История спасения

В самом мрачном расположении духа офицер провел свой рабочий день. Разница была поразительная, словно небо и земля. Если к его приходу с совещания Маркус Ротманс уже подготавливал все документы, разобрав их по стопкам, и каждый из них подавал с подробными объяснениями о содержании, обращал внимание на отдельные аспекты, требующие его внимания, сопровождая их советом, и даже пальцем показывал место, где именно Стефан должен расписаться, то сейчас ничего подобного и в помине не было. При полном завале на столе офицер сам должен был находить каждый нужный документ, читать его, вникая в содержание, принимать решение, накладывать свою резолюцию, а потом нудно и утомительно объяснять своему новому секретарю, как с ним поступить, а также в какое подразделение отправить. Такое положение дел невероятно бесило. У Стефана было реальное ощущение, что он сам состоял в качестве секретаря при этом старом тупице, который категорически отказывался мыслить и что-либо понимать. К счастью, у Стефана было достаточно опыта, чтобы разгрести все это скопление документов, чему старик отнюдь не способствовал, а лишь тормозил процесс. Кроме того, пожилой мужчина каждый час гонял в туалет. Очевидно, у него было старческое недержание мочи, что дико раздражало. Стефан, без всякого сомнения, предпочел бы терпеть рядом с собой вечно чихающего и сморкающегося, но такого компетентного, дотошного и аккуратного Маркуса Ротманса. К концу рабочего дня немец полностью утвердился в своем решении избавиться от навязанного ему секретаря, и у него созрел некий план. Дело было в том, что офицеры высшего командования, к числу которых он принадлежал, имели полное право самостоятельно формировать штат своих личных сотрудников. К ним относились не только слуги, но и адъютанты, а также секретарь. Согласно уставу Стефан имел возможность выбирать всех служащих по своему личному усмотрению, и никто не имел права ему в этом препятствовать. Отто Штерн, забежавший к нему на досуге поболтать и перекурить, подтвердил данный бесспорный факт. Сам Отто сказал, что менял своего личного секретаря каждый месяц, так как не мог ни с кем надолго сработаться, и присутствие рядом одного и того же человека начинало выводить его из себя. В шесть часов вечера Стефан, наконец, освободился, учтиво поблагодарил своего секретаря за работу, надеясь, что он видит бедолагу последний раз в жизни. Удивительно, что у него даже не было особой обиды на Ганса, уж очень убогим был предпринятый им ход. В их жизни не раз они делали друг другу гадости гораздо более впечатляющие. Закончив с делами, Стефан решил действовать. Он заехал домой, достал из подвала пять бутылок самого дорогого вина, велел Эльзе протереть их от пыли и разместить в корзинке, прикрыв чистой льняной салфеткой. Корзина получилась солидная и увесистая, с такой не стыдно появиться в любых гостях. Надо сказать, что винишко, оставленное Стефану его горе-предшественником, получалось, значительно выручало и уже не впервые способствовало налаживать дружеские связи. Немец мысленно поблагодарил за это бывшего хозяина дома. — Наверно, не жди меня сегодня, — сказал он Равилю, который с готовностью и даже с улыбкой вышел ему навстречу. — Я переночую, скорее всего, в другом месте. — Как скажете, господин офицер, — отозвался Равиль учтиво, а сам протянул руку и легонько сжал Стефану пальцы, лукаво заглядывая в глаза. Стефан улыбнулся, ему стало очень приятно от этого ненавязчивого прикосновения. Он понимал ход мыслей своего парня. Тот решил, что Стефан собрался загулять с Анхен, однако, к сожалению, это было совсем не так. Офицер просто сгорал от желания провести вечер с очаровательной немкой, но, увы, пока было не до романов, потому они так и продолжали обмениваться редкими, полными страсти записками, не развивая отношений. Стефан наспех чмокнул Равиля в лоб и вышел на улицу к своему автомобилю. — Мы едем в Биркенау! — объявил он водителю. Стефан еще ни разу не был в других концлагерях, входящих в систему Освенцим, поэтому был даже рад выпавшей ему возможности посетить один из них. Увиденное повергло его в немой шок. Он-то, наивный, полагал, что Освенцим — самое ужасное место на Земле, однако, к его удивлению, это оказалось далеко не так. Солдаты, служившие на блокпосту, были безнадежно пьяны. Но офицер сделал скидку на то, что уже вечер, и мужчины позволили себе выпить за ужином. Он показал свои документы, и его пропустили без всяких вопросов и дополнительных выяснений кто он, откуда и зачем. Стефан подумал, что будь он советским шпионом, то проник бы в лагерь без всяких затруднений. Далее они ехали по самому́ лагерю, и он поражался всеобщей запущенностью и вопиющим беспорядкам, царившими в Биркенау. Как оказалось, пьяные постовые были не самой большой проблемой лагеря. В Освенциме поддерживалась идеальная чистота: снег убирался, грязь утаптывалась и засыпалась песком. Здесь же на всех дорогах была черная жижа из грязи и снега, машина периодически буксовала, и адъютанты офицера были вынуждены вылезать из нее, чтобы подтолкнуть автомобиль. Немец плевался и чертыхался, теряя всякое терпение. Самое страшное и поразительное было то, что всюду валялись трупы узников, и ими, похоже, никто не занимался. Мертвецы были везде: на обочинах дорог, у бараков, лежали кучами и поодиночке. В Освенциме такое не допускалось. Любой труп мгновенно увозился на тележке или на специальном грузовике в печи. В Биркенау Стефан пока не заметил никакой техники. По пути встретилась толпа узников, которых, очевидно, вели с работы в бараки. Именно толпа. В Освенциме заключенные ходили исключительно колоннами по четыре или шесть человек. Здесь же в человеческом стаде не было ровно никакого порядка. Узники шли оборванные, шатающиеся, до предела истощенные, падали, поскользнувшись в грязи, но их никто не добивал, так как немецкие солдаты мало чем отличались от конвоируемых, разве более сытым видом, да тем, что носили форму; они были такими же утомленными, небритыми и неопрятными. Упавших узников солдаты оставляли умирать на мерзлой земле. У Стефана от подобного попустительства глаза полезли на лоб, офицер не привык к такому зрелищу.* Наконец, они подъехали к вилле коменданта лагеря Биркенау, которого звали Вильгельм Райх. Этот человек совсем недавно возглавил лагерь, а ранее прославился на весь Рейх тем, что был первым, кто догадался, как использовать против советских войск биологическое оружие, и полностью проработал механизмы осуществления своей идеи, за что, как говорили, был награжден самим фюрером. Стефан вылез из автомобиля, прихватив корзинку с вином, и первым делом чуть не шлепнулся в грязь, еле устояв на ногах. Скрипя от негодования зубами, он представился дежурному адъютанту, и вскоре его пригласили в дом. — Господин Краузе! Навстречу с самой широкой улыбкой вышел сам Вильгельм. Райх был полным мужчиной с нездоровым цветом лица и набрякшими мешками под глазами. Было очевидно, что он большой любитель залить за воротник. — Как же я рад, ведь сам собирался навестить вас на днях по неотложному вопросу! Стефан очень обрадовался, что у Вильгельма к нему какое-то дело. Он был готов способствовать этому жирному хряку в чем угодно, лишь бы разрешить свою собственную проблему. — Очень рад знакомству! — сердечно приветствовал его Стефан и вручил коменданту корзину с презентом. Тот несказанно обрадовался и некоторое время любовно разглядывал бутылки с вином, бережно их поглаживая и читая этикетки, а потом встряхнулся. — Будьте добры, проходите! Располагайтесь как дома! Расторопный слуга мигом накрыл шикарный стол, на котором не было разве что только птичьего молока. Уставший Стефан немного расслабился и протянул ноги к камину, поцеживая вино из бокала и закусывая его сладкими орешками. Вскоре он понял суть проблем Вильгельма Райха. — Мне остро не хватает финансирования, — жаловался тот. — Вы же сами ехали и видели, что здесь творится! У меня нет ни техники, ни бензина. На днях полностью встал швейный цех, так как все его работницы вдруг заразились тифом. И такая же беда почти во всех структурах. Мне нечем кормить узников. В Биркенау не поставляют ни ливерную колбасу, ни маргарин. Заключенные погибают в первый же месяц от истощения. Ганс Краузе, нечего сказать, хорошо устроился! Он содержит свой Освенцим в идеальном порядке, его узники чистые и относительно упитанные, также он оставляет у себя всех заключенных немцев. Мне не достается ровным счетом ничего. Он несправедливо распределяет финансирование, оставляя для себя львиную долю, тогда как в Биркенау и второй Освенцим попадают жалкие крохи. Все бы ничего, однако вдруг сюда пожалуют Геббельс или же Гиммлер? А вдруг нагрянет сам фюрер с проверкой? Что я тогда буду делать? Также ожидается приезд «Красного креста», члены которого тоже могут мне устроить большие неприятности. Я несколько раз писал доклады Гансу Краузе о бедственном положении лагеря Биркенау, общей антисанитарии, нехватке всех необходимых ресурсов, просил увеличить финансирование. Тот обещал, однако так до сих пор ничего не сделал. Убедительно прошу вас, Стефан, повлиять на ситуацию и разобраться в данном вопросе! Стефан выслушивал данную речь, солидно кивая и мрачно хмурясь, все своим сосредоточенным и серьезным видом показывая, что его не на шутку встревожило данное бедственное положение в лагере Биркенау. Изредка он веско вставлял «это недопустимо» или «я полностью с вами согласен, уважаемый господин Райх! Далее так продолжаться не может». А потом убедительно заверил: — Я всеми силами буду содействовать вам, чем смогу, господин Райх! Данный разговор, признаться, ему уже наскучил, поэтому, как только возникла пауза, Стефан постарался сменить тему. — Я счастлив, что имею возможность познакомиться с таким гениальным и полезным для великого Рейха деятелем, как вы, Вильгельм. К тому времени они уже достаточно выпили, чтобы обращаться друг к другу по именам. — Расскажите же мне подробности об изобретенном вами биологическом оружии! Ходят множество слухов, но никому толком ничего не известно! Или же это военная тайна? Жирдяй горделиво приосанился. — Конечно, не рекомендуется распространять данную информацию, — притворно заскромничал он, — но данный мой вклад в победу великого Рейха, как всем известно, очень высоко оценил сам фюрер. Для вас, Стефан, я сделаю исключение. Слушайте. Как вам, должно быть, известно, тиф — опаснейшее и смертельное заболевание. Я решил действовать следующим образом. На тот случай, если вдруг советские войска перейдут в наступление, я организовал в нашем тылу на их пути концлагерь, в который свезли несколько тысяч людей, больных тифом, и их здоровых родственников. Данный проект оказался малобюджетным, потому что на его осуществление не понадобилось ровным счетом никаких затрат. Мы просто оцепили колючей проволокой, находящейся под напряжением, зону на болоте, куда и поместили всех больных. Мы не строили ни бараки, ни санитарные блоки. В столовых и в туалетах нет никакой необходимости. Заключенные пользуются водой, которую выдавливают из мха, ей же и разбавляют муку, чтобы прокормиться. Раз в день приезжает грузовик и вываливает за проволоку эрзац-хлеб из отрубей с опилками. Самая суть в том, что если советские войска вдруг пойдут в наступление, то они неминуемо захотят освободить узников тифозного лагеря. Часть русских погибнут на заминированном вокруг лагеря пространстве, а другая заразится тифом от узников. Таким образом, силы противника будут подвержены глобальной эпидемии! ** И Вильгельм Райх горделиво уставился на Стефана. Тот с потрясенным видом покачивал головой, а потом поднялся из кресла и с деланным чувством воодушевления обратился к господину коменданту: — Это просто потрясающе! Вы — гений, господин Вильгельм! Я искренне горжусь тем, что мы теперь знакомы! — Ну, что вы! — пьяно захихикал Райх. — Все мы как можем служим на благо великого Рейха. — Но далеко не всем это удается делать так же результативно, как вам! — льстиво парировал Стефан. Он даже представить себе не мог такой концлагерь под открытым небом, в котором умирающие люди лежали в болотной жиже, не имея ни воды, ни еды, ни даже крыши над головой. Стефан мотнул головой, прогоняя мрачные видения, и решил, что пришла пора изложить суть собственной проблемы, ради чего он сюда приехал. — Да, кстати, господин комендант! Мне хотелось бы уладить с вами небольшое дельце. Надеюсь, вы уделите мне всего одну минуту вашего драгоценного времени? — Да-да, — радостно закивал головой Райх, выражая свою полную готовность способствовать Стефану в любом вопросе. — Это личное дело. Я некоторое время болел, знаете ли, меня слегка продуло. И в это время мой секретарь проявил недопустимую безалаберность: небрежно относился к делам, опаздывал на службу. Я очень разозлился на него и попросил Ганса Краузе подыскать мне другого, более толкового офицера. Но, скажу я вам, мой расчет не оправдался. Новый секретарь оказался пожилым, больным и нерасторопным человеком. Да и со своим Ротмансом я уже сработался. По слухам, Ганс Краузе перевел его к вам, в Биркенау. Я хотел бы предоставить этому офицеру еще один шанс и забрать его назад в свой штат. Вы сами понимаете, что хороший секретарь - это золотое дно, практически правая рука для нас. Приходится иногда поступаться некоторыми их недостатками. Не так ли? — Да, я совершенно с вами согласен! — с энтузиазмом затряс головой Райх. — Хороший секретарь - это великое дело! Вот я, например, своему полностью доверяю ведение всех дел! Один момент! Несмотря на свою грузность, комендант проворно вернулся в кабинет и тут же состряпал необходимую бумажку о переводе офицера Ротманса из лагеря Биркенау обратно в Освенцим, а именно — в личные секретари к Стефану Краузе. Принимая ее, Стефан отвернулся, чтобы скрыть торжествующую улыбку. На тебе, Ганс, получи! Ты далеко не Бог и не центр всей вселенной! Как ни уговаривал Райх остаться его переночевать, намекая даже, что можно скрасить досуг в компании симпатичных и ядреных немок, Стефан, заполучив желанный документ, решительно собрался уезжать. Он самым почтительным образом распрощался с комендантом, заверив его в своих искренних симпатиях, тот ответил тем же, и они еще долго сосали бы друг другу концы, толкаясь на пороге дома, но Краузе все же сумел оторваться от излишне гостеприимного хозяина и с чувством огромного облегчения оказался в салоне своего автомобиля. — В офицерское общежитие! — приказал он водителю. Это оказалась одноэтажная длинная казарма с множеством комнат вдоль бесконечно длинного коридора, которая снаружи, пожалуй, ничем не отличалась от барака узников: жуткая, обшарпанная и безобразная. Охвативший его сразу за порогом кисловатый запах казарменного убожества, мужского пота, квашеной капусты неожиданно сильно возбудил в памяти студенческие годы, когда он часто бывал в общежитии, пережив там множество ярких сексуальных моментов. Он шел и пристально вглядывался в обшарпанные двери в поисках комнаты под номером пятьдесят четыре. Неожиданно из бокового коридора вывернул сам Маркус. В руках он держал маленькую кастрюльку с дымящимся вареным картофелем. — Краузе! — пораженно ахнул юноша и отступил на шаг, не веря своим глазам. — А ты как думал? — торжествующе усмехнулся Стефан и тихо добавил: — Или посчитал, что я тебя кому-нибудь отдам? Ни за что! Взгляд Маркуса заметался, а потом он решился: — Пойдемте. В моей комнате никого нет. Меня поселили с двумя конвойными, они сегодня дежурят в ночную смену и будут на вахте до девяти утра. Я сейчас один. И парень поспешил вперед по коридору, показывая дорогу. Стефан размашисто шагал за ним. Как и следовало ожидать, в комнате, в которую привел его секретарь, царили полные нищета и убожество. Три продавленные кровати плюс столько же тумбочек. Один обеденный стол и три табурета — вот и весь интерьер. Маркус поставил на стол свой скудный ужин и повернулся к Стефану, не смея поднять на него глаза, а потом вдруг сделал два шага навстречу и судорожно вцепился офицеру в плечи, вжавшись лицом ему в шею. Они крепко обнялись в этом спонтанном, непроизвольном и чувственном порыве. — Ты за мной приехал? — тихо уточнил Маркус. — Да. — Ты переночуешь? — Если, как ты обещаешь, что точно никто не придет. — Да я убью любого, кто зайдет! — счастливо рассмеялся Маркус, не переставая цепляться за плечи офицера, так как у него от переизбытка чувств подкашивались ноги. Он сам жадно прильнул своими губами к жесткому рту офицера. Вот уж кто любил целоваться с мужчинами, в отличие от неженки Равиля! Стефан тут же это оценил и хрипловато произнес, срывающимся от страсти голосом: — Снимай штаны, Маркус, и ложись на стол. — Полностью раздеться, господин офицер? — с готовностью отозвался секретарь. — Нет, нет, только брюки, я же сказал. Маркус мгновенно все исполнил и прилег на стол, прижавшись щекой к его прохладной, деревянной поверхности. Вазелин у Стефана теперь всегда был с собой. На всякий случай. А случаи, как всем известно, разные бывают. Он поспешно смазал им головку своего члена и залюбовался представшим перед ним зрелищем. Маркус, лежащий на столе в офицерском кителе, но без штанов, в одних носках. У парня были красивейшие выпуклые ягодицы и длинные стройные ноги. Стефан засадил один палец ему в дырку, насладившись его чувственными стонами, а потом приладил свой орган к анусу юноши и неспешно ввел, мощно надавливая и преодолевая сопротивление его мышц. Маркус приглушенно стонал, подмахивая офицеру задом, вцепившись зубами в рукав своего форменного пиджака. Стефан от души шлепнул его ладонью по бедру один раз, а потом второй, увеличивая темп, сношая его все быстрее и быстрее. Он навалился парню на спину, вжимая его в столешницу, грубо поглаживая и периодически похлопывая юношу, отчего на нежной коже Маркуса расцвели багрянцем отпечатки ладони. Тот совершенно не терялся: не подставлял расслабленную и пассивную дырку, а умело сжимал и расслаблял мускулы, чтобы трахающему его офицеру было еще приятнее. — Порвите меня, господин офицер! — умоляюще стонал Маркус. — Я полностью ваш! Делайте со мной, что захотите, изнасилуйте, только заберите назад к себе! Неясно было, как Стефан сдержал крик, когда кончал. — Зачет! — восхищенно похвалил его Стефан. Он схватил графин с водой и, опустошив примерно до половины, передал его Маркусу, который сидел на столе, смущенный, раскрасневшийся и, без сомнения, полностью счастливый. — Ночевать я не останусь, — сказал офицер, заправляя в штаны свою сорочку. — Надеюсь, ты еще не распаковался? Бери свои вещи. Мы едем назад, в Освенцим!