший полную возможность безнаказанно третировать меня как только мог, под предлогом, что занимался моим воспитанием. У Мойши были папа, мама, дедушка, бабушка и еще шесть братьев и сестер. И мне находилось место за их столом, я пробовал их блюда, смеялся вместе с ними и забывал в те моменты обо всем на свете… Стефан умолк и глубоко задумался, поглощенный воспоминаниями, его рука, держащая сигарету, мелко дрожала от волнения. — А дальше? — тихо промолвил Равиль, с интересом приподнимаясь на локте. — У вас было что-нибудь? — Ты про близость? — усмехнулся Стефан. — Да, у нас было все. Впервые мы поцеловались, когда нам исполнилось по четырнадцать лет. Просто, спасаясь от дождя, забежали в какую-то подворотню, оказались так близко к друг другу, что слышали стук наших сердец, там все и произошло. Меня тянуло к нему, как магнитом. Я засыпал и просыпался с мыслью о нем. В те дни, когда по каким-либо причинам мы не могли встретиться, я просто не жил, существовал. Мойша признавался мне, что чувствовал то же самое. Мне было мало этих коротких встреч, я хотел с ним быть постоянно. Мы обнимались с ним, ласкались, уезжали за город на велосипедах и валялись в траве. Это было наваждение какое-то. И чувства мои к нему не ослабевали, а лишь только росли. — А потом твой брат все узнал? — Да, он заинтересовался, где я пропадаю, и выследил нас. Мне было тогда шестнадцать. Ну, ты слышал, что они с его дружком со мной сделали. Я хочу сказать, что в ту пору у нас с Мойшей еще не было секса, мы просто занимались что называлось, рукоблудием. И тут вдруг этот Томас, дружок Ганса, сделал со мной то, что делают с извращенцами. Так он мне сказал, хотя я отлично понимал, что он сам таким и был. Да и Ганс, несомненно, тоже. — И на этом твои отношения с Мойшей закончились? — взволнованно спросил Равиль, проникаясь к этой истории все большим интересом. Стефан резко обернулся к нему. В глазах его вспыхнули язычки адского пламени, и он злорадно заулыбался. — Как бы не так! Еще два года мы с братом жили взаимным шантажом, захлебываясь в ненависти. Он грозил рассказать нашему отцу про меня и Мойшу, а я в ответ — раскрыть связь Ганса с Томасом и то, что они со мной сделали. В этот период мы с моим другом перешли к более интимным отношениям. Он настоял. Мне, после того, что я пережил, особо не хотелось, но я вошел во вкус, так как Мойша, оказалось, любил подчинение, жесткость и был согласен терпеть некоторую боль. Ну, а потом в один день все рухнуло. — Почему? — Дело в том, Равиль, что Томас внезапно умер. Я не знаю, в чем там конкретно дело, причины его смерти так и остались для меня неизвестными, но предполагаю, что он покончил с собой, так как раскрылась его гомосексуальность. Во всяком случае, мне так кажется. Ганс после его смерти совсем озверел. Очевидно, Томас был его единственной любовью, и он, потеряв своего друга, более не мог решиться на подобную порочную связь и искать ему замену. Да и обстановка в Германии стала накаляться, преследовались любое инакомыслие или иная ориентация. Мне бы в тот момент прекратить встречи с Мойшей хотя бы на время. Но мудрости нам не хватило, настолько мы были поглощены друг другом. И, как печальный результат, Ганс сдал меня отцу. Скандал был страшный. Семья моего любимого просто исчезла из города, бросив дом и бизнес, а меня запихали в казармы военной академии. Конечно, я был в жутком горе, когда понял, что безвозвратно потерял след своего возлюбленного. Однако это меня не усмирило. Будучи военным, я стал общаться со студентами берлинского университета, которые жили в общежитии, и где процветал полный разврат; завел себе любовников. Только Мойшу не забывал ни на миг. Он до сих пор мне снится, хотя я знаю, что он мертв. В каком-то необъяснимом порыве Равиль неожиданно для себя потянулся к Стефану и ласково погладил его по плечу. Тот, не ожидая подобной ласки, обернулся к нему и тоже обнял, часто моргая глазами, чтобы не расплакаться. — И ты во мне нашел его? — тихо спросил Равиль. — Не совсем так, дорогой. Но, признаюсь, у меня есть некоторый фетиш относительно евреев. А знаешь, почему? Вы — очень странный и оригинальный народ. За всю жизнь я не встречал ни одного тупого, ограниченного или зацикленного на себе еврея. Все эти люди, как правило, глубоко понимают жизнь, вне зависимости от возраста мудры и интеллектуальны, а так же, в основном, как то не удивительно, добры. К недостаткам вашей нации относится уникальная способность извлекать из любого события материальный расчет или иную выгоду. А может, это и достоинство… Я даже и не знаю… Стефан рассмеялся и повалил Равиля на постель, горячо поцеловав его в щеку. И Равилю вдруг стало невероятно хорошо, и это чувство захватило все его существо. Он окончательно осознал, что немец взял его в дом не только для развлечения, а для того, чтобы действительно спасти, в память о своем любимом, и потому ему больше нечего бояться. Так хотелось в это верить! В ответ на откровенность Равиль рассказал о своей семье и родителях. Это были пожилые люди, которые поздно встретились и поженились. Родившаяся двойня подорвала здоровье матери, и она потеряла возможность ходить; болезнь приковала ее к инвалидному креслу. В ту пору с ними жила старшая сестра мамы, бездетная вдова, которая взяла на себя всю работу по дому. Отец же содержал несколько лавок, торговал антиквариатом, поэтому в материальном плане их семья никогда не бедствовала. Дети росли. Ребекка сидела дома, помогала тете по хозяйству, а Равиль учился. Время вне занятий он проводил в лавке с отцом, прибирал, бегал с мелкими поручениями, учился управлять семейным делом, а так же набирался жизненного опыта. Потом сестра матери неожиданно скончалась, и все домашние хлопоты и уход за родительницей свалился на руки юной тринадцатилетней Ребекки. Отец их был прижимист и не стал нанимать ей в помощь прислугу. Равиль же продолжал жить куда более насыщенной, свободной и интересной жизнью, чем его сестра. — Значит, несчастная Ребекка была твоей служанкой. Я сразу заметил, что это трудолюбивая и неизбалованная жизнью девушка, в отличие от тебя, — с улыбкой подтрунил Стефан. — Может быть, и так, — охотно ответил Равиль, — но отец хотел для меня лучшего будущего. А сестра моя, между прочим, слыла очень престижной невестой, да еще и с солидным приданным. Ну, а дальше нас всех переселили в гетто, заставив бросить все добро. Потом мы еще несколько месяцев жили на квартире, все в одной комнате. Нам говорили, что нас депортируют туда, где нужна рабочая сила и выдадут дома и участки, но это касалось только трудоспособных. И в один день пришли они, автоматчики. Велели всем идти на улицу, в общую колонну. Мы с Ребеккой вышли, а мама наша не могла ходить. Отец тогда благословил нас и решил остаться с мамой до самого конца. Я знаю, что их убили, сам слышал выстрелы… Равиль сглотнул, готовый разрыдаться, пытаясь справиться с эмоциями. Стефан, чтобы поддержать его, сжал ладонь юноши. И эта взаимная откровенность вдруг сделала их значительно ближе. В ту ночь еврей заснул у немца на плече, раскованно вклинившись коленом ему между ног, к великому удовольствию последнего. — Все будет хорошо, — шептал ему Стефан, засыпая. — Ты выживешь. Я сделаю для этого все, клянусь тебе. Я не смог спасти своего Мойшу, но спасу тебя. Ты выберешься из этого ада, вы с Ребеккой заведете свои семьи и родите детей. Я готов пойти ради этого на все. На следующий день Стефан, после утреннего минета, превратившегося для него в добрую и приятную традицию, в отличном настроении пошел на службу. Сердце грело то, что он-таки победил весь злобный мир, в том числе и брата, и отстоял всех своих домашних. По пути он бодро здоровался с коллегами, потом отсидел совещание. Ганс тоже выглядел на редкость воодушевленным. На Стефана он принципиально не смотрел. После совещания офицер прибыл в комендатуру, вошел в свой кабинет в предвкушении приятной встречи со своим секретарем Маркусом. И изумленно застыл, не застав его в кабинете. Вместо Маркуса там хозяйничал старик лет шестидесяти, сгорбленный и крайне неопрятный. К тому же, по толстенным линзам его очков было очевидно, что этот человек почти слепой. — В чем дело? — ледяным тоном спросил Стефан. — Где мой секретарь? — Теперь я ваш секретарь, господин офицер, — прошамкал старик своим беззубым ртом. Стефан почувствовал озноб от лютой, неистовой злобы. Итак, рано он радовался. Наивно было думать, что Ганс вот так просто оставил бы его в покое. — Где Ротманс? — гневно потребовал ответа офицер. — Его специальным указом господина коменданта перевели в Биркенау**, — ответил новый его секретарь дребезжащим от старости голосом. Стефан просто не поверил своим глазам и ушам. Он не мог смириться с таким положением вещей! Нужно было срочно что-то сделать!