История спасения

Это утро Равилю не принесло никакой радости. Он лежал пластом в постели своего хозяина, один, так как немец уехал на службу. Не хотелось ни вставать, ни вообще шевелиться. Вспоминая, что было вчера, он застонал и уткнулся лицом в подушку, но не от боли, а от стыда. Никогда в жизни он не переживал подобного унижения. Впрочем, истинный ариец, которого черти назначили его хозяином, на беду оказался наделен безграничной фантазией и умел весело проводить время. В комнате было прохладно (Стефан, уходя, оставил окно приоткрытым). Равиль высунул нос из-под одеяла и поднял тяжелые веки. На тумбочке возле кровати немец оставил для него полный набор медикаментов: свою знаменитую мазь, заживляющую раны, пачку аспирина и флакон валерьянки. Заботливый, гад, хочет, чтобы несчастная еврейская шкура прослужила ему как можно дольше. В общем Равиль чувствовал себя неплохо, если бы не саднящая боль в области бедер, живота, сосков, также досталось и губам за то, как сказал Стефан, что парень отказывался с ним целоваться. Итак, вчера был очередной четверг. Вечером офицер пришел сияющий и принес стек. По лицу немца растеклась такая добрая и искренняя улыбка, как у сказочной феи, которая решила одарить подарками весь мир. Он торжественно вручил Равилю в руки стек для ознакомления и хвастливо выложил историю про то, как и где он его приобрел. — Я поехал на конюшню, сказал, что хочу посмотреть лошадей, а может, и выбрать для себя одну из них. Хотя, знаешь ли, я не любитель верховой езды. В детстве я как-то упал с лошади, и с тех пор их вид меня совсем не возбуждает. Ну, в общем, там я и прихватил сию чудесную штучку. Нахмурившись, Равиль повертел в руках твердую и гибкую тросточку с металлической рукояткой, а потом со вздохом передал назад немцу. Офицер, безусловно, еще тот кадр, похоже, воровал, что плохо лежало без всяких обременяющих мук совести. — Но это немного не то, — оживленно продолжал Стефан. — Его необходимо доработать, чтобы сделать более функциональным. Смотри! С помощью кусочка тонкой проволоки немец крепко прикрутил к концу стека плоскую лопатку из резины, и получилось что-то вроде мухобойки. Равиль следил за его манипуляциями из-под ресниц, тщетно скрывая враждебный гневный блеск в глазах. Закончив свои манипуляции, Стефан опробовал стек, пару раз хлопнув себя по бедру и прокомментировал: — Недурно. Ну? В чем дело? Опять нос повесил? — Все в порядке, господин офицер, — с притворной бодростью произнес Равиль. — У вас воистину золотые руки! Я уверен, что на уроках труда в свое время вы имели сплошные высшие баллы, а ваши поделки до сих пор являются гордостью и украшением школьного музея! Стефан, насупившись, сурово сдвинул брови, как бывало всегда, когда парень говорил что-либо едкое в его адрес, потому что порой не знал, как на это отреагировать: стоит ли заорать, засмеяться или оставить выпад бесстыжего еврея без внимания. В данном случае он быстро сориентировался и указал стеком на кровать. — Раздевайся и ложись. Не хочу сегодня идти в подвал. И не вздумай орать, будешь терпеть. Да это и не очень больно. Не говоря ни слова в ответ, сжав губы, Равиль решительно снял с себя всю одежду и аккуратно повесил на спинку стула. Надо было как-то достойно пережить предстоящее ему кошмарное испытание, дав ненасытному фашисту оторваться и успокоиться. По указанию Стефана он лег на спину, убрал руки за голову. Немец также велел ему согнуть в коленях и раздвинуть ноги. Равиль закрыл глаза. Все это было просто чудовищно, он тяжело дышал, пытаясь справиться с волнением, стыдом и праведным гневом. Стефан некоторое время любовно водил стеком по голому телу юноши, словно рисовал, а потом заявил: — Во-первых, открой глаза и все время смотри на меня, а во-вторых, я тебя предупредил — веди себя тихо. Равиль распахнул глаза и покорно кивнул. Стефан начал бить его по телу резиновым наконечником преимущественно по самым нежным местам — подмышкам, соскам, внутренней поверхности бедер и даже по мошонке. Сжав зубы, Равиль глухо постанывал, понимая, что если терпеть боль, соблюдая полное молчание, чертов садюга никогда не возбудится до такой степени, чтобы слить свои баллоны. Зрачки немца расширились, в них плясали бесы - именно те, которые превращали его из человека в зверя. На самом деле, было не очень больно, вполне терпимо, каждый раз резина со щелчком отскакивала от кожи, словно обжигая, но эта была совсем не та режущая боль, когда немец избивал его ремнем. Однако все происходило еще гораздо более унизительно, особенно, когда резиновый наконечник случайно или нарочно задевал член юноши. Внезапно Стефан опустил стек и взял сигарету, закурил, а потом приказал Равилю: — А теперь — дрочи! Так вот оно что! И как же гад до такого додумался?! Равиль задохнулся от возмущения и произнес гордо, отворачивая голову в сторону: — Не буду! — Ах так? — злорадно воскликнул Стефан. — Ну тогда, тварь неблагодарная, считай, что твоя сестра уже в газовой камере. Ты был там и представляешь, что ей предстоит испытать. Дрочи, говорю, сученыш, не испытывай мое терпение! Что можно на это сказать? Никакого намека даже на слабую эрекцию не было. Равиль сжал ладонью член и принялся ласкать его рукой, понимая полную бессмысленность и бесполезность своих действий. — Ничего не получится! — предупредил он немца. — Получится, — растягивая слова, с садистским удовольствием ответил Стефан. — Я, милый мой, никуда не спешу. Потом офицер велел ему вновь убрать руки за голову. Второй заход был куда мучительнее первого и проходил в более быстром темпе. Равиль после каждого удара вздрагивал всем телом, к тому же, немец бил беспорядочно, и нельзя было предугадать, на какое именно место попадет злосчастная резинка. Хорошенько отхлестав юношу по его изящному телу, Стефан вновь приказал ему дрочить, а сам во время этого поглаживал Равиля по телу, словно щекотал, резиновой насадкой. Ух, как же Равиль его ненавидел, но ни сказать, ни сделать ничего не мог! — Я открою тебе секрет, — сказал Стефан зачарованно, с маниакальной жадностью следя за движениями руки парня. — Я буду лупить до тех пор, пока ты не кончишь. Так что как долго продлится данный сеанс, зависит только от тебя самого! Равилю внезапно вспомнился один знакомый его отца, мужчина, кстати очень добрый и веселый балагур, который в результате несчастного случая лишился пальцев на обеих руках. Есть он приспособился, зажимая ложку между культями. Почему жизнь так жестока именно с хорошими людьми? Где справедливость? Зачем, к примеру, нужны руки этому фашисту? Чтобы подписывать смертные приговоры и махать палкой или ремнем? Очередная серия ударов вернула его из воспоминаний в реальность. Терпеть экзекуцию становилось все сложнее, потому что все уже болело. К тому же, Стефан прошелся и по лицу, в частности — по губам, а также несколько раз заехал и по одному уху, и по другому. Во время следующего перерыва Равиль уже не надеялся, что фашист устанет, тот, похоже, был настроен очень решительно и с каждым разом лупил все более яростно. — Сейчас сниму резинку и буду бить самим стеком, — пригрозил он парню. После этих слов Равиль более ответственно взялся за дело, тщетно пытаясь призвать хоть какую-нибудь эротическую фантазию из тех, что безотказно действовали ранее. Просить пощады не имело никакого смысла, так как немец ясно обозначил цель своей экзекуции. Лишь минут через тридцать, только через пять заходов, когда юноша натер свой несчастный член до боли, ему удалось выжать из себя оргазм с громкими стонами облегчения. — Я просил тебя вести себя тихо! — злобно прошипел Стефан. Он перевернул Равиля на живот, стянул с себя штаны и, как обычно, пристроился трахать, бесцеремонно затолкав в парня свой каменный от возбуждения член. Равиль прикрыл глаза. Смешно, но он сейчас балдел и отдыхал; хоть Краузе и дышал ему в затылок, ему было наплевать — настолько он морально и физически вымотался. Остаток вечера Равиль со Стефаном не разговаривал, парень отказался и ужинать, и играть в шахматы. Это все просто невероятно! Ну должен же был быть какой-то выход! Неужели весь остаток своей жизни, ставшей такой жалкой, пока он не надоест немцу и тот его не убьет, придется состоять при нем в сексуальных рабах и бесконечно терпеть всю эту гадость! Все существо его восставало против сложившегося положения дел, которое напоминало Равилю ситуацию, если бы взбалмошная и истеричная дамочка завела себе собачку, чтобы, в зависимости от своих желаний, ласкать ее, позволять есть лакомые кусочки со своей тарелки и лежать на диване или же вдруг ни за что ни про что лупить и таскать за хвост. Равиль вспомнил еще один случай, тоже связанный с отцом. Неподалеку от них когда-то жила большая и дружная семья, как казалось, в достатке и любви. И все бы хорошо, но глава семейства частенько грешил тем, что колотил свою жену. Все про это знали, только никто не считал нужным вмешаться. К чему лезть в чужие дела? Однако отец Равиля, когда тот мужчина однажды зашел к ним в лавку, довольно жестко переговорил с ним, и не без толка. С тех пор домашний деспот прекратил поднимать руку на жену. Так может, стоило попытаться изгнать из офицера бесов, завладевших существом Краузе, используя те же аргументы, которые привел тогда отец? Вдруг подействует? Равиль отлично помнил суть той беседы и решил рискнуть и сделать это при первом же удобном случае. — Ты меня слышишь? — окликнул его Стефан. — Да, господин офицер! — Я говорю, ты сколько уже у меня в доме? Почти четыре месяца? Ты посвежел и поправился, Равиль. Пойми, мне ни в коем случае не жалко еды, однако у меня могут бывать гости. Отто Штерн заходит часто, Маркус Ротманс, тот же Менгеле. Как я объясню, что некоторые мои слуги гораздо более красномордые и упитанные, чем я сам? Стефан начал смеяться над своими же словами и шутливо добавил: — Без обид, но попрошу тебя ограничить свой рацион, ешь меньше сладкого и мучного. — Если бы я курил, — тут же бойко парировал Равиль, — то и ел бы меньше. Курение, как известно, снижает аппетит. Дело было в том, что Равиль хотел курить, однако данное удовольствие перепадало ему крайне редко, лишь пара затяжек, да и то не каждый день. Он и раньше имел такую привычку, покуривал тайком от родителей, что, по мнению Равиля, делало его более мужественным и взрослым. Теперь же ему было нелегко постоянно пассивно вдыхать табачный дым в обществе вечно смолящего Стефана. Тот посмотрел на него более пристально. — Ничего не имею против. Ты можешь брать мои сигареты и выкуривать около пяти штук в день, но смотри — не более. Впервые за этот вечер парень искренне ему улыбнулся. — Спасибо, господин офицер! А когда они легли спать, и Стефан безмятежно захрапел, Равиль еще долго вертелся в постели, изнемогая от последствий нешуточной порки, которую ему пришлось сегодня вынести. И утром опять придется брать у немца в рот, как ни противно, да еще и глотать его сперму на радость своему мучителю. Дни шли, а сценарий не менялся. Утром — минет, вечером — секс, по четвергам — извращенная пытка в виде порки. Хотелось найти хоть какой-то выход из кошмарного замкнутого круга, куда его затянул Краузе, чтобы как-то нарушить его однообразие. И тут Равиля осенила идея. Он тихо приподнялся и дотянулся до будильника. Стефан завел его на пять утра, с расчетом на сексуальные утехи, принятие душа, бритье, все остальные сборы и легкий завтрак в виде чашечки кофе. Из дома немец неизменно выходил в шесть часов тридцать минут, чтобы около семи утра уже быть в столовой. Мстительно хихикнув, Равиль решительно перевел стрелки будильника ровно на семь, поставил его на место, а потом быстро уснул с блаженной улыбкой на губах, решив ни в коем случае не сознаваться в своем проступке. Пусть истинный ариец думает, что сам случайно ошибся, устанавливая время. Как он и ожидал, утром катастрофически опаздывающему Стефану было ни до минета, ни до чашечки кофе. В своей манере, злобно чертыхаясь и изрыгая проклятия, он поспешно натянул на себя форму, впервые за долгое время не потребовав от Равиля выполнения его «почетных обязанностей». Спал Равиль без всяких ограничений, сколько хотел. Особых дел у него не было. Офицер запретил ему работать по хозяйству и даже просто помогать другим слугам. На досуге юноша подтянул немецкую грамматику и теперь много читал. Стефан разрешал ему пользоваться всеми своими вещами, брать книги, письменные принадлежности, вести дневник и вот теперь даже курить. В этом плане он был, конечно, молодец, сказать нечего. После обеда Равиль обычно выводил на прогулку во двор Данко, а потом играл с ним или занимался — рисовал для мальчика животных; потихоньку они учили цифры и буквы. Однако время обеда подходило, скоро мог заявиться Стефан, и нужно было вставать. Не хотелось встретить его растрепанным, помятым и изможденным. Равиль заставил себя подняться, быстро принял душ, щедро намазал свои кровоподтеки мазью и облачился в одежду слуги. С досадой некоторое время он рассматривал в зеркале свое лицо со вздувшимися и от этого онемевшими губами и несколькими красными пятнами на щеках. Но он знал, что в жизни бывали вещи гораздо хуже и страшнее. Вскоре Равиль покинул спальню своего хозяина. В гостиной он встретился с Сарой, которая, словно бледная и безмолвная тень, прошмыгнула мимо него с ведром и тряпками, едва слышно с ним поздоровавшись. Парень с жалостью посмотрел ей вслед. Зайдя в кабинет Стефана, он выдвинул один из ящиков бюро, взял сигарету, спички и поспешил на крыльцо, где столкнулся с Карлом, который как раз собрался уходить. — Я иду в «Канаду», к Ребекке, — бодро оповестил мужчина. — Ты будешь передавать ей записку? — Да, конечно! Равиль извлек из кармана письмо, которое он приготовил еще вчера вечером. — Ничего себе! — воскликнул Карл. — Ну и разукрасил же он тебя, парень! Как ты? Держись, главное, что ты жив. — Я тоже так считаю, — согласился с ним юноша, смущенно отворачиваясь. Все в доме знали, какого рода отношения у него с хозяином, но все равно он не мог привыкнуть и стыдился этого. Карл ободряюще похлопал его по плечу, безмолвно поддерживая. — И еще, Карл, пожалуйста, передай сестричке мою вечернюю порцию хлеба. — Зачем? — тут же насторожился Карл. — Что ты задумал? А вдруг про это узнает господин офицер? Боюсь, он этого не одобрит! — Одобрит, — истекая едким сарказмом, ответил Равиль. — Господин офицер, да будь тебе известно, решил, что я до неприличия много жру и на глазах жирею, и дал мне совет прикрыть свою хлеборезку. — Понятно, — с видимым облегчением вздохнул мужчина. — А хозяин наш знает, что ты берешь у него сигареты? — Знает, разрешил, не беспокойся. Успокоенный Карл поспешил по своим делам. Равиль курил, с тоской смотрел на синее весеннее небо, где ветер гонял зловещие, хмурые облака, которые приносил сюда со стороны круглосуточно дымивших крематориев. Несмотря на теплую погоду, в лагере не было ни малейшей растительности. Едва стоило пробиться зеленой травинке, как кто-то из узников немедленно вырывал ее с корнем и съедал. Возле единственной в лагере клумбы напротив дома коменданта круглосуточно прохаживался охранник, потому что лишь автомат мог держать обезумевших от голода узников в стороне, иначе бы ее давно уже ободрали. Все это ему рассказывал Карл, и от этих мыслей Равиль нервно передернул плечами, потушил окурок и поспешно скрылся в доме. В ожидании Стефана ему захотелось выпить глоток горячего чая или кофе. Дверь на кухню оказалась прикрыта. Оттуда слышались голоса Эльзы и Сары, кроме того, девушка горько плакала. — Мы должны сказать ему, — приглушенно убеждала Эльза. — Нельзя больше тянуть, девочка моя, ты только хуже себе делаешь! — Я не могу, — стонала Сара. — Он же бешеный. Эльза, посмотри, как он издевается над бедным Равилем! А меня он сразу убьет или отправит в газовую камеру. — Глупость! — твердо сказала Эльза. — Рожают в лагере, я же знаю. И ты родишь. Какой срок у тебя? — Четыре месяца, почти двадцать недель… — Необходимо признаться. Я сама скажу и постараюсь за тебя заступиться, — сердечно заверила Эльза. — Все будет хорошо, вот увидишь! Не такой уж он и злой, просто к каждому мужчине нужно уметь подобрать подход. Равиль замер под дверью, прислушиваясь, а когда понял, в чем дело, то просто похолодел. Так вот почему Сара ходила такая бледная, поникшая и заплаканная. Она хранила свою тайну! Но все тайное, как известно, неминуемо становится явным.