Новый Рубикон

      Весна пришла на Сицилию внезапно, ещё вчера Палермо захлёбывался под ливнями, но за ночь все тучи бесследно исчезли, и сейчас особняк, расположенный неподалёку от Чефалу, буквально купался в солнечных лучах. Солнце окутывало здание со всех сторон, нахально лезло в окна, нагло протискивалось через малейшие щёлки в портьерах. Его как будто не волновало раннее утро и проклятья глупых человечков, слишком поздно добравшихся до своих постелей. Солнце светило вопреки всему, птички пели, воздух свежий и приятный после нескольких дней дождей ещё не успел прогреться, превращая окружающее пространство в огромную естественную пароварку. В такие утра особенно сильно хочется жить.       Молодой мужчина в своей спальне уже почти готов к выходу. Он проводит ладонями по коротким светлым до белизны волосам, придирчиво вглядываясь в своё отражение. Элегантный костюм-тройка сидит идеально, шёлковая рубашка безупречно бела, лакированные туфли безупречны. Стройная фигура выглядит весьма изящной и хрупкой, но он никогда и не пытался казаться сильным. Точнее, он никогда не пытался казаться сильнее, чем есть на самом деле. Да и зачем пытаться выглядеть крутым бруталом такому классическому омеге?       Украшений он почти не носит, рубиновые запонки, заколка для галстука в комплект и его маленькая вольность: маленькие серьги-гвоздики всё с теми же рубинами. Не самые дорогие камни, он мог бы позволить себе и бриллиантовые украшения, но рубины очень уж шли к его глазам необычного вишнёвого оттенка. В конце концов, любому омеге хочется быть красивым.       Макияжа нет совсем: не подобает для кого-то на столь высоком посту румянить щёчки, да и двадцать пять лет – тот возраст, когда естественная красота приятнее всего.       Мужчина тяжело вздохнул каким-то своим мыслям, последний раз проверил, все ли пуговицы на жилете застёгнуты ровно, и, наконец, покинул свой приют.       Идя по длинному коридору к лестнице, он то и дело смотрел в окна, за которыми дежурные рядовые старательно наводили порядок перед особняком, подметали дорожки и поливали газон. Взгляд зацепился за пустой фонтан. В конце осени с ним что-то там случилось, но Вильям решил не торопиться и отложить ремонт до весны, всё равно на зиму его отключали. Теперь нужно не забыть распорядиться на этот счёт.       Крепко зажмурившись и отвернувшись от залитых утренним солнцем окон, Вильям на миг остановился, чтобы сморгнуть, и ступил на центральную лестницу.       Лестница была царицей особняка и своеобразной границей между северной и южной частями здания. Два последних поколения жили и работали в северной половине. Южная часть принадлежала Старой Варии. Никто, конечно, не делил дом специально, все помещения первого этажа были однозначно общими: кухня, столовая, гостиная, банкетный зал и тренажёрная комната радостно встречали любого гостя, но, стоило подняться по центральной лестнице на второй или третий этаж, всё менялось. По правую руку северное крыло с более светлой мебелью, уютной отделкой стен, симпатичными пейзажами на стенах. Слева – в южном крыле – больше антиквариата, тяжелая лакированная мебель из дуба, бархатные портьеры. Даже воздух здесь не такой. Он дышит роскошью и благородством. Но всего в меру, и обстановка не скатывается к богатой безвкусице, как часто бывает у дорвавшихся до денег выскочек, нет, хозяин, обставлявший свою половину дома, знал, кто он и чего стоит. Впрочем, некоторые старики шептались, что в юности Занзас Вонгола был зарвавшимся и неуправляемым беспредельщиком, однако Вильям пропускал этот бред мимо ушей. Да и как мог его дед быть неотёсанным смутьяном? Занзас Вонгола – воплощение гордого достоинства и силы.       Вильям спустился на второй этаж и свернул в коридор жилой части. Этот коридор они с братьями, шутя, называли то аллеей славы, то стеной памяти или как-нибудь ещё. Они часто приходили посмотреть на портреты прежних Хранителей и знали их всех, историю каждого офицера Старой Варии. Да и само понятие Старая Вария прилипло крепко, не отдерёшь. При этих людях Вария стала наиболее великой, её расцвет, Золотой век. Следующий босс не выделился великими деяниями, ему досталось спокойное время и мирная работа. Конечно, настолько мирная, какая может быть у отряда независимых убийц.       Каждый портрет – история, каждый портрет - человек, живший в этих стенах, каждый портрет - целая судьба. Мужчина в объёмной шляпе с отстранённым взглядом – Фран, один из двух хранителей тумана, самый молодой среди офицерского состава. Он покинул Варию последним, когда Фредерико сменил отца и набрал собственных хранителей, словно дожидаясь доказательства того, что он больше не нужен, что и история той прежней Варии давно и бесповоротно закончилась. Он оставался так долго, что Вильям даже смутно помнил его: порой Фран развлекал иллюзиями трёх старших, а в то время ещё единственных, внуков своего босса. Ушел он внезапно и тихо: просто однажды не спустился к завтраку. Его комнату нашли в идеальной чистоте и без единой личной вещи иллюзиониста. До сих пор до Вильяма порой доходят слухи о том, что Фран жив и появляется то в одной, то в другой части мира. Впрочем, кто знает, может и так, некоторые вовсе поговаривают, что иллюзионисты практически бессмертны. На втором портрете маленькая фигурка, закутанная в плащ. Тоже иллюзионист. Мармон. Он ушёл намного раньше, после снятия проклятья аркобалено, но временами показывался и помогал с выполнением некоторых миссий по старой дружбе за соответствующую плату. Потому как даже старая дружба была недостаточным аргументом для скидки.       Грозный усатый мужчина в коже и пирсинге - хранитель грозы, Леви-А-Тан. Был убит в своей тюремной камере, задушен во сне. Сутки спустя пришедшие на пересменку надзиратели не нашли ни одного живого человека. Все охранники и все заключенные были убиты столь быстро и жестоко, что тревогу поднять никто не успел. А уже вечером, в своём кабинете, застрелился заказчик этого убийства, глава средней по размеру семьи, решивший утвердиться за счет ослабления влияния враждебной группировки. Ведь, если члена семьи так запросто убивают, значит, семья слаба. Но обычные нормы и правила не действуют на Варию, точнее, не действовали на ту, Старую Варию. В своей предсмертной записке несчастный просил у Дона Вонголы для своей семьи, но даже Савада Тсунаёши не смог остановить Занзаса от продолжения кровавой расправы. Так на одну семью в Италии стало меньше и на одну ужасающую легенду больше. С тех пор никто не смел поднимать руку на Вонголу и Варию, в мире мафии умеют учиться на чужих ошибках.       Блондин в короне – Принц-Потрошитель, Бельфегор. Гений и маньяк. Он погиб на одиночной миссии, когда противник, видя безвыходность ситуации, взорвал всё здание вместе со всеми своими людьми. Самого мерзавца через месяц Скуало привёз из Мексики. В своём чемодане, нарезанным на кусочки. Это тоже одна из мрачных легенд окутывающих Старую Варию.       Пёстрый мужчина в очках - хранитель солнца, Луссурия. Он умер последним. Здесь, в особняке, в своей комнате. Просто устал однажды бороться с раком и выпил пачку снотворного. Занзас назвал его трусом.       От Старой Варии остались лишь двое.       Вильям замер перед последним портретом. Их двое. Молодые, опасные, сильные. Такими Вилли знает их только по фотографиям и редким видео, старым и засмотреным до дыр. Кажется, им здесь около тридцати. Брюнет в роскошном кресле, его поза нахальна, а взгляд словно наткнулся на кучу смердящих помоев, невесть как посмевших показаться пред его взором. Блондин стоит у его плеча, чуть ухмыляется, и от его ухмылки становится не по себе. Это взгляд хищника, почуявшего добычу, холодное презрение голодной акулы. Художник, писавший этот портрет, был определённо талантлив. Хотя, вряд ли остался в живых…       Вильям вошёл в просторную спальню, залитую утренним солнцем. На широкой двуспальной кровати лежал старик в кислородной маске. Даже сейчас его телосложение оставалось достаточно крепким, широкая грудь мерно вздымалась в такт дыханию, смуглая кожа была покрыта многочисленными шрамами. Старик спал.       А рядом с кроватью сидел другой старик, словно контрастное отражение первого, абсолютно другой. Светлые волосы, длинные, но уже довольно редкие и светлая кожа казались почти прозрачными, тонкими и сухими, мужчина весь словно был сделан из тонкой бумаги, шершавого пергамента. Всё лицо покрыто мелкими морщинками, узкое запястье, обтянутое кожей, казалось, и вовсе принадлежит скелету, второго попросту не было, Скуало уже давно не носил свои протезы, вполне обходясь в быту единственной рукой. На коленях его лежала книга в тёмном кожаном переплёте. Развитие электронных систем отнюдь не убило книги, как многие когда-то боялись. Книги стали роскошью для избранных и ценились теперь по-настоящему дорого. Печати удостаиваются лишь лучшие произведения мира, никто и не подумает переводить бумагу на дешёвую беллетристику, только истинное искусство достойно такого воплощения.       Вильям не разглядел названия, но на короткий миг ему стало любопытно, что же Скуало читал вслух Занзасу. – Как он сегодня? – Лучше. Всю ночь спал спокойно, даже не пришлось колоть снотворное.       У Вилли отлегло от сердца, день начинался с хороших новостей. Если дедушке стало лучше, значит, всё будет хорошо. Юноше было неловко и стыдно заходить в эту комнату, как бы сильно не любил он свою семью, но здесь он испытывал то странное чувство, что посещает многих рядом со стариками: стыд за свою молодость, своё здоровье. Вильям привык видеть своего деда сильным и непобедимым. Не таким, как сейчас.       Скуало чуть качнул головой: все мысли и чувства внука он читал по его лицу. Наивная молодость. – Вилли. – Юноша вздрогнул под пронзительным взглядом блеклых, но цепких серых глаз. – Вилли, в самом конце всегда становится лучше. Боль отпускает, а агония слабеет, ты ещё убедишься в этом и не раз.       Вильям потрясенно опустил глаза. В конце… Совсем скоро, уже почти пришло время. Он снова потеряет кого-то близкого. В горле засвербело. – Я… – Иди, работай и не беспокойся ни о чем. Я буду тут. Все уже попрощались, он уйдёт спокойно.       В уголках морщинистых губ дрожала слабая улыбка, наполненная грустью всего мира. Вильям увидел, что в пальцах своей единственной руки Скуало крутит небольшой черный цилиндрик. Алая помада, понял вдруг он, та самая, наверное, как символ. Чего? Чего-то, что принадлежало только двум старикам в этой комнате.       Вильям молча кивнул и вышел за дверь.       Рядом тот час оказался молодой ладно сложенный брюнет. – Что такое, Билли? – Тебя вызывают в главный штаб, Двенадцатому нужна помощь.       Вильям коротко кивнул и уверенно зашагал по коридору. Это уже не робкий омега, а Босс Варии, Вильям Вонгола.