Глава 8 (1).
4 апреля 2017 г., 23:28
Civil Twilight — How’m I Supposed to Die
— Как славно, что ты позвала меня, Гермиона, — проговорила Полумна своим звучным, тихим голосом, повернувшись к Гермионе и мечтательно ей улыбаясь. — Нам с тобой будет очень весело, правда? Гермиона, что все это время шла рядом, лишь растянула губы в вымученной улыбке — не слишком-то естественной. Было только раннее утро, и тусклые лучи осеннего солнца слабо освещали узкие, какие-то игрушечные улочки Хогсмида. На улицах практически никого не было, и у Гермионы было странное ощущение, будто вся деревушка кроме них спала. Впрочем, это было неудивительно — они с Полумной вышли еще до того, как большинство хогвартских учеников успели встать на завтрак. Гермиона намеренно попросила Полумну выйти пораньше — она не хотела видеть Гарри и Рона до своего ухода. К тому же, она боялась, что они все-таки навяжутся в Хогсмид с ней. Она пока была не готова с ними говорить. Не после того, что произошло вчера. Они вернулись через час — вернее, то, что прошел лишь час, выяснилось позже. У нее же было стойкое ощущение, будто она просидела в этой чертовой спальне полдня, дожидаясь их. Сперва она пыталась применить какое-нибудь заклинание, чтобы открыть дверь — было бы странно, если бы лучшая ученица Хогвартса не смогла найти подходящего заклятия. Но либо дело было в ее волнении, которое путало ее мысли, не позволяя выхватить из памяти нужные чары, либо в том, что она все-таки недооценивала магические способности друзей. Как бы там ни было, вскоре она оставила попытки выбраться из комнаты — опустилась на кровать и устало закрыла лицо руками. Ей все равно не удалось бы выйти — да и что бы она сделала? Они наверняка уже нашли Малфоя — а в этом случае у нее не было никакой возможности им помешать. Когда они, наконец, вернулись, первое, что она увидела — виноватый, какой-то пристыженный взгляд Гарри, а еще яркую отметину на скуле Рона — так, словно кто-то приложился к его лицу костяшками. Стоило ей подумать о том, кто мог оставить на лице Рона такую царапину, как все внутри нее сжалось в один тугой липкий комок. На губах беззвучным эхом застыл один-единственный вопрос. Что вы сделали? Но она не спросила — лишь смотрела на них бесконечно долгую секунду, переводя оцепенелый взгляд с одного бледного лица на другое, и ждала, пока они сами все расскажут. И вот тогда, подумала она, сразу после того, как она все выяснит, она разозлится и больше никогда с ними не заговорит. Но они продолжали молчать, втянув головы в плечи, и лишь смотрели куда-то ей под ноги. Наконец, она не выдержала — скрестила руки на груди и обвела их строгим взглядом. — Ну? — Собственный голос показался ей чужим, каким-то неестественным — со звонкими нотками нетерпения, от которых тут же захотелось скривиться. Она ненавидела себя за этот грубый, почти режущий тон, которым она на самом деле пыталась скрыть собственную панику, что уже неприятно копошилась где-то в желудке. Почему они молчат? Гарри в ответ на ее вопрос мрачно нахмурился и проговорил с явной неохотой: — Мы поговорили с ним. Они с ним поговорили. Гермиона не могла сказать, что не ожидала услышать именно такой ответ. В конце концов, она была не слепая — она отчетливо видела следы недавней ярости на лице Рона — и ярости чужой, что теперь неровной ссадиной краснела на его щеке. Она видела мрачный, какой-то слишком серьезный взгляд Гарри, моментально делавший его старше на несколько лет. Словно перед ней был не мальчик, а взрослый, потрепанный жизнью мужчина, все многочисленные шрамы которого теперь сквозили в радужке обычно лукавых, сияющих глаз. Да, Гермиона вполне ожидала услышать именно такой ответ. И все-таки ощутила, как от этих слов что-то внутри нее обреченно ухает вниз — падает прямо в желудок, смешиваясь с тягучим волнением и облепляя все внутри мерзкой пленкой. Она с силой поджала губы, пытаясь унять сердцебиение, что отдавалось в висках, и обратила на Гарри прямой, жесткий взгляд. Она хотела большего. Она хотела узнать, что они сделали с Малфоем. — Что он сказал? — таким же грубым, отрывистым голосом спросила она, все так же держа руки сложенными на груди — пытаясь унять дрожь, что так и норовила овладеть ее телом. Она вовсе не собиралась уступать — она не собиралась показывать собственное волнение. Не перед своими друзьями, которые наверняка списали бы это на ненормальную заботу об одном слизеринском хорьке. И оказались бы правы. Она нервно повела плечами и тряхнула головой. Такое вполне можно счесть предательством. И еще, пожалуй, безумием. Да, это слово наиболее подходило ситуации. Гарри не спешил ответить — стоял, прожигая хмурым взглядом пол. Она метнула свирепый взгляд на Рона — тот с точно таким же выражением смотрел прямо перед собой, то и дело сжимая и разжимая кулаки. Она с громким свистом выпустила воздух. Ей не нравилось это их молчание. Можно было подумать, будто Малфой сказал им что-то ужасное или совершенно неожиданное — что-то, что разом лишило их всей их решимости. И она очень сильно хотела узнать, что именно. Наконец, Гарри устало вздохнул и произнес бесцветным голосом: — Он сказал, что все это — по приказу Волан-де-Морта. Он замолк и снова устремил на Гермиону пустой взгляд. Ее бровь медленно поползла вверх, в то время как сама она внимательно, а теперь еще и чуточку озадаченно вглядывалась в его лицо — будто до последнего ожидая услышать от него что-нибудь еще. Но он, кажется, не собирался ничего больше добавлять — и тогда она заговорила сама: — Что? — Теперь в ее голосе явственно слышалась злость — она и сама почувствовала, как все внутри сжимается от этой бесконтрольной, с силой бьющей ей прямо в затылок ярости. — Вы заперли меня здесь и ушли на целый час лишь для того, чтобы узнать очевидный факт? Взгляд Гарри сделался жестче, и в его зеленых глазах появился укор. — Мы пытались понять, насколько серьезны его намерения. — Ну и как? Поняли? — Теперь в ее голосе было не просто раздражение — откровенный, сочащийся ядом сарказм вперемешку со злобой, которая уже скреблась где-то под ногтями, заставляя сжимать руки в кулаки и вонзать ногти в кожу ладоней. Они не послушали ее — решили поступить по-своему и заперли в спальне мальчиков, оставив ее одну почти на час, — и все ради чего? Ради того, чтобы в очередной раз доказать ее правоту? Чтобы убедиться, что так они ничего от Малфоя не добьются? Она раздраженно фыркнула. Она ведь изначально знала, что так будет — она пыталась им сказать, что они не смогут ничего с этим сделать. Никто бы не смог. Кроме, возможно, нее. Они ей не ответили. Вернее, ответили — выразительным молчанием, от которого все у нее внутри заклокотало от плохо сдерживаемого гнева. А еще — от желания тут же уйти, громко хлопнув за собой дверью. Не желаю вас видеть. Она тряхнула головой, прогоняя туман неприятных воспоминаний, и повернулась к Полумне. — Разумеется, Полумна, — сказала она, пытаясь вложить в свой голос как можно больше благодарности. Впрочем, она и так была ужасно ей признательна — меньше всего ей сейчас хотелось идти куда-то одной. — Спасибо, что согласилась пойти. — Тебе спасибо, что ты позвала меня, — ответила та, все так же ей улыбаясь. — Только меня немного удивляет, что Гарри и Рон не пошли с нами. При упоминании друзей и без того натянутая улыбка Гермионы совершенно рассыпалась, а сама она чуть болезненно нахмурила брови. — В последнее время у нас с ними немного напряженные отношения, — уклончиво сказала она, стараясь, чтобы это прозвучало как можно небрежнее — она не хотела, чтобы голос выдал ее настоящее состояние. Она не могла рассказать Полумне, почему она на самом деле не хотела говорить с друзьями. — Я же просила вас не ходить! Вы хоть когда-нибудь станете меня слушать? Ее голос был очень злым — а еще очень паническим. Она надеялась, что они спишут это на злость от того, что они поступили наперекор ей и ее словам — да еще и заперли, чтобы она никуда не смогла уйти. Судя по всему, так они и решили. — Мы не хотели тебя запирать, — виновато пробормотал Гарри — но уже через секунду в его глазах сверкнула злая решимость: — Но, опять же, что нам оставалось делать?! Сидеть и ждать, пока Малфой придумает другой способ тебя убить? — Посоветоваться со мной, например! — вкричала Гермиона возмущенно — она терпеть не могла говорить с ними так, но не могла себя остановить. — Или вы думали, что сможете решить все самостоятельно? То напряжение, которое она испытывала всю последнюю неделю, вылилось наружу, сливаясь с сухим, застрявшим где-то в горле волнением. Она устала от этой их заботы. Она устала от чувства вины. Она устала от неопределенности и неспособности понять, что именно с ней творится — что заставляет вести ее так. Мерлин, она так чертовски устала. Но откуда им было это знать? — Именно так мы и думаем, — вдруг решительно встрял Рон, и в его голосе зазвенела сталь. — Всяко лучше, чем жалеть и поощрять этого мерзавца! — Он презрительно скривился, и в его взгляде вдруг что-то блеснуло: — И вообще — какого черта, Гермиона? Ты даже не пытаешься нас в этом поддержать! У меня начинает складываться ощущение, будто ты вообще не на нашей стороне! Пораженная — тут же покрасневшая от ушей до кончиков волос, — Гермиона открыла было рот, чтобы одернуть Рона привычным назидательным тоном. «Не говори ерунды, Рональд — ты прекрасно знаешь, что я всегда на вашей стороне». Но с ее приоткрытых губ не слетело ни слова — лишь теплое облачко воздуха, что невидимой преградой повисло между ней и ее друзьями, стоило ей с мучительной четкостью осознать одну простую, ужасную истину. Она действительно была не на их стороне. Она пыталась удержать их не потому, что боялась за них — она сделала это, потому что боялась за него. И сказать, что это было чертовски, в высшей степени неправильно, было ничего не сказать. Она резко вздрогнула и чуть заметно нахмурилась. Полумна, заметив ее помрачневший вид, понимающе кивнула — она явно решила, что виной ее плохому настроению было расстройство от очередной ссоры с друзьями. Гермиона обреченно покачала головой. Если бы ты только знала, Полумна. — Это из-за того матча? — спросила та негромко, все так же пристально всматриваясь в ее лицо. — Из-за того, что Гриффиндор проиграл? Гермиона, явно не ожидавшая такого вопроса — пораженная тем, что Полумна оказалась такой проницательной, — в изумлении взглянула ей в лицо. Она ни с кем не говорила о своей ссоре с мальчиками после проигрыша Гриффиндора — не хотела, чтобы что-то напоминало ей о том случае. Однако Полумна, судя по всему, поняла все сама — Гермиона вспомнила, как та сидела с ними за столом, когда Гарри якобы подлил Рону Жидкую удачу. И как следила за матчем вместе с остальными учениками. И все равно это немного ее удивило. Увидев ее озадаченный вид, Полумна тихонько рассмеялась — а потом объяснила поспешно: — Не волнуйся, никто мне не говорил. Я сама догадалась — вы так много времени проводили вдали друг от друга. Для близких друзей это… нетипично немного. В ответ Гермиона лишь как-то неопределенно кивнула и быстро отвернулась. Она не собиралась ее переубеждать — не потому, что не доверяла или не считала ее подругой, но просто потому, что не хотела сейчас изливать кому-то душу. К тому же, она все равно не могла сказать ей правду. Она не могла сказать, что причина, по которой Гарри и Рона не было сейчас рядом — это потому что она все чаще стала ловить себя на мысли, что их присутствие угнетает ее. Их бесконечная, порой слишком навязчивая забота душила — стягивала сердце железными обручами, отчего вместо благодарности она чаще всего испытывала раздражение, а еще — болезненное чувство вины — за то, что не могла в полной мере ни принять, ни оценить их помощь. Потому что вместо желания укрыться под надежной защитой своих друзей испытывала совсем другое — более темное, совершенно необъяснимое желание, узнав о котором, Гарри и Рон наверняка сочли бы ее окончательно свихнувшейся. Она и сама бы себя такой сочла. Потому что она хотела — черт возьми, она хотела вновь испытать то странное, до одури волнующее чувство, когда обнимала Малфоя в ванной старост. Она вновь хотела ощутить тот жар, что от него исходил — почувствовать, как его сильное тело ломается под ее руками, которыми она так бездумно, так невыносимо отчаянно вжималась в его крепкую спину. Она еще слишком ярко помнила его прерывистое дыхание на своей макушке, от которого все внутри трепетало и плавилось, задевая нервы, а в голове растекался этот гудящий, опьяняющий жар — настолько сильный, что, казалось, еще немного, и у нее не выдержит сердце. А еще помнила его запах — свежий, чуть отдающий мятой. Такой же, как и сам Малфой — изысканный, какой-то совершенный ледяной. Восхитительный. Настолько, что хотелось еще раз вдохнуть, впустить его в себя — наполнить им каждую свою клетку. Она вздрогнула, чувствуя, как от этих воспоминаний заполошно бьется сердце под тканью свитера и легкой куртки. Неодобрительно покачала головой и досадливо нахмурила брови. Она точно сходила с ума.***
— Так что ты собираешься делать с Гарри и Роном? — спросила Полумна, глядя на нее со своим обычным задумчивым выражением и рассеянно поглаживая пальцами стакан. Они с Гермионой сидели за дальним столиком в «Трех метлах» и потягивали сливочное пиво, время от времени бросая взгляды на столы напротив — в кафе только-только начали стекаться ученики, и Гермиона почему-то боялась увидеть среди них знакомые взъерошенные макушки своих друзей. Было не исключено, что они все-таки решат прийти — вдруг кто-нибудь вздумает напасть на нее прямо на улице или, скажем, у двери в «Сладкое королевство». Она мысленно фыркнула и снова взглянула на Полумну, которая явно ждала ответа. Но Гермиона была слишком погружена в собственные мысли, чтобы услышать ее вопрос. Она чуть нахмурила брови. — Прости, ты что-то сказала? — Гарри и Рон, — повторила Полумна. — Ты собираешься с ними мириться? — А-а, ты об этом. — Гермиона облегченно выдохнула. На секунду она испугалась, что Полумна о чем-то подозревает — у нее был такой пристальный взгляд. Она опустила глаза и принялась рассеянно вертеть в руках свой стакан. — Если честно, я пока не уверена. Думаю, нам троим нужно немного… отдохнуть друг от друга. О, да, тут же услышала она мерзкий внутренний голос. Отдохни, пока однажды ночью они не обнаружат твой остывающий труп где-нибудь в старом туалете. Заткнись, со злостью сказала она этому голосу. Даже если бы ему снова предоставилась такая возможность, он не сделал бы этого. Он бы не убил человека. С чего ты так в этом уверена? Ни с чего. Я просто знаю. Я видела это. Он бы не смог. О, видела, значит. Может, скажешь, что и та книга была не от него? Он проклял Кэти Белл, если ты забыла. Невинная девушка лежит в больнице из-за него — человека, которого ты теперь так упорно защищаешь. Я не защищаю его. Тогда что ты делаешь? Я… я не знаю. Она медленно моргнула и перевела на Полумну оцепеневший взгляд. Та все это время пристально смотрела ей в лицо, и ее губы были все так же растянуты в печальной улыбке. Гермиона сморщила лоб болезненно, чувствуя, как этот слишком внимательный взгляд неприятно покалывает кожу ее лица. Почему вы все так смотрите? Почему вы смотрите так, будто что-то знаете обо мне? Она покачала головой, стряхивая с себя эти мысли, и снова устремила взгляд на Полумну — на этот раз умоляющий. Пожалуйста, помоги мне разобраться. Она знала, что Полумна ее услышит. Она всегда слышала. — Вы дружите уже шесть лет, и порой тебе кажется, что вы слишком хорошо знаете друг друга, — протянула Полумна своим тихим мечтательным голосом. — Тебе кажется, что они слишком опекают тебя, и что что без такой заботы было бы лучше — она ведь всегда к чему-то обязывает. Я знаю, — Полумна кивнула, — у меня с папой тоже так бывает. Но потом я вспоминаю, что у некоторых людей нет никого, кто мог бы о них позаботиться, и тогда мне становится грустно. У каждого должен быть кто-то, кто волнуется о нем — даже если порой это доставляет неудобство. Гермиона изумленно смотрела на Полумну все то время, что та говорила, и по мере того, как до нее доходил смысл этих слов, внутри нее все сильнее становилось чувство вины. Она даже не поблагодарила Гарри и Рона за то, что те так о ней беспокоились. Они ведь пошли к Малфою лишь из-за нее — из-за того, что он попытался ее убить. Разве она сама не поступила бы точно так же, узнав, что на жизнь ее лучшего друга кто-то покушается — да еще и заклятый враг, которого они ненавидели шесть лет и который, в свою очередь, точно так же ненавидел их? Она мысленно кивнула. Поступила бы. Более того — она уже так поступала. Однажды на третьем курсе, когда Гарри получил в подарок новую метлу, а она решила, что это от недруга, и пошла прямиком к МакГонагалл. Несмотря на то, что Гарри просил ее не ходить — и несмотря на то, что в конечном итоге он оказался прав. Они тогда поссорились, и Гермионе было плохо — по-настоящему плохо без тех, кто был рядом, кто поддерживал и оберегал ее с тех самых пор, как они впервые вступили в Хогвартс. А ведь не у всех, — она лишь теперь это осознала, — были такие друзья. И не у всех были близкие люди, которые могли помочь — направить на истинный путь, когда ты сбился с дороги, а мир вокруг тебя рушится. Что-то внутри нее болезненно сжалось от этой мысли, а сама она с силой стиснула челюсти, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомое сочувствие. У Малфоя не было никого, кто мог бы ему помочь. Его отец был в Азкабане, а его мать наверняка не могла сделать ничего для своего сына — в основном, потому, что это от него зависела ее жизнь, а не наоборот. Он был богат, аристократичен и умен, и у него, тем не менее, не было никого, к кому он мог бы обратиться в трудной ситуации. Все, что у него было — кучка глупых приспешников, которые не сделали бы для него ничего, не носи он эту древнюю чистокровную фамилию, — а еще ужасная, страшная ответственность, которая неподъемным грузом лежала на его плечах — тяжесть которой она почувствовала, когда он дрожал всем телом, вот-вот готовый рассыпаться под ее пальцами. Малфой был беднее ее. В каком-то смысле он был намного, в тысячу раз ее беднее. И, несомненно, он заслуживал сочувствия, хоть и она, возможно, была не самым подходящим человеком из тех, кто мог бы ему его дать — и от которого он ни за что бы это сочувствие не принял. Она решительно поджала губы, пытаясь справиться с эмоциями, что теперь жгли глаза и щекотали внутреннюю кожу век. Не всем повезло иметь таких друзей, какие были у нее. И как только она вернется в Хогвартс, она обязательно перед ними извинится — и больше никогда не станет упрекать их в том, что они просто попытались ей помочь. Она дрожащими пальцами поднесла стакан к губам — и лишь теперь заметила, что он пуст. — У меня кончилось сливочное пиво, — сказала она. А потом вдруг поспешно встала из-за стола. Она хотела воспользоваться этим как поводом отойти и привести свои мысли в порядок. — Пойду закажу еще. Тебе принести? — Она взглянула на Полумну — та как-то странно, растерянно моргнула и быстро взглянула на часы за спиной Гермионы, но уже через секунду вновь устремила взгляд на нее. — Да, пожалуйста, — пролепетала она, и Гермиона вздернула бровь, с любопытством на нее поглядывая. Полумна казалась какой-то странной — лицо было даже бледнее обычного, а в глубине прозрачных голубых глаз что-то лихорадочно блестело. Гермиона тревожно нахмурилась, подумав, что может значить эта перемена — однако тут же отмахнулась от этой мысли, ругая себе за чрезмерную подозрительность. За последние несколько недель она стала слишком нервной. Хотя не сказать, чтобы у нее совсем не было на это причин. Она кивнула Полумне. — Хорошо. Я вернусь через минуту. — С этими словами она развернулась и направилась к стойке. Как только она подошла, перед ней тут же материализовалась мадам Розмерта. — Чего желаешь, дорогая? — спросила женщина, расплываясь в широкой улыбке. — Два сливочных пива, пожалуйста, — попросила она. Хозяйка кафе кивнула и принялась исполнить заказ. Гермиона, тем временем, обернулась и стала разглядывать посетителей со скучающим видом, как вдруг… Все внутри оборвалось. Сердце застыло на секунду — а потом снова забилось, тяжело и глухо. Колотясь ударами прямо о ребра. Ее взгляд буквально прилип к грязному стеклу окна, а сама она глубоко, рвано вдохнула, стоило ей выхватить глазами белоснежный затылок молодого человека, что шел по улице напротив. Ее глаза широко распахнулись, а сама она жадно впилась глазами в высокую фигуру — скользнула взглядом по знакомому развороту широких плеч и на секунду остановилась на светлой макушке — а уже в следующий миг фигура исчезла, напоследок сверкнув чернотой своей мантии — так стремительно, словно ее и не было. Словно это был какой-то жуткий, слишком правдоподобный мираж, который подкинуло ей собственное воспаленное сознание. Она вдруг почувствовала, что слабеет — что ноги отказываются ее держать, а во всем теле появляется эта предательская слабость, липкой дрожью растекаясь по позвонкам. Все перед глазами поплыло, сделалось нечетким как раскаленный от костра воздух. В голове словно кто-то заколотил, забарабанил нещадно своими кулаками, вколачивая удары куда-то в виски, и она поспешно вцепилась пальцами в твердое дерево барной стойки, чтобы устоять на ногах. Ей же не могло показаться, правда? Она глубоко, отрывисто дышала, ожидая, пока волнение, что секунду назад грызло ее горло, исчезнет. Снова пристально вгляделась в окно — словно надеясь еще раз выхватить взглядом знакомую высокую фигуру и тем самым окончательно подтвердить собственные опасения. Но там никого не было — лишь унылая, безрадостная осень, что облепила улицы своей мутной серостью. Значительно легче ей от этого не стало. Однако уже через секунду она нахмурилась и решительно тряхнула волосами, прогоняя растерянность — твердо решив, что не станет поддаваться панике из-за какого-то видения. В конце концов, эта фигура за окном еще ничего не значила. В конце концов, ей вполне могло показаться — она ведь даже не видела толком его лица. Лишь светлые, безупречно уложенные гладкие волосы. Мало ли что могло ей привидеться в грязном окне кафе — к тому же, Малфой наверняка был не единственным обладателем светлых волос, который мог оказаться в Хогсмиде. Но если собственные глаза могли ее обмануть, то своему чутью она доверяла — а то буквально кричало ей, что это был он. Иначе почему еще она испытала знакомый трепет — этот неосознанный, липкий страх вперемешку с чем-то, чему она упрямо не хотела давать название, но что сопровождало ее всегда, когда он появлялся в поле ее зрения? Это чувство сделалось постоянным — оно преследовало ее подобно проклятию, которое он чуть на нее не наслал, и отравляло ее мысли — заставляло грубить друзьями и решительно отвергать их помощь. Она покачала головой. Как бы там ни было — кто бы ни прошел по противоположной улице, — она все равно теперь не узнает правды. Поэтому она испустила вздох и оторвала взгляд от окна. В голове все еще тяжело пульсировало, но она закусила нижнюю губу, прогоняя волнение. В конце концов, Малфой не заслуживал того, чтобы столько о нем думать. И тем более — так испуганно дергаться при мысли, что она может где-то его увидеть. Она вдруг задалась вопросом, с чего вдруг вообще так запаниковала. Мало ли что ему могло понадобиться в Хогсмиде. Вряд ли он пришел бы сюда, чтобы убить ее на глазах у всей деревни. Вряд ли бы ему хватило на это смелости. Она громко фыркнула и поджала губы, окончательно приходя в себя. Хватит с нее этой ерунды. — Твой заказ, милочка. Вырванная из вороха собственных мыслей приятным, успокаивающим голосом пожилой женщины, она снова сфокусировала взгляд на ней. — Спасибо. — Вежливо улыбнувшись и положив на стол несколько сиклей, она взяла два стакана и зашагала обратно к их с Полумной столику. Та, увидев ее, растянула губы в радостной улыбке. — О, ты принесла сливочное пиво, — проговорила Полумна, когда Гермиона поставила перед ней стакан. — Спасибо. Та лишь как-то неуверенно ей улыбнулась и села напротив, крепче обхватывая пальцами прохладное стекло. По какой-то непонятной причине ее руки чуть заметно дрожали — она ведь уже решила, что не станет придавать значения тому, что она увидела в окне, — и она досадливо покосилась на собственные ладони. Что, черт возьми, со мной происходит? Неужели я теперь никогда не смогу спокойно обо всем этом думать? Ответом на это ей стало тревожное чувство, что заскреблось в желудке при воспоминании о светлом затылке, мелькнувшем в окне кафе.***
Они просидели в «Трех метлах» еще около часа, болтая о всяких мелочах и старательно обходя тему ссор, слизеринцев, матчей по квиддичу и всего того, что могло бы испортить и без того не слишком радужное настроение двух подруг. День выдался довольно серым и пасмурным, и хоть на небе не было этих тяжелых густых туч, что непременно предвещали дождь, на улице было довольно холодно и мрачно, и от унылого настроения не спасала даже теплая обстановка всегда такого уютного кафе мадам Розмерты. Когда сливочное пиво было допито, и они встали из-за стола, чтобы уйти, Гермиона окинула внимательным взглядом стол, а затем и свой стул. Ее брови тут же сошлись на переносице в озадаченном выражении; Полумна это заметила. — Что-то не так? — спросила она, внимательно глядя на Гермиону. Та нахмурилась лишь сильнее. — Ничего, просто… — Она снова окинула взглядом стол. — Мне казалось, я оставляла перчатки на столе, а теперь их нигде нет. — Хмм… — Полумна нахмурилась и скользнула по Гермионе задумчивым взглядом. — А ты уверена, что брала их с собой? Кажется, утром на тебе их не было… Гермиона задумалась. Она совсем не помнила, что было утром — казалось, они просидели в «Трех метлах» весь день, а более ранние события как-то стерлись из памяти. Она удрученно покачала головой и вздохнула. — Ладно, пойдем. — Уверена, что они найдутся, — заверила ее Полумна, улыбнувшись. — А если нет, купим тебе новые. Я знаю одно отличное место, где можно купить прекрасные перчатки — мне это сказали мозгошмыги, хоть я и не люблю их слушать… Гермиона невесело усмехнулась и чуть покачала головой. Она становилась ужасно рассеянной. В последний раз окинув стол беглым взглядом, она вышла вслед за Полумной на улицу. — Вернемся в замок? — спросила Гермиона, останавливаясь у двери. Полумна чуть растерянно на нее взглянула. — Эм-м… — Она замялась. — Вообще-то, мне еще надо зайти в «Кабанью голову» — папа просил передать кое-что одному своему знакомому волшебнику… Он будет ждать меня через пятнадцать минут. — Она поспешила добавить: — Но ты возвращайся в Хогвартс, я вполне дойду сама… Гермиона улыбнулась и подняла руку, тем самым ее обрывая. — Я с удольствием схожу с тобой, Полумна, — сказала она, отчего та тут же расплылась в улыбке и легонько стиснула ее ладонь — ее руки были на удивление теплыми даже несмотря на неприятный, промозглый ветер. Гермиона чуть заметно нахмурилась: ее собственные ладони были холодными как лед. — Никак не привыкну, что друзья так поступают, — признала Полумна. — Спасибо. Гермиона широко ей улыбнулась. — Что ж, привыкай. И они вместе пошли к трактиру.***
— Вот мы и пришли, — сказала Полумна с какой-то неловкостью в голосе, когда они подошли к «Кабаньей голове». Гермионе показалось, что у нее очень странный, напряженный вид. Она чуть нахмурила брови. — Спасибо, что согласилась пойти со мной, но внутрь я, пожалуй, зайду одна. — Увидев вопросительный взгляд Гермионы, она поспешила объяснить: — Этот волшебник не очень любит новых людей, если верить папиным словам. Так что увидимся в Хогвартсе, я полагаю? Гермиона кивнула и внимательно заглянула ей в лицо. — Уверена, что мне не стоит тебя подождать? — Да-да. — Полумна быстро кивнула. — Я вполне дойду сама — к тому же, я не хочу, чтобы ты стояла тут и мерзла. — Она как-то неуверенно ей улыбнулась — Гермиона сказала бы, что улыбка вышла натянутой. Прямо как у нее этим утром. Складка на ее лбу сделалась глубже. Но она лишь вздохнула и произнесла: — Ладно, как скажешь. — Она улыбнулась и помахала ей рукой: — Тогда увидимся в школе. Полумна быстро кивнула. — Да. Увидимся… А потом вдруг порывисто шагнула к ней и крепко ее обняла. Гермиона, совершенно не ожидавшая этого объятия, изумленно распахнула глаза, но уже через секунду обняла Полумну в ответ. Та отпустила ее через секунду. — Удачи, Гермиона. И, окинув ее последним взглядом, поспешно скрылась за дверью. Озадаченная, Гермиона еще какое-то время постояла на пороге, задумчиво глядя ей вслед, но потом тряхнула головой и зашагала обратно в школу. Она прошла всего каких-то несколько метров, когда вдруг чья-то сильная, уверенная рука резко схватила ее за рукав и дернула в сторону — утягивая за собой в ближайший переулок. Она даже вскрикнуть не успела — ее рот тут же накрыла другая ладонь, и она ощутила, как ее тело прижимают к чему-то — нет, к кому-то, с ужасом поняла она, — не позволяя сделать даже вдох. Глаза широко, испуганно распахнулись, а сама она вперила застывший взгляд прямо перед собой, чувствуя, как бесконтрольный ужас стягивает легкие, ледяной змеей проникая под ребра — так, что оставалось лишь сдавленно замычать с каким-то мысленным отчаянием, пока в висках безумным жаром стучала кровь. Ей было страшно — по-настоящему, действительно страшно. Сердце как оголтелое колотилось под ребрами, норовя пробить собой грудную клетку и вырваться наружу, а сама она испуганным, каким-то остекленевшим взглядом вглядывалась в расплывавшийся перед глазами пейзаж, пытаясь сфокусировать взгляд хоть на чем-то — пытаясь зацепиться за что-нибудь, что помогло бы ей освободиться. Но она ничего не увидела — она не видела даже, чтобы поблизости был хоть кто-то из людей. Осознание этого — осознание того, что никто ей не поможет, — всей своей тяжестью обрушилось на плечи, вызывая ледяной, нервный озноб. В голове тяжело, больно запульсировало, а колени подогнулись так, что, казалось, вот-вот не выдержат веса ее тела, и она упадет прямо на голую, сырую землю. Она шире распахнула глаза и сделала глубокий, царапающий легкие вздох… Мерлин. Лучше бы она этого не делала. Потому что уже в следующую секунду чуть не упала от неожиданности и легкого головокружения, когда в нос ударил знакомый, тот самый запах — в примеси с дорогим, элегантным парфюмом, который она уже чувствовала день назад, когда вдыхала его носом — когда так бесстыдно прижималась к тому, кому он принадлежал. Малфой. От этой мысли — от этого имени, что ядовитой вспышкой мелькнуло в сознании, — ее чуть не снесло, чуть не раздавило волной самой противоречивых эмоций. В висках запульсировало лишь сильнее, жарче, а сама она ощутила, как внутри нее что-то рассыпается, раскалывается безвозвратно — кажется, это была ее воля. Тело обмякло как от какого-то немыслимого заклинания — кукольное, отчего-то готовое поддаться его хватке, реши он сильнее обхватить ее руками. И тогда она сделала то, чего не сделала бы никогда в жизни и ни при каких иных обстоятельствах, не будь ее разум так затуманен: она прикрыла глаза и судорожно — сама не понимая, что именно делает и зачем — втянула носом воздух, впуская в себя этот изысканный, обволакивающий запах, который, конечно, мог принадлежать лишь такому несносному и мерзкому ублюдку как Драко Малфой — и который тут же приятно щекотнул ноздри, заставляя плотнее закрыть глаза и почувствовать слабое жужжание в голове. Где-то в подкорке сознания тут же бешено заносилась мысль: Что ты делаешь? Ты должна попытаться вырваться, должна оттолкнуть его, а ты стоишь и позволяешь ему себя держать! Она мысленно кивнула с каким-то обреченным равнодушием. Да. Позволяю. Потому что — что-то ей подсказывало — вырываться все равно было бесполезно. И потому что она, наверное, в какой-то степени этого хотела. Хотела чувствовать чьи-то руки, удерживающие ее — хотела ощущать хоть какую-то опору, которая не дала бы ей сломаться, утонуть в собственных страхах — пусть даже если это будут руки Драко Малфоя. Просто она так чертовски устала за эти несколько недель. Устала прятаться, устала бороться с собственными сомнениями, устала испытывать чувство вины перед своими друзьями за то, что настолько не до конца была с ними откровенна. Ей лишь нужно было чуть-чуть передохнуть — совсем немного. Хотя бы на время освободиться от всего — от всех этих мыслей, что даже ночью удушливым, ядовитым облаком облепляли сознание — убивая даже быстрее, чем та книга, которую он так ловко ей подсунул. Она выдохнула ему в ладонь, все так же не размыкая век. Да, ей нужно было лишь немного отдохнуть. Просто постоять вот так, в кольце чьих-то сильных, надежных рук — пусть даже это не объятие вовсе, пусть даже это Малфой, что держит ее и что уже через секунду может начать ее душить. Ей плевать. Она сама подставит ему горло. Только еще одну-единственную минутку вот так, пожалуйста. Но проблема заключалась лишь в том, что у них не было ни секунды. — Заткнись и веди себя тихо, иначе я сверну тебе шею, ты поняла? — прорычал глухо куда-то ей в горло, едва не касаясь губами. Она чуть не задохнулась, когда рваный, обжигающе горячий выдох коснулся оголенной кожи, вызывая мучительную дрожь, что тут же поползла по позвоночнику — так, словно через нее пустили ток, — но вместо этого лишь затаила дыхание, испуганная — взятая врасплох собственными ощущениями. Она даже не сразу осознала, что именно он сказал — тепло его ладони поверх ее рта, ощущение его дыхания на ставшей вдруг слишком чувствительной коже сбивало с толку, путая мысли, отчего она могла лишь дышать, глубоко и рвано. И в тысячный, наверное, раз спрашивать себя — какого черта с ней творится? Мерлин, она не должна была всего этого чувствовать — это было настолько неправильно, что все внутри нее кричало протестующе, вопило во всю глотку, пытаясь вырваться и привести в чувство свою хозяйку. Но что она могла поделать, если он с такой силой прижимал ее к себе, не позволяя отодвинуться? Не позволяя уйти от этого запаха, который, казалось, был везде — проникал под кожу, лишая воли, стягивал мышцы ватной пленкой, отчего она и пошевелиться не могла? Лишь стояла, чувствуя, как кожа вокруг рта горит от его злых, горячих прикосновений, и желала, чтобы эта секунда длилась как можно дольше. Просто ей было так до безумия горячо под его ладонями. Горячо настолько, что хотелось умыться этим теплом, выпить его большими глотками — как тогда, когда она обнимала его в ванной старост, уткнувшись в его грудь носом. Теперь все было не так, конечно. Теперь в его голосе не было потерянности, от которой у нее дробились косточки — настолько больно было видеть это выражение отчаяния на его вечно надменном лице. Теперь он был почти самим собой. Почти тем самым Драко Малфоем, от которого, наверное, следовало бы держаться подальше. И который все еще ждал от нее ответа, и поэтому она быстро, уверенно кивнула. Я буду молчать, только отпусти. Я не хочу настолько сильно тебя чувствовать. Мне плохо. Но он не мог услышать ее мыслей, да она бы и не допустила. Лишь увидела боковым зрением, как он смотрит в ее лицо — прищуренным, каким-то слишком внимательным взглядом сканирует кожу. И с пугающей ясностью осознала, что сама она — всегда такая храбрая, такая острая на язык — под этим его взглядом даже вдохнуть не смеет. Он стоял так близко. Наверняка видел панику, что металась в глубине ее карих глаз. Оттого и не торопился ее отпускать — видимо, опасался, что она закричит, или же обдумывал, что делать дальше. Она почти мысленно фыркнула. Он мог хоть убить ее прямо сейчас — она бы и пикнуть не посмела. Она бы ничего не смогла сделать. И виной тому едва ли был ее испуг. Она не успела подумать, что это было — он уже в следующую секунду проговорил ей на ухо глухим, низким голосом, вызывая очередной приступ мурашечной дрожи, что прошила тело: — Идем. И чуть потянул ее назад, все так же не убирая ладони с ее рта. Она послушно попятилась, почему-то позволяя себя вести — почему-то даже не пытаясь помешать его рукам, которые довольно грубо держали ее тело и зажимали ей рот. Просто у нее внутри ничего уже не осталось — никакой воли вырваться. Ей было жарко от его рук, что касались ее, было мучительно плохо от его дыхания, дразнившего оголенную кожу, и она ничего не могла с этим сделать. Он словно был повсюду — его запах, его руки, его властный голос, который пронизывал ее до косточек, заставляя повиноваться, а еще — чувствовать себя отвратительной и виноватой за что-то. И, конечно, было его густое, осязаемое присутствие, которое с какого-то момента она начала чувствовать особенно остро. Словно в тело всадили датчик, и теперь он отдавался послушным гулом при малейшем его приближении — как тогда, в кафе. Когда он — теперь она точно знала, что это был он — прошел по улице напротив. Она чуть повернула голову, пытаясь понять, куда он ее ведет. Далеко впереди тянулся узкий проход, который вел обратно к «Кабаньей голове», а по обе стороны от них неровным строем высились острые крыши хогсмидских домов. Это был один из тех темных, неуютных переулков, где оказаться ей хотелось бы меньше всего. Она тяжело сглотнула, чувствуя, как горло уже стягивает знакомое волнение и мерзкой сухостью налипает на гланды, не позволяя даже дышать нормально — каждый вздох причинял царапающую боль. Она чуть заметно поморщилась и громко выдохнула ему в ладонь. Теплый. Наконец, он остановился, но не успела она высвободиться и вдохнуть в себя воздух, как он с силой толкнул ее к стене и снова зажал ей рот — сам же при этом сохраняя некоторую дистанцию. Она задохнулась ошарашенно, скованная, взятая врасплох этим внезапным порывом; глаза вновь широко, испуганно распахнулись, а сама она вперила взгляд в его лицо — растерянный, ни черта не понимающий взгляд. Что ты делаешь? И тут же резко втянула в себя воздух, с мысленным ужасом осознавая, что оно — это чувство — возвращается. Его лицо было так близко — всего в каких-то жалких сантиметрах от ее, — и теперь она даже могла различить крошечные морщинки, что скопились в уголках его рта — особенно в тот момент, когда он спросил: — Тебя кто-нибудь видел? — У него был грубый, чуточку хриплый от явного напряжения тон, и она как заколдованная с минуту лишь смотрела в его лицо — абсолютно, совершенно ничего не соображая. Не понимая даже, что именно он у нее спросил. Потому что. Он был чертовски, чересчур красив. Накинутый на голову капюшон — она лишь теперь заметила, что он был в плаще, — отбрасывал на лицо неровные, мрачные тени, которые придавали ему какой-то мистический, почти что потусторонний вид; из-под черной ткани тут и там выбивались непослушные светлые пряди, падая на гладкий высокий лоб и касаясь нахмуренной переносицы. Его глаза — серые, пронизывающе ледяные — были устремлены прямо на нее, и она тут же ощутила, как проваливается, вязнет в этом холодном, застывающем море, не чувствуя под собой никакой опоры — не видя ни единого шанса выплыть. Она вдруг спросила себя, как такое могло случиться — как она могла допустить, чтобы ей самой вдруг захотелось броситься в эту пропасть, что так чарующе раскрыла перед ней свою ледяную, ядовитую пасть? Она не знала. Чувствовала лишь, как от этого пронизывающего холода его глаз по ее собственному телу волнами расходится жар — а еще как больно, оглушающе больно бьется в грудной клетке сердце, вырывая из ее рта неровные, резкие вздохи и разбивая их прямо о его горячую ладонь. Это тянулось целую вечность — это ее молчание и его напряженное, колющее ребра ожидание. Так что она пошла дальше — и непроизвольно мазнула взглядом по его губам — теперь плотно сжатым, превратившимся в тонкую нить. И вдруг так захотелось протянуть руку и коснуться их кончиками пальцев — разгладить эту злую, неровную линию. Она тут же с силой закусила губу и болезненно нахмурила брови. Что это было сейчас? Это были не ее мысли. Гермионе Грейнджер — той, нормальной Гермионе Грейнджер, которой она была до всех этих безумных событий, — никогда бы в голову такое не пришло. Та Гермиона Грейнджер не стала бы обнимать, почти цепляться судорожно пальцами за того, кто шесть лет ее презирал, а теперь желал ей смерти. Та Гермиона Грейнджер не стала бы выгораживать его перед друзьями, чтобы только не допустить, не дать им рассказать обо всем этом Дамблдору. Та Гермиона Грейнджер не стала бы сейчас смотреть на Малфоя вот так — с беззастенчивой жадностью впитывая, поглощая те жалкие крохи тепла, что дарили его до ужаса злые, сильные пальцы. Она обреченно покачала головой. Что стало с той Гермионой Грейнджер? Ответа на это она не знала. И вспыхнула — растерянная, пристыженная, — а еще увидев злость, что лишь на секунду исказила его бледное лицо. — Отвечай, тебя кто-нибудь видел? — зло, нетерпеливо. Практически распарывая голосом кожу — столько в нем было густой, нескрываемой ярости. Это чуточку ее отрезвило. Уже в следующую секунду она тряхнула волосами, прогоняя наваждение, и уверенно мотнула головой: она ни с кем не столкнулась с тех пор, как рассталась с Полумной. — А теперь послушай, Грейнджер. — На этот раз он заговорил спокойнее, и его горячий выдох скользнул прямо по ее лицу — коснулся ресниц и кончика носа, опаляя кожу. Она вздрогнула, чувствуя, как шею сковывает знакомый жар, а на коже снова выступают эти горячие мурашки, но тут же упрямо нахмурила брови, отказываясь обращать на это внимание — заставляя себя сосредоточиться на его словах: — Я не собираюсь тебя убивать. Она застыла. Не собирается… что? И тут же изумленно, как-то слишком резко выдохнула, шире распахивая глаза и вновь пытаясь освободиться — он это почувствовал и лишь сильнее прижал ладонь к ее губам. — Ну-ну, не дергайся, — предупредил он холодно, сдвигая брови. Она против воли проследила за этим движением взглядом, отчего-то желая обвести эту суровую линию пальцами. — Отпущу, если пообещаешь вести себя тихо и не кричать. — Она стихла, вслушиваясь в его слова и глядя в его лицо — внимательно, изучающе. Пытаясь понять, всерьез ли он. — Ну, что? Будешь молчать? На этот раз она поняла. И быстро закивала, показывая, что будет — только бы поскорее отпустил. Он настороженно — очень медленно и будто бы опасаясь, что она сделает что-нибудь резкое, — отнял руку с ее лица и отступил. Холодный осенний воздух тут же обжег ее губы, стоило ему отстраниться, и она глубоко, отрывисто выдохнула, чувствуя ноющую боль в том самом месте, где еще секунду назад были его пальцы — а еще испытывая какое-то непонятное разочарование. Ощущать его рядом было по-странному… волнительно. Словно жар, что от него исходил, имел материальную, вполне осязаемую оболочку — стоит только протянуть руку, и дотронешься до его сухой, горячей стенки. Словно он был теплом, а она умирала от холода. Кожу лица полоснул резкий порыв ветра, и она вздрогнула всем телом — начинало заметно холодать, — но тут же нахмурилась и сердито поджала губы. Из-за этого дурацкого волнения — из-за того, что она вот уже несколько недель находилась в подвешенном состоянии — она совершенно разучилась мыслить здраво. Нужно было взять себя в руки, и как можно скорее. Она коснулась уголка рта кончиками пальцев и чуть заметно поморщилась, не сводя с него настороженного, все такого же опасливого взгляда. Чего ты боишься? И, главное, почему не боюсь я? — Если ты не собираешься меня убивать, — проговорила она глухим, неровным голосом, все так же медленно дыша и по-прежнему смотря на него, — тогда зачем мы здесь? Все происходившее было настолько странно, что она даже удивиться не успела — и разозлиться тоже. В голову тут же закралась неожиданная мысль, что все события последней недели каким-то образом связали их — словно между ними теперь был особый, только им известный секрет. Тут же разозлилась на себя за эту мысль — сильнее поджала губы, чуть ли не желая упереть руки в бока, как она делала зачастую, и сердито нахмурилась. Он же смотрел на нее мрачным, внимательным взглядом из-под сдвинутых бровей, и часть его лица была все так же скрыта тенью капюшона. Теперь его глаза казались почти что черными. Завораживающе темными. Словно в них плескалась сама бездна. В нее хотелось прыгнуть — в эту мертвую, заглатывающую темноту. Она снова вздрогнула. — Потому что если я не стану тебя убивать, — проговорил он низким, каким-то глухим голосом, — то это еще не значит, что ты не должна умереть. Она вновь застыла и вперила в него недоуменный взгляд. В каком смысле, должна умереть? Он же сам сказал ей минуту назад, что убивать не собирается — так что он теперь имел в виду? Она с нескрываемой тревогой покосилась на его лицо, чувствуя, как что-то внутри неприятно слипается от дурного предчувствия. Все это напоминало какой-то путаный, несуразный сон. И с каждой секундой ее в него затягивало все больше. Она произнесла осторожно: — Я не совсем понимаю, Малфой… В ответ он лишь смерил ее колючим взглядом. — И это мне говорит лучшая ученица школы? — он презрительно фыркнул — отчего она вспыхнула тут же, — и добавил, неприязненно скривив губы: — Как-то слабовато, Грейнджер. Она гневно сощурилась на этих словах, чувствуя, как привычное раздражение царапается о горло и приливает к щекам злым, непокорным румянцем — а еще оседает на дне золотисто-карей радужки, придавая темным глазам густой, лихорадочный блеск. Он был просто невыносим — даже в этом чертовом плаще, который оттенял его бледную кожу, делая его похожим на какого-то прекрасного призрака. Стоп. Прекрасного? Отлично, Грейнджер. Эта мысль лишь подстегнула ее ярость: — Если ты собираешься меня оскорблять… Он не дал ей договорить — резко, со свистом выдохнул и закатил глаза, отчего она прикусила язык: — Времени на это нет, — прошипел раздраженно, глядя на нее все так же исподлобья. А потом вдруг снова шагнул к ней. — Дай свою руку. Она испустила резкий, изумленный вздох и широко распахнула глаза. — Что? — Мерлин, — прорычал он, пронзив ее свирепым взглядом. Она ясно читала раздражение на его лице — столь сильное, что было странно, что он еще не применил к ней какое-нибудь заклинание — учитывая то, что поводов для этого было предостаточно. — Просто дай свою чертову руку, Грейнджер. — Даже не подумаю! — воскликнула она, тут же прижимая ладонь к груди в попытке защититься — как ребенок, подумала она с досадой. Он смотрел на нее прямым, ненавидящим взглядом, сжимая губы в тонкую нить, и на этот раз это почему-то совсем на нее не подействовало. Она лишь вздернула подбородок и упрямо тряхнула густой каштановой копной, жалея, что из-за своего невысокого роста не может смотреть на Малфоя сверху-вниз — так, как обычно смотрел на всех он. Но, судя по всему, его ее злость тоже не волновала. — Не будь дурой, черт тебя подери, — процедил сквозь плотно стиснутые зубы, явно пытаясь прожечь в ее лице дыру. У него уже кончалось терпение — он сжимал руки в кулаки с такой яростной силой, будто очень хотел сомкнуть их на ее горле. Гермиона сглотнула. Он всегда казался ей безэмоциональным — холодным как башни родного замка, что тянули к небу свои высокие, острые пики. И лишь теперь, спустя несколько недель она вдруг осознала, насколько живым он на самом деле был. Его злость полыхала, чуть ли не трескаясь в прохладном осеннем воздухе, и холода она больше не ощущала. Лишь столь же сильную ярость, что жгла ее собственные легкие и бешено стучала в висках. Она подняла на него непокорный взгляд. — Не будь? По-твоему, я должна беспрекословно делать все то, что ты мне говоришь? — Да, — процедил он. Она громко фыркнула. — С какой стати? — С такой, что я могу тебя спасти. В первую секунду она ничего не смогла на это сказать — лишь застыла и вперила в него удивленный взгляд широко распахнутых глаз. Ей не послышалось? Она тут же снова упрямо тряхнула головой. Неважно. Она не собиралась слепо верить всему, что он ей говорил — в конце концов, она еще не совсем лишилась рассудка. И поэтому прищурилась и сложила на груди руки: — Да, ну? — Она громко хмыкнула — а потом добавила язвительно: — А мне-то казалось, ты хотел меня убить. Он фыркнул, и его глаза гневно сверкнули, когда он произнес рычащим тоном: — Кто сказал, что сейчас не хочу? Она открыла было рот, готовая возмутиться — чувствуя, как злость все сильнее лижет ребра — и заговорила поспешно: — Малфой, я… Он не дал ей договорить — в его взгляде полыхнула такая чистая, неприкрытая ненависть, что она вздрогнула непроизвольно, тут же смолкая. Он с силой стиснул челюсти и нетерпеливо выдохнул — а потом еще раз, уже глубже, как если бы успокаивал себя. Медленно разжал кулаки и произнес нарочито спокойным голосом — пряча всю свою злость за старательно ровными интонациями: — Мы трансгрессируем. — Он не сводил с нее напряженного взгляда все то время, что говорил. — Вместе. — Последнее словно он выплюнул, брезгливо скривив губы. Она хотела оскорбиться от этой презрительной интонации — хотела сказать, что не хочет находиться в его компании точно так же, как и он, — но не успела. Губы неосознанно приоткрылись, стоило ей осознать смысл сказанного, а сама она округлила глаза и в удивлении на него уставилась: — Что? Он поморщился и процедил сквозь зубы: — Ты слышала, грязнокровка. — Не называй меня так, — прошипела она, чувствуя новый приступ ярости, которую совсем не хотелось сдерживать. — Я лишь пытаюсь понять, всерьез ли ты, или это какая-то очередная твоя глупая шутка. Он угрожающе двинулся на нее — отчего она снова испуганно вжалась спиной в стену. Теперь он почти нависал над ней, и она кожей ощущала злую силу, что горячей пульсацией исходила от его тела. Сметая мысли. Она рвано выдохнула. — По-твоему, то, что я сейчас вынужден находиться рядом с тобой, — снова зашипел, прибивая к стене ледяным, ненавидящим взглядом светлых глаз, — является достойным поводом для шутки? — Его голос был угрожающе низким, почти что рычащим, и она благоразумно удержалась от ответа. А еще с силой закусила губу, чувствуя, как смысл его слов постепенно въедается в сознание — горьковатым привкусом оседает на языке, вызывая желание сглотнуть, но зато разом прогоняя все то волнение, что она ощущала еще секунду назад. Это было даже к лучшему. Она снова смогла расправить плечи и поглядеть на него с сердитым достоинством — а еще оторваться от стены, возвращая себе прямую, решительную позу. — Между прочим, это не я, а ты, — она ткнула пальцем ему в грудь, — навязал мне свое сомнительное общество, — она прищурилась и гордо вздернула подбородок, складывая на груди руки, — так что я не вижу причин, по которым должна и дальше слушать этот бред. — Она воинственно тряхнула волосами и произнесла, глядя на него с решимостью во взгляде: — Я возвращаюсь в Хогвартс. Она говорила всерьез — она действительно собиралась уйти, оставив недоумевающего слизеринца позади и позволяя неуютному взгляду серых глаз колоть ей спину. И уже сделала шаг от стены — совершенно точно не желая больше ни секунды тратить на этот бессмысленный, пустой разговор, который лишь приводил в смятение ее и без того запутанные мысли и от которого по всему ее телу почему-то волнами расходился тянущий жар. Она не успела даже несколько шагов пройти — его пальцы с какой-то поразительной быстротой сомкнулись на ее руке чуть повыше локтя, наверняка до синяков впиваясь в кожу. Она рвано, горячо выдохнула, чуть ли не шипя сквозь зубы от этой хватки — от этих немилосердных прикосновений, что даже сквозь одежду впечатывали в ее кожу свои горящие следы. А уже через секунду вновь почувствовала спиной неровную каменную кладку стены, что уперлась ей куда-то в лопатки — заставляя чуть заметно поморщиться от холода, сковавшего затылок. Она мысленно застонала от отчаяния. Мерлин, что еще ему от нее было нужно? Она стиснула зубы и с силой дернулась в сторону, пытаясь уйти, сбросить с себя его пальцы. Малфой лишь сильнее сжал ее плечо — а уже в следующий миг перехватил ее вторую руку, которой она попыталась его оттолкнуть, и прижал к стене, больно стискивая узкое запястье. Она взвизгнула, когда его пальцы — такие чертовски горячие, Мерлин — впились в беззащитную кожу, лишая возможности пошевелиться. И уже через секунду застыла, с ужасом осознавая собственную ошибку. Теперь он оказался слишком близко — почти прижимался к ней всем телом, не давая ни руками пошевелить, ни хоть немного отодвинуться. Она испуганно втянула в себя воздух, чувствуя, как жар, что от него исходит, беспардонно проникает в ее собственное тело сквозь ткань ее легкой куртки. Мерлин, она не могла с этим справиться. Она так сильно чувствовала его — так остро ощущала его злость, что теперь острыми иглами впивалась в ее легкие. Она не могла дышать. Она предприняла еще одну отчаянную попытку освободиться, как-то вырваться из кольца его рук, что так безжалостно сейчас выдавливали из нее решимость — одним своим теплом, от которого так не хотелось отказываться. Отпусти меня. Ничего не вышло — он лишь сильнее сжал ее руки, словно наказывая за непокорность. — Чертова дура, хочешь умереть? — прошипел ей в лицо, угрожающе щурясь — вбивая этот свирепый взгляд прямо в ее переносицу. — Или думаешь, что твои безмозглые дружки тебе помогут? — Пусти меня! Он зло фыркнул и покачал головой. — Ничего они не сделают, грязнокровка — только время свое потратят. Что-то в этих словах — что-то в его голосе, когда он их произнес, — заставило ее вновь застыть — а еще приоткрыть губы в озадаченном выражении и снова внимательно всмотреться в его лицо, ища в нем ответы. В этой ледяной, невообразимо живой голубизне его глаз. — О чем это ты? Он мрачно хмыкнул. — О, разве твой драгоценный Потти не сказал тебе? — Складка на ее лбу стала глубже. Он сжал челюсти и раздраженно покачал головой. — Я — лишь одна из возможных попыток, Грейнджер. Ты в любом случае умрешь — от моих рук или нет. Так что успокой, мать твою, свое гребаное упрямство и подумай, от кого будет разумнее принять помощь. Она вдруг ощутила, как кожа на лбу натягивается, а мысли, что до этого бешеной стаей носились в голове, сбивая друг друга, замерзают, становясь тяжелыми и вязкими. Она закусила губу и беспомощно всмотрелась в его лицо. Вот как она себя чувствовала последние несколько недель. Беспомощной. Снова прокрутила в голове его слова — и тут же громко, недоверчиво фыркнула: — Предлагаешь мне помощь? Ты? И я должна в это поверить? В его глазах что-то угрожающе сверкнуло, и она закусила язык и снова вжалась затылком в стену — лишь бы быть подальше от его злых, пылающих глаз, что так настойчиво вколачивали в нее свой лед. — Есть варианты получше, грязнокровка? — Она вспыхнула, когда это слово с таким презрением слетело с его губ — с такой отвратительной легкостью. Нервно сглотнула, пытаясь проглотить знакомый болезненный ком, и с вызовом задрала подбородок. — Есть, вообще-то — не один ты умеешь пользоваться палочкой, Малфой. — Она постаралась не скривиться, вспомнив, где сейчас находились ее руки, и где — ее палочка: от заветного предмета ее отделяли как минимум его пальцы. Но он, кажется, не придал этому значения. Лишь усмехнулся так отвратительно самодовольно, отчего в ней тут же взметнулась ярость, и дернул бровью. — О, да что ты? Решила из себя храбрую построить? Валяй, Грейнджер — посмотрим, какой ты будешь отважной, когда однажды утром в твою спальню явится кто-нибудь из Пожирателей. На этих словах — слишком лицемерных даже для него — ее брови недоверчиво поползли вверх, а сама она уставилась на него в вопросительном выражении. Серьезно, Малфой? И это он говорит ей про Пожирателей? Это он — тот, кто сам носит на предплечье Метку, а недавно целился в нее своей палочкой, — пытается воззвать к ее здравому смыслу? Она громко, презрительно фыркнула — а еще, наконец, со злостью скинула его руки, высвобождаясь из этого плена. Он лишь скривился в ответ, сверля ее таким же яростным взглядом, и она выше вздернула подбородок и постаралась взглянуть на него сверху-вниз — так, словно их лица были на одном уровне. — А тебе-то что до этого, Малфой? Еще вчера ты сам пытался меня проклясть, а сегодня вдруг предлагаешь свою помощь? О, записка меня тронула, кстати, спасибо. — Ее голос буквально сочился сарказмом — он поморщился на последних словах, а потом раздраженно сжал губы и вперил в нее неприязненный взгляд. Она дернула уголком рта — то ли от ярости, то ли от какого-то странного удовлетворения. Как же, должно быть, она его бесила. Его глаза вдруг сузились, и в их блестящей серой глубине что-то блеснуло — вызов, подумала она. — Что-то не припомню, чтобы ты вчера так охотно сыпала любезностями, Грейнджер. Она тут же замолкла и пристыженно закусила губу, с ужасом чувствуя, как густой румянец облепляет лицо и касается шеи, обжигая кончики ушей. Она растерянно вгляделась в его лицо. Разумеется, на нем была эта мерзкая, чисто малфоевская ухмылка. Он просто решил припомнить ей ее вчерашнюю несдержанность, догадалась она. То, как она к нему прижалась, когда он не смог ее убить. Она раздраженно нахмурила брови. Будто только она вчера показала свою слабость. Будто только ей было нужно это объятие. От этой мысли ее глаза зло, угрожающе сузились, а сама она поджала губы, заставляя себя посмотреть ему в лицо с вызовом в глазах. Черта-с-два ты дождешься от меня смущения, мерзавец. — Что-то не припомню, чтобы ты вчера был таким решительным, Малфой. Он поморщился и закатил глаза. — Только не обольщайся, Грейнджер — я не для тебя это делаю. Она фыркнула, чувствуя, как ярость снова подступает к горлу горячим комом — прогоняя тот холод, что засел глубоко внутри. — Надо быть последней дурой, чтобы всерьез верить, что ты способен хоть на что-то ради кого-то еще, а не ради себя самого. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он лишь смотрел на нее — пристально, долго. Хотелось съежиться под его взглядом, но она лишь чуточку нервно повела плечами и застыла, упрямо выдерживая его взгляд. Я такая же сильная, как и ты. — В этом ты права, Грейнджер, — наконец, ответил он, посерьезнев. В голосе больше не было ни злобы, ни отвратительной насмешки — лишь густая, царапающая слух неприязнь. — Я действительно делаю все это ради себя. Но если бы ты думала мозгами, а не своей чертовой гордыней, то поняла бы, что это может помочь и тебе, так что куда разумнее было бы воспользоваться тем, что я предлагаю, а не строить из себя недотрогу. Она сложила на груди руки и окинула его прищуренным взглядом. — И что же ты предлагаешь? Он скрежетнул зубами и процедил нетерпеливо: — Я уже сказал. Трансгрессировать. Она громко фыркнула. — И куда же, интересно? — В одно место. Она раздраженно закатила глаза. — О, спасибо за прояснение. Он хмыкнул. — Всегда пожалуйста, грязнокровка. Она поджала губы и всмотрелась в его лицо — и не увидела на нем ни искренней злобы, ни его привычной заносчивости. Лишь явное нетерпение — а еще волнение, что было скрыто под маской его излюбленного, раздражающего высокомерия. Он продолжал называть ее этим словом, но его голос звучал так глухо, когда он его произносил — словно на автомате, словно это была какая-то старая, заевшая пластинка, в которую он никакого смысла не вкладывал. Он будто испытывал неосознанное желание даже теперь, вот в таких вот ненормальных обстоятельствах сохранить то привычное и надежное, что еще между ними было — даже если это будут взаимные оскорбления. Она чуть сощурилась и покачала головой. Думаешь, я не вижу, какой ты на самом деле? Думаешь, меня волнует, что произносят твои губы, когда твои глаза смотрят вот так? Она поспешила отбросить эти мысли. — Ну уж нет. — Решительно тряхнула головой, отчего он почти зарычал сквозь плотно стиснутые зубы. — Это очень опасно. И, что еще хуже, это прямое нарушение школьных правил. — Я — Пожиратель смерти, Грейнджер. Плевать мне на правила. Она искренне понадеялась, что он не заметил, как ее передернуло на этих словах. И тут же поспешила ответить: — Зато мне не плевать. К тому же, за это вполне могут посадить. Не знаю, как ты, Малфой, а я не хочу провести остаток своих дней в Азкабане. В его глазах снова что-то вспыхнуло — быстро, почти незаметно, — и она вдруг почувствовала, как горит кожа ее лица от его мрачного, угрожающего взгляда. — О, по-твоему, попасть в руки Беллатрисы будет лучше? Она смутилась на секунду. — Нет, но… — Или, может, думаешь, что он с такими как ты каждое воскресенье сливочное пиво пьет в «Трех метлах»? Она нахмурилась и подняла на него чуточку надменный взгляд. — Я этого не говорила. Я лишь имею в виду, что если нас поймают, все закончится куда более печальным образом. — Нас не поймают, — с нажимом произнес он — с каждой секундой все больше теряя терпение, она это чувствовала. Однако и остановить поток колких фраз, что уже жгли ей язык, рвясь наружу, тоже не могла. — И с чего же ты это взял? — С того, что я — потомок древнего аристократического рода, если ты вдруг забыла. — Она закатила глаза, когда он чуть дернул уголком рта в самодовольной ухмылке. — Малфои имеют особые привилегии во многих областях магии. Она скептично вздернула бровь и сложила руки на груди. — Это же ложь — я читала об этом в… Он нетерпеливо зарычал. — Ох, закрой уже свой чертов рот, Грейнджер. Даже если нас поймают — чего не произойдет, — тебе-то что переживать? Дамблдор быстренько подсуетится, и тебя оправдают — а вот меня приговорят к пожизненному заключению или к поцелую за незаконную трансгрессию и попытку убить грязнокровку... — Но… — …что тебе только на руку. Подумай, от скольких проблем тебя это избавит, Грейнджер — как минимум от одного человека, который пытался тебя убить. Она покачала головой, болезненно хмуря брови и глядя на него с откровенно недоверчивым видом. А потом вдруг подозрительно сощурилась. — Постой-ка — откуда мне знать, что если я соглашусь, то ты не выпустишь меня в процессе трансгрессии специально, чтобы меня расщепило? Он зло сверкнул глазами и стиснул челюсти, отчего под бледной кожей тут же заплясали желваки. — Знаешь, для лучшей волшебницы своего поколения ты бываешь на удивление глупа. — Она вспыхнула и гневно сощурилась в ответ на это замечание — даже не заметив комплимент, что он против воли произнес. Он не дал ей ответить: — Я же сказал, что не стану тебя убивать. В чем твоя проблема? — У меня нет никаких проблем, Малфой, — ответила она. — Я просто тебе не доверяю. Он ухмыльнулся на этих словах. — Мне или все-таки себе, Грейнджер? Она открыла было рот, чтобы спросить, что это значит, как вдруг ухмылка сошла с его лица, а сам он замолк, глядя словно куда-то сквозь нее. Она озадаченно нахмурилась, пытаясь разгадать причину этой внезапной перемены. — Малфой, чт… — Т-ш-ш. — Он приложил палец к губам, а потом вдруг повернул голову в сторону — туда, где переулок заканчивался и где виднелась крыша «Кабаньей головы». Ощущая еще большую растерянность, она тоже взглянула туда. И округлила глаза от удивления, стоило ей увидеть многочисленные головы людей, что бежали куда-то вперед, мимо трактира. Она вновь повернулась к Малфою и вперила в него вопросительный взгляд, как бы спрашивая, что все это значит — и вдруг увидела удовлетворенную ухмылку на его губах. — Поздравляю, Грейнджер — ты только что умерла. Что? Она почувствовала, как ее брови ползут вверх в недоуменном выражении, а глаза резко, широко распахиваются. Она непонимающе моргнула, все так же глядя на него; он продолжал ухмыляться, откровенно наслаждаясь ее растерянностью. Ее же вся эта ситуация совершенно не забавляла — она тут же нахмурилась, чувствуя, как резко холодеют ее ладони. — Малфой, что… Он не дал ей договорить — произнес с нажимом: — Хватит вопросов, пора. — А потом резко схватил ее за руку, и уже в следующую секунду они с громким хлопком исчезли.
